Плененная Иудея. Мгновения чужого времени (сборник) Склярук Лариса

Сквозь маленькое зарешеченное окошко пробился слабый свет, и Яэль наконец разглядела девушку. Худенькая незнакомка с бледным, смертельно уставшим лицом, на котором, казалось, остались только огромные черные глаза. Темные волосы сбившимися, не расчесанными прядками свисали на плечи.

– Я Анна. Анна из Варшавы. Мы… – Но тут ее перебили и отвлекли измученные голоса других женщин, стоящих в вагоне.

– Стоим. Приехали, наверное, – задумчиво проговорили из угла; лица говорившей не было видно.

– Крики. Вы слышите крики? – испуганно раздалось за спиной девушек.

– Подходят.

– Где мы?

– Скорей бы. Умираю. Хоть глоток воды.

– Куда нас привезли? Вы знаете, куда нас привезли? Куда нас привезли? Что же с нами будет? – истерически взвизгивала стоящая рядом с Анной полная женщина невысокого роста со сбитой набок прической.

Это все, что могла разглядеть со своего места Яэль. Лица остальных терялись в темноте неосвещенного вагона. Кто-то тихо заплакал, кто-то зарыдал навзрыд.

«Что же с нами будет?» – с замиранием сердца спрашивала себя каждая несчастная в вагоне.

Дверь товарного вагона резко и со стуком отъехала в сторону. В вагон ворвался ослепляющий свет прожекторов, устрашающий лай рвущихся с поводков собак, пугающие до дрожи выкрики резких немецких команд.

Судорожно открывая рты, как выброшенные на берег рыбы, женщины втягивали в себя сырой холодный ночной воздух. Какие-то люди, одетые в полосатые одежды, стали тащить женщин из вагона, для убедительности помогая себе дубинками.

Пол вагона находился высоко над платформой, и Яэль, с трудом спрыгнув вниз, упала и больно ударила ногу. Но ей не дали даже погладить больное место. Крики, толчки, удары дубинками погнали ее вперед. В спину толкали и напирали бегущие сзади. Рядом, задыхаясь, спешила Анна, стараясь не отстать, иногда хватая растерянную Яэль за руку.

В этой толчее Яэль выделяла только лицо Анны, все остальные лица сливались в одно безумное лицо с вытаращенными от испуга глазами, с раскрытым, исходящим криком ртом.

– Где я? Где я? – шептала на бегу Яэль. Этот вопрос ни к кому не относился, его никто не слушал, да и не слышал. Несколько раз она пыталась остановиться, оглядеться, спросить, закричать, но ее тут же толкали, гнали вперед, как и всех остальных.

У нее замирало и обрывалось сердце от необъяснимого жуткого страха. Она пыталась и не могла вспомнить, как с радостной израильской улицы, залитой теплом и светом, она очутилась здесь, в ночи, в толпе обезумевших людей, которых гнали вперед, словно стадо животных. Девушка дрожала как в лихорадке. И вдруг она поняла.

– Это же телевизионный розыгрыш, – закричала она, стараясь перекричать остальных, – ну да иначе и быть не может. Где же камеры? – И засмеялась, увидев при этом, что Анна быстро и странно взглянула на нее.

– Какие камеры?

– Как – какие? Телевизионные, конечно. Но гадкий, гадкий розыгрыш. Я буду жаловаться. Я подам жалобу в суд.

На ее слова не обращали внимания. И только Анна с сожалением несколько раз посмотрела, решив, что Яэль не выдержала напряжения минуты и стала заговариваться.

Крик, плач, визг, лай. Колонна остановилась. Женщинам начали стричь волосы. Увидев это, Яэль на мгновение остолбенела, затем бросилась из колонны.

– Куда ты, куда? – закричала Анна. – Убьют, собаками затравят.

– Не имеют права. Я свободный человек. Я израильтянка, – высокомерно крикнула Яэль. Но она не успела выскочить из толпы, за порядком хорошо следили.

«Запрещено», – свистнула трость.

Яэль вскрикнула, споткнулась, упала. Двое полосатых схватили ее, и, как она ни старалась вырваться, как ни кричала, что она израильтянка и живет в демократической стране, ничего не помогло. Она успела обратить внимание, что все одетые в полосатое надсмотрщики странно равнодушно, безучастно скользят по лицам женщин, словно стараясь ни за что не зацепиться взглядом, не взглянуть в глаза, ничего не запомнить.

Безжалостно и грубо стали стричь ее чудесные огненные волосы. Они падали яркими волнами на цементный пол, смешиваясь с черными, каштановыми, белокурыми волосами. Яэль рвалась и сопротивлялась только до первой пряди. Увидев эту первую упавшую к ногам прядь, она словно потеряла силы сопротивляться и зарыдала навзрыд. Слезы текли горькими крупными каплями, и волосы, слетая с головы, прилипали к губам, щекам, кололи шею и грудь. Все кончено. Яэль от пустили.

На секунду оставшись одна, она со страхом, трясущимися руками прикоснулась к голове, и руки не узнали ее, наткнувшись вместо привычной шелковой волны на какую-то чужую противную колючесть. Потеря роскошных волос была для девушки почти равносильна смерти.

– Анна! – захлебываясь слезами, закричала она, почувствовав жгучую необходимость увидеть хоть одно знакомое лицо.

Теперь она поняла, почему Анна так старалась держаться с ней рядом. И как невыносимо тяжело быть одной. Но все стоящие впереди женщины были с пугающе одинаковыми голыми черепами, чужие и незнакомые.

– Анна, – всхлипнула Яэль в страхе, что потеряла уже и эту девушку.

К ней метнулась худая незнакомка с вытянутым продолговатым черепом и большими темными затравленными глазами. Лишь по глазам они узнали друг друга и, запоминая новый облик, встали рядом, держась за руки.

– Где я? Где я? – опять зашептала Яэль, но их погнали дальше к цементному домику. Последовал приказ «Раздеваться».

Опешив, женщины застыли на месте. Как раздеваться? Перед мужчинами? Потешаясь над их еще не потерянной стыдливостью, дюжий полицай с молодым гладким наглым лицом схватил стоящую возле него девушку и стал срывать с нее одежду, не обращая внимания на плач. Увидев это, все начали раздеваться.

Яэль сняла шорты, кофточку. Аккуратно сложила их на свои босоножки. Осталась в кружевном шелковом белье.

– Все снимать. Душ, – рванул с нее бюстгальтер надсмотрщик в полосатой форме, и она с удивлением увидела в его глазах что-то похожее на ненависть. Он словно торопился быстрее закончить процедуру, не хотел думать, в чем он участвует, и ненавидел тех, кому был вынужден причинять боль.

Тоненькая, стройная, с белым гладким юным телом, Яэль потрясенно стояла, даже не закрываясь руками, как это обычно делают женщины, среди толпы раздетых женщин. Совсем молодых и постарше, с кожей разных оттенков, худеньких, с фигурой мальчишек, и полных, с широкими бедрами и тяжелыми грудями. Все они, раздеваясь, копошились, напоминая не людей, насекомых – своими гладкими головами, голыми телами, двигающимися руками, ногами.

И оттого, что и она была частью этого клубка человеческих тел, Яэль неожиданно затошнило, все поплыло перед глазами. Ей показалось, что она уже где-то все это видела. Ей стало страшно.

Стоя босыми ногами на цементном полу душевой, Яэль увидела в небольшое окошечко, как подошедший мужчина повернул кран, и на них сверху обрушились жесткие струи холодной воды. Мылись без мыла, полотенец также не было. При выходе дали старую лагерную одежду.

После нервных криков о розыгрыше и горьких слез по поводу потери волос Яэль впала в какое-то оцепенение. Она молча натягивала на мокрое тело заношенные вещи, и, хотя они пахли дезинфекцией, ей все равно чудился запах чужого пота. Старая грубая ткань противно прилипала к влажной коже. На платье, сшитом просторным мешком, чередовались две полоски – белая и синяя. На левой груди и правом рукаве были нашиты желтые треугольники, объясняющие всем, что она еврейка.

В полосатом платье, в стоптанных, больших по размеру, задубелых внутри и снаружи башмаках, которые соскакивали при ходьбе и тут же натерли нежную кожу ног, с остриженной колючей головой, повязанной белой косынкой, Яэль уже не чувствовала себя той прежней, юной, хорошенькой. Обожженное дезинфицирующим раствором тело горело, но еще тяжелее были перенесенные издевательства и унижения. Она уже не шептала вопросы, у нее не было сил спрашивать и не было ни минуты обдумать свое положение. В голове пробегали несвязные мысли, но ни одна из них не оформилась до конца.

Выстроенные рядами по пять человек, они подошли к высоким решетчатым воротам. За ними шла широкая улица, вдоль которой стояли аккуратные двухэтажные дома из красного кирпича. Высокие деревья успокаивающе, словно в парке, шелестели мокрыми после дождя пожелтевшими осенними листьями. Кое-где виднелись клумбы с цветами. И только неприятный запах гари, странно осаждаясь в горле, портил эту почти идиллическую картину. Над воротами шла надпись по-немецки.

– Труд освобождает, – перевела Анна и вся словно застыла.

– Что это за место? – спросила Яэль.

– Крепись, Яэль. Это Аушвиц.

– Что ты хочешь сказать, что это концлагерь? – удивленно прошептала Яэль.

Анна утвердительно кивнула.

– Никак не могу понять. Может, это съемки фильма? – Она с надеждой на положительный ответ заглянула Анне в глаза и, не найдя в них подтверждения своим словам, все же возмущенно закончила: – Разве я давала разрешение? Я не хочу участвовать. Я хочу уйти.

Анна устало молчала. Яэль хотела выйти из ряда, но она уже помнила, как ее схватили, и она не решилась.

Вдруг совершенно безумная, ирреальная мысль мелькнула у нее. От этой мысли у девушки на мгновение остановилось дыхание, безмерно расширились серо-зеленые глаза, и, повернув голову к Анне, она, с трудом сглотнув комок в горле, прошептала:

– Какой сейчас год?

– Сорок второй, – меланхолично ответила Анна, думая о чем-то своем.

Ответ Анны словно ударил Яэль по щекам.

– Тысяча девятьсот сорок второй? – еле слышно уточнила Яэль.

Анна кивнула, она уже привыкла к странным вопросам и поведению девушки.

– Но этого не может быть, – убежденно произнесла Яэль и покачала головой, – этого просто не может быть! Не может быть!

При этом она вглядывалась в лицо Анны, пытаясь найти хоть малейшее свидетельство несерьезности происходящего. Но не находила. Перед ней было бесконечно измученное лицо с темными кругами под печальными глазами – и никаких следов розыгрыша.

Колонну развернули, и Яэль увидела немецкого офицера в серой отглаженной форме. Широкие галифе заправлены в начищенные до блеска сапоги, на фуражке эмблема мертвой головы – знак СС. Постукивая хлыстом по голенищу сапога, офицер прошел вдоль рядов, затем остановился и начал говорить. В званиях немецкой армии Яэль не разбиралась, но по отношению к нему других офицеров, вооруженных автоматами солдат, надсмотрщиков в полосатой одежде с дубинками в руках поняла, что этот человек обладает большой властью.

– Начальник лагеря, – уважительно объяснил стоящий чуть поодаль надсмотрщик-капо с сытым лицом и безжалостными глазами, ни к кому конкретно не обращаясь. На его полосатой одежде узника были нашиты зеленые треугольники – знак того, что он из уголовников, а черная повязка на рукаве объясняла, что он занят в лагере административной работой.

Оглядев стоящих перед ним замерших людей высокомерным брезгливым взглядом, начальник лагеря заговорил, и его краткая речь повергла всех в шок. Он говорил громко, весомо и медленно чеканя слова, каждым словом лишая прибывших узников всякой надежды на жизнь:

– Вы приехали сюда не в санаторий, а в концентрационный лагерь, из которого только один выход. – Начальник лагеря сделал паузу и жестко закончил: – Через трубу! Если это кому-то не нравится, может хоть сейчас броситься на проволоку. Если в эшелоне есть евреи, то они не имеют права жить больше двух недель. Если ксендзы, то им дается один месяц, остальным – три месяца.

Конец этой первой страшной ночи женщины провели уже в бараке. Когда новеньких ввели в барак, Яэль увидела трехъярусные деревянные нары, уходящие двумя рядами в глубину помещения, ощутила тяжелый запах сырости, пота, менструаций, болезней, грязных тел сотен людей.

– Быстро лечь, – приказала Магда, старшая по бараку, рослая, неопределенного возраста женщина с крепким жилистым телом, светлыми волосами и выцветшими голубыми глазами. Нашитая на ее одежде буква «P» указывала на то, что она родом из Польши.

Анна послушно прошла вперед и, согнувшись, присела на одну из ближайших свободных коек. На каждой койке спало по шесть человек. На шесть человек было два одеяла, а потому спать надо было тесно прижавшись к друг другу.

– Иди сюда, Яэль, – позвала Анна подругу, но та замерла у порога, потрясенная увиденным, и замотала головой:

– Нет, нет. Я не должна быть здесь.

– Никто не должен, – мрачно глядя на девушку, сказала Магда.

– Но я из другого времени…

Она не успела договорить и объяснить, прерванная грубым окриком Магды:

– Заткнись! Двадцать пять ударов за крики после отбоя. – И, рванув Яэль за руку, Магда протолкнула ее вперед. – Не будешь выполнять – пойдешь в «газ»! Поняла?

Сдерживая обиженные слезы, с трясущимися по-детски губами, с трудом превозмогая брезгливость, бочком, бочком Яэль прилегла рядом с Анной.

Солома в матрасе, на котором они лежали, давно перетерлась в труху, и лежать было очень жестко. Деревянные серые стояки нар источали мерзкий запах старой пепельницы. В дальней полутьме барака тихо, но безостановочно плакала женщина. Ее плач, больше похожий на скулеж больного щенка, наполнял душу невыносимой тоской. Барак был полон звуков. Люди во сне стонали, кашляли, кряхтели.

Но теперь, предоставленная самой себе, Яэль могла хотя бы размышлять и обдумать произошедшее.

«Что же все-таки произошло? Как я могла попасть почти на семьдесят лет назад из современного Израиля в нацистскую Германию? Если это не розыгрыш, не съемки фильма, то тогда, наверное, я сплю».

И, как все сомневающиеся в реальности, Яэль ущипнула себя за ногу. Впрочем, в этой, уже ставшей классической, проверке не было особой необходимости. Плечо и так болело от удара хлыстом, кожа продолжала гореть от дезинфекции, стриженая голова непривычно мерзла и колола руку, когда девушка до нее дотрагивалась. Но сильнее физической боли были унижения, растоптанное человеческое достоинство, превращение ее из свободного человека в бессловесную тварь, не нужнее мухи, и душа ее нескончаемо ныла, исцарапанная издевательствами.

«Итак, я не сплю, – продолжала размышлять девушка, – все реально, даже слишком реально. Я потеряла сознание и очнулась уже здесь. Но почему я потеряла сознание? Никогда со мной этого не случалось. Вспомню все по порядку. Беня купил мне кольцо. Мы вышли из лавки. Все было как всегда. Я надела кольцо на палец, оно красиво сверкнуло на солнце. Потом мне показалось, что из глубины камня на меня кто-то смотрит, я хотела всмотреться и дальше ничего не помню. Темнота. Да, было так. Может, все дело в кольце? Действительно оно какое-то необычное. После того, что произошло, я могу поверить всему».

Яэль машинально провела ладонью по левой руке и с изумлением поняла, что кольцо до сих пор надето на палец. Отняли все: одежду, украшения, волосы, имя, оставив лишь номер на предплечье. И тут оказывается, что кольцо еще на пальце.

Яэль попыталась кольцо снять, но оно словно вросло в кожу. Снять его не было никакой возможности. Яэль крутила его, слюнявила палец, опять крутила. Бесполезно.

– Поспи, – услышала она тихий шепот Анны у своего уха, почувствовала, как та обняла ее своей худенькой рукой.

От тела Анны исходило приятное, успокаивающее тепло, и Яэль замерла, благодарная ее словам, тому, что она вообще есть, здесь рядом. Из глаз Яэль беззвучно потекли слезы, стекая по щекам, капали на драное подобие подушки. Она плакала и плакала и не заметила, как задремала.

Пробуждение было ужасным. Их подняли в пять часов утра и погнали строиться на аппельплац. Пересчитывали всех узников. И это тянулось нескончаемо долго. Иногда Яэль казалось, что она не достоит до конца проверки и упадет здесь же, на плацу. Ее мутило от усталости и голода.

«Должны же дать хоть что-то на завтрак», – думала девушка, стараясь не заснуть стоя. Держать глаза открытыми было мучительно и стоило ей огромных усилий.

Наконец проверка закончена и ожидаемый завтрак получен – теплая жидкость без определенного цвета и запаха, называемая чаем. Яэль долго смотрела в свою кружку, не решаясь пить эту бурду.

– Привыкнешь, – жестко, даже неприязненно сказала Магда, наблюдая за Яэль, – еще и добавки просить будешь. А не будешь – ослабнешь, станешь доходягой и пойдешь в «газ», – мрачно пугала она девушку.

От ее слов Яэль вздрогнула и, закрыв глаза, выпила жидкость. Яэль уже поняла, что Магда была совсем не плохой женщиной и пугала она специально, думая, что так она поддерживает в узницах силы к борьбе за жизнь.

Между тем Магда, оглядев быстрым взглядом фигуру и лицо юной девушки, – такое милое с еще не исчезнувшим румянцем, с чистыми серовато-зелеными глазами, напоминающими цветом море, с трогательными мелкими веснушками – с сожалением представила себе, какая она станет через совсем недолгий срок, и отвернулась. Но, отводя глаза, старшая заметила какой-то блеск на левой руке девушки и, вглядевшись, с удивлением увидела кольцо.

– Сними сейчас же. Ты что, с ума сошла? – проговорила она.

– Не снимается, – испуганно ответила девушка, и глаза ее расширились.

– Не снимается? – зло переспросила Магда, приближаясь к Яэль и угрожающе нависая над ней своим массивным мосластым телом. – У одной тут тоже не снималось золотое обручальное кольцо, ну просто вросло в тело за много лет. Как назло его заметила, – Магда оглянулась и, удостоверившись, что ее слушают только Яэль и Анна, продолжила: – Эта толстозадая сука Эльза. Вот этого кольца ей только недоставало. Она вызвала доктора. Тот явился с чемоданчиком. Вынул шприц, сделал обезболивающий укол. Женщина сидит спокойно, думая, что врач кольцо распилит, а доктор достал щипцы и быстро откусил женщине палец вместе с кольцом. Та пикнуть не успела, тут же в обморок и свалилась. Врач, сволочь, кольцо снял, а палец брезгливо на землю бросил. Ты что, этого хочешь?

– Нет, что ты, Магда. Я сниму. Сейчас же сниму.

Но кольцо не снялось, сколько девушки ни старались. Тогда Анна, найдя какой-то лоскуток ткани, обмотала его вокруг кольца, а повязку запачкали глиной, чтобы в глаза не бросалось.

Обеих девушек отправили работать на огород. Стоял сентябрь, после прошедших дождей почва размокла, ноги проваливались в грязь и холодели до ледяного состояния. Анна начала кашлять, особенно по ночам, когда наконец они согревались под одеялом, прижавшись друг к другу. Лечить кашель было нечем. Яэль пробовала растирать Анне спину, ноги. Но это помогало плохо.

Голод мучил постоянно. Днем на обед давали суп из крапивы, со странным вкусом и запахом, на поверхности его плавали редкие желтые кружочки маргарина, а дальше баланда состояла из воды, воды и еще раз воды. Крапива для супа росла вокруг бараков, и заключенные находили в себе силы шутить, называя ее витамином СС.

Брать овощи с огорода каралось смертной казнью, и все же иногда Яэль или Анна умудрялись пронести маленький клубень картофеля.

За несколько дней, что Яэль провела в лагере, ее прошлое отодвинулось в недосягаемую даль. И не потому, что было много событий. Нет, жизнь в лагере была скорей однообразна. Однообразно полна страданий.

Страданий от постоянного голода, когда только и думаешь, где бы достать что-нибудь хоть относительно съедобное, чтобы можно было это сжевать. От холода, от которого, казалось, уже никогда не сможешь согреться. От страха смерти, проникшего во все уголки твоего тела и заставляющего его трепетать от каждого окрика. От страха заболеть и превратиться в высохшую развалину с покрытой язвами кожей и выпавшими от цинги зубами. От ужаса, что вдруг вечером силой утащат для развлечения полицаи или уголовники из охраны.

Яэль уже видела утреннее возвращение этих несчастных, истерзанных до предела девушек с опухшими от слез и ударов лицами и содрогалась от унизительного состояния бесправности, беззащитности перед каждой тварью, вообразившей себя сверхчеловеком, от невозможности сопротивляться, а еще больше – от невозможности отомстить.

И она перестала вспоминать родителей, брата, Израиль. Слишком это было больно. Перестала задумываться о том, как очутилась здесь. Как и все узницы, она старалась выжить. Ее грела надежда, что должно же это когда-нибудь кончиться. Плохо зная историю, она не помнила, когда освободили узников Аушвица. И если бы ей сказали, что это произойдет только в январе 1945-го, она пришла бы в неописуемый ужас.

Однажды вечером по бараку поползло слово «селекция», приводя старожилов в страх и волнение.

– Что это такое? – тихо спросила Яэль, наблюдая нервный испуг в бараке.

– Не знаю. – И Анна, слегка дернув за спущенную ногу сидящую на верхнем ряду пожилую женщину, спросила: – Хана, что это – селекция?

Хана сидела прислонившись к столбу и казалась безучастной. Просторное полосатое платье ее было натянуто на острое правое колено, которое она обхватила тощими руками. Волосы женщины, покрытые сединой, словно присыпанные пеплом, отросли неровными прядями и неопрятно торчали из-под съехавшего с головы платка. По изможденному бледному лицу вдоль впалых щек и на лбу пролегли глубокие морщины. Губы были покрыты болячками, во рту не хватало зубов.

Скорбный взгляд огромных потухших глаз переместился из неопределенного пространства, куда он был устремлен, на ожидающих ответа девушек.

– Не знаете? Я скажу, – проговорила Хана хриплым голосом, такая маленькая, съеженная, исковерканная, словно воробей, придавленный кошачьими зубами, – завтра будут отбирать, кому можно еще пожить и помучаться, а кому пора сдохнуть и, сгорев, вылететь в трубу. Селекция. Дерьмо.

Она помолчала и, взглянув в застывшие лица девушек, добавила:

– Видно, мой срок подошел. Вы думаете, сколько мне лет? Вы думаете, я старая? А мне всего двадцать девять. Да, двадцать девять, – повторила она, заметив недоверие на лицах. – Сгубили жизнь, – с горьким надрывом произнесла Хана и опять замолчала, опустив голову на колено.

Селекция – такая мирная, такая далекая от войны наука о методах улучшения сортов растений или пород животных. Селекция, в основе которой лежал искусственный отбор. Человек отбирал растения или животных с интересующими его признаками. Что в этом особенного?

Но никогда уже слово «селекция» не будет звучать мирно. Всегда от слова «селекция» душа в первый момент будет вздрагивать и вспоминать о нацистских конц лагерях и газовых камерах. Это слово словно навечно пропиталось жутким запахом горящих тел.

Употребление слова «селекция» по отношению к людям уже было унижением, уже ставило их на уровень животных, а то, что под этим подразумевалось, было просто непередаваемым.

Объятые тревогой и страхом, девушки заснули лишь перед рассветом. Три свистка, раздавшиеся, казалось, возле уха и означавшие подъем, выхватили их из сна.

Процедура, их ожидавшая, была проста и до мелочей отработана. Женщин заставили раздеться, окатили холодной водой и построили в очередь к офицеру.

Высокий холеный офицер в опрятном сером мундире, с начищенными эсэсовскими эмблемами и черепом на фуражке, довольный собой, курил сигарету, держа ее в левой руке, а правой, затянутой в белоснежную перчатку, небрежно вершил людские судьбы, указывая подходившим по очереди женщинам, куда им сворачивать.

Направо – и это означало возвращение в барак и жизнь, жизнь до следующей селекции.

Или налево – и это уже означало отправку в газовую камеру, смерть и сожжение в крематории.

Стоя в двигающейся очереди, казалось, переставших дышать женщин, которые со страхом и трепетом ожидали решения своей судьбы, Яэль смотрела в лицо офицера и не видела в нем ни тени переживаний или сомнений.

«О чем рассуждали тогда Беня и Эфраим? – вспомнилось ей. – О степени вины. Кто виновен? Только те, кто отдает чудовищные приказы, или и те, кто их так старательно, с готовностью выполняет?»

Вот он стоит, живой пример старательного исполнителя, – чистенький, спокойный, уверенный в себе, и с правом, которого ему никто не давал, дирижирует. Вправо. Влево. Жизнь. Смерть. Сам дьявол не осмелился бы на такое! И пусть никто и никогда не утверждает, что он и такие, как он, были лишь «жертвами обстоятельств». Вранье. Жалкое вранье.

Скользнув по Яэль быстрым взглядом, офицер махнул вправо. Девушка шагнула было в сторону, как вдруг увидела, что следующий его взмах показал налево. А следующей в очереди шла Анна.

– Нет, нет, – задыхаясь от страха, крикнула Яэль, бросаясь к Анне, – она здорова, герр офицер, она еще может работать, герр офицер, пожалуйста-а-а.

Офицер на мгновение брезгливо скривил губы. И тут же подскочивший капо крикнул:

– Запрещено, – и стал наносить удары дубинкой, оставляя на голом теле Яэль красные следы.

Девушек растащили. Появившаяся Магда демонстративно дала Яэль пощечину, шипя при этом:

– Что ты делаешь? Что им стоит затолкать тебя налево? Хочешь в трубу вылететь?

Всем отправленным налево переписали номера и отправили в барак до следующего утра. Можете вы себе представить, что испытывали девушки, одна из которых должна была завтра отправиться в камеру блока 11, в блок смерти, а другая теряла преданного друга, единственную опору, и оставалась одна?

Они лежали рядом, последний раз согревая друг друга, в ночном бараке, наполненном неясными шорохами, кашлем, несвежим дыханием сотен людей.

– Давай убежим, – сжимая руку Анны, горячо шептала Яэль, – мы им не мыло – так с нами обращаться.

– Два ряда колючей проволоки. Ток. Ров с водой. – Анна грустно гладила Яэль по плечу. – Нет, это невозможно.

– Надо попробовать, – убеждала Яэль.

– Даже если чудо произойдет и мы найдем лазейку и вырвемся отсюда, за наш побег казнят десятки других из нашего барака.

Услышав такое, Яэль сникла и задумалась, глядя в темноту и нервно кусая заусенцы на пальцах.

«Что делать? Что делать?» – стучало у нее в голове.

Анна тяжело вздохнула и продолжила:

– Да и куда мы пойдем в своих арестантских платьях? Вокруг лагеря польские крестьяне. Они не будут помогать. Они нас сразу сдадут нацистам. А это пытки и опять смерть, только еще более мучительная.

Утром Яэль отправили на работу, а когда она вернулась, Анны в бараке уже не было. Яэль на могла найти себе места. Она обвиняла себя в том, что не сумела найти выход и спасти подругу, сожалела, что при прощании не сказала Анне, как много она для нее значит.

Не имея сил находиться в бараке, Яэль пошла к блоку номер 11 и долго стояла в стороне, спрятавшись за угол барака в безумной надежде на чудо. Вот сейчас откроется дверь, выйдет Анна. Скажет:

– Все отменяется.

Они возьмутся за руки и пойдут в барак. И будет уже не так страшно и одиноко.

Чуда не произошло, и тогда Яэль побрела к крематорию. Еще раз, один раз увидеть Анну. Она шла медленно и осторожно, стараясь избегать освещенных мест, далеко обходя сторожевые вышки с охраной, затаив дыхание и выжидая, пряталась за углами бараков. Не приближаясь к рядам проволоки, которые хорошо освещались ночью, она остановилась поодаль, надеясь, что ее не заметят.

Из трубы крематория взлетали в темное осеннее недоброе небо и метались ветром длинные языки пламени, шел густой дым. Печи работали. Яэль стояла и тихо плакала, у нее было такое чувство, словно она стоит на кладбище, перед свежей могилой близкого человека, когда горечь потери, невозвратимость прошлого и невозможность что-либо изменить разрывают сердце. Девушка начала неистово молиться:

– Шма, Исраэль. Слушай, Израиль, – страстно неслась к небу важнейшая еврейская молитва. – Господь – Бог наш, Господь один! И возлюби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всей душой твоей, и всеми силами твоими.

Она читала на иврите, закрывая глаза, раскачиваясь и прерывая молитву рыданиями.

А дым все шел и шел, и измученной Яэль стало казаться, что она видит в дыму бледное, худенькое, усталое лицо Анны, с огромными страдающими глазами. Вот это лицо тускнеет, расплывается, рассеивается и навсегда исчезает вместе с дымом в равнодушном к человеческому горю вечном звездном небе.

От порывов студеного ветра кожа ежилась и покрывалась пупырышками, текущие из глаз слезы стыли и, казалось, превращались в льдинки. Колени дрожали мелкой дрожью. Холодно. Ах как холодно и как одиноко!

За несколькими рядами ограждения из колючей проволоки слышались громкие отрывистые команды, свистки надсмотрщиков, лай овчарок, автоматные очереди. Подобное Яэль уже видела, и сначала ее глаза только метались по толпе, выискивая Анну, и как бы не замечали происходящего. Но постепенно она поняла то, что происходило там, за проволокой. А поняв, содрогнулась.

Вся эта толпа, все эти сотни людей, все эти беспокойно озирающиеся мужчины в темных пальто с чемоданами или саквояжами в руках. Нервно вскрикивающие в испуге потерять детей женщины, с нелепо висящими на сгибе локтей неуместными здесь дамскими сумочками и съехавшими набок кокетливыми шляпками. Жалобно, разрывающе душу плачущие младенцы, замученные растерянные дети с не по возрасту взрослыми глазами, все эти люди с желтыми звездами на одежде не попадут в лагерь.

Они только думают, что направляются в душ, но идут сразу в газовую камеру. Эсэсовцы быстро, четко, отработанно, бездушно и, главное, спокойно, прямо на глазах, ликвидируют целый поезд с людьми. Ничьи имена и фамилии преднамеренно не записываются. Были эти люди или не были? Пепел не ответит.

Ужас осознания происходящего мгновенно выбил из тела Яэль холод. Пот страха потек по лицу, по спине, из-под мышек на бедра. Смешиваясь с начинающим моросить дождем, тяжелил платье.

Опухшие от слез глаза Яэль неожиданно увидели юношу. Он выделялся среди всей этой издерганной, нервной, измученной толпы каким-то неожиданным спокойствием и благородным достоинством. Высокий, худощавый, в удивительно опрятном темном костюме и светлой рубашке, с бледным одухотворенным лицом в обрамлении черных кудрей, юноша держал футляр со скрипкой, прижимая его к себе.

Сделав шаг в сторону, он постарался найти глаза охранника в полосатой одежде и, встретив сумрачный взгляд, спросил:

– Скажите, пожалуйста, куда нас ведут? – Черные глаза смотрели напряженно и ожидающе.

Со своего места Яэль видела красивое лицо юноши и тяжелую спину молчащего охранника. Охранник не говорил ни слова. Лицо юноши дрогнуло, выражение проницательных глаз стало строгим. Надменно-гордым жестом вскинув голову и проговорив лишь одно слово: «Понятно», он повернулся двинуться дальше.

В этот момент поворота взгляд его глаз прошел по рядам колючей проволоки и неожиданно выхватил там, в глубине, за проволокой, на территории лагеря, женскую фигурку. Он на мгновение замер от этого странного видения.

Забыв об опасности, не отдавая себе отчета в том, что она делает, стремясь лишь лучше разглядеть лицо юноши, Яэль придвинулась ближе к ограждению, и свет прожектора осветил ее.

Полосатое платье узницы, подвязанное на тонкой талии веревочкой, уродливые стоптанные башмаки на ногах, белая косынка, свисающая с левого плеча, трепещущая под порывами ветра, – и над всем этим убожеством милое нежное лицо с распахнутыми глазами, и чуть отросшие пушком, как у цыпленка, волосы волшебно золотятся в электрическом свете.

Черные глаза юноши смотрели не отрываясь, словно впитывали это посланное ему в последние минуты жизни фантастическое видение. И Яэль смотрела не отрываясь, прижав к груди сложенные как для молитвы судорожно сжатые руки. И она понимала, что это его последние минуты. Еще немного – и этот юноша с прекрасным лицом принца, талантливый, единственный, неповторимый, будет безжалостно, бессмысленно задушен и сожжен.

Это выпадение из реальности не могло продолжаться долго. Вокруг был жесткий свет прожекторов, крики, выстрелы в воздух, побои, брань. Со спокойными лицами наблюдателей стояли подтянутые офицеры, добросовестно ожидая конца хлопотной ликвидации, когда можно будет отдохнуть от трудов тяжких в тишине хорошо протопленных комнат.

Устойчиво расставив ноги, замерли солдаты с каменными подбородками и автоматами наперевес. Их мысли блуждают примерно в тех же самых мечтах об отдыхе, который они получат до прихода следующего транспорта.

Беснуются страшные лоснящиеся овчарки, обученные рвать человеческое мясо. Капо в полосатой одежде заключенных и с жестокими лицами садистов выполняют все, что им прикажут. В этом аду не может быть места человеческим чувствам.

Юношу ударили дубинкой, вырвали скрипку, впихнули в колонну. Яэль не слышала, какое слово шевельнуло губы юноши, но была уверена, что это было слово «Прощай».

Яэль тоже не могла остаться незамеченной. Она все еще стояла, застыв на месте, а к ней уже медленно, со стороны спины, приближались двое.

Один из них был полицай «травник»[42] одетый в черный мешковатый немецкий китель и такого же цвета брюки, заправленные в сапоги. Круглое славянское лицо с симпатичной ямочкой на подбородке и наглыми серыми глазами было весело.

А вторым был унтерштурмфюрер СС[43] – человек молодой, чувствующий себя несколько напряженно.

Сытое лицо полицая плотоядно ухмылялось, и он оглядывался на идущего позади офицера, словно приглашая разделить с ним удовольствие от комической ситуации. Подкравшись сзади к потерявшей бдительность Яэль, полицай схватил ее грубыми руками и заговорил, прерывая речь смехом:

– Смотрят они друг на друга. Ха-ха. Глаз не оторвут. Жидовочка влюбилась. Да он же сейчас в трубу вылетит, твой красавчик. Смотри, смотри, скоро поплывет, – и полицай поворачивал сопротивляющейся Яэль голову в сторону трубы крематория. – Любви захотела. Получишь сегодня. Ох, сколько любви получишь. – И он гадко смеялся.

Сопротивление Яэль его просто смешило, он мог бы сразу его прекратить, достаточно было одного удара увесистого кулака, но он развлекался, да и на девушку у него были иные виды.

Марко, так звали полицая, сразу увидел, что она в лагере недавно, еще чистенькая, не утратила детской округлости, что концлагерь еще не успел наложить на нее свою отвратительную печать.

Подошедший офицер, снисходительно улыбаясь, смотрел на происходящее. Это был высокий блондин с голубыми глазами и умным худощавым лицом. В концлагерь он прибыл недавно, немного нервничал на своей новой должности, еще не привык к повседневной жестокости, и ему даже стало жаль юную девушку. Но что делать?

Порядок превыше всего! Она нарушила лагерное расписание и должна быть наказана. И унтерштурмфюрер СС Карл Дитфрид постарался подавить в себе жалость как ненужное немецкому офицеру, расслабляющее чувство.

Полицай Марко ошибался, говоря, что Яэль влюбилась. Это было не так. Глядя на юношу, в котором словно воплотились все лучшие достижения природы и цивилизации – молодость, красота, талант, ум, благородство, одухотворенность, – она впервые остро поняла и как много потеряла нация, и сколь неповторим каждый исчезнувший. Неповторим.

Небрежно заламывая руки отчаянно вырывающейся Яэль и приходя от этого в еще большее возбуждение, Марко неожиданно почувствовал на левой руке девушки кольцо, спрятанное под повязкой.

– Что такое? Прячешь золото? – И, размотав грязный лоскутик на пальце девушки, он рывком приблизил ее руку к глазам. – Кольцо? Запрещено! – И мужчина сдернул кольцо с тонкого пальца.

Сколько раз Яэль пыталась его снять, и ничего не получалось, а тут вдруг кольцо словно само скатилось в руку Марко. Девушка даже не успела удивиться, потом у что в глазах у нее потемнело и она обвисла в руках мужчины.

Марко и не думал ее поддерживать. Небрежно бросив потерявшую сознание девушку на землю, мимоходом успев подумать: «Ишь как испугалась», он повернулся к офицеру и подал ему кольцо на раскрытой ладони. Ладонь у него была широкая, с короткими толстыми пальцами, с темной полоской грязи под неровно подстриженными ногтями. И изящное пестрое кольцо, лежащее на грубой ладони, выглядело необыкновенно красивым, а лиловый камень нежно и притягательно светился.

Офицер несколько брезгливо взял кольцо своими длинными тонкими пальцами с отполированными ногтями, стараясь не коснуться грязноватой ладони Марко, и, рассматривая, поднес его ближе к глазам.

– Это не золото, – произнес он. Марко почтительно слушал. Он и сам знал, что это не золото. Уж в этом он был специалист. – Это серебряное кольцо. Тоже является достоянием рейха, – важно произнес унтерштурмфюрер высоким голосом, словно ораторствовал на партийном митинге, и, вынув носовой платок, сбрызнутый одеколоном, завернул в него кольцо, положил находку в карман, поощрительно похлопал Марко по плечу и, повернувшись, пошел, оставив на полицая наказание девушки.

Марко все это время изображал на своем лице рекламную готовность служить Германии. Его тело наклонилось вперед, а глаза просто ели офицера.

Уходящий офицер не видел, как за его спиной постепенно изменялось лицо Марко. Сначала оно искривилось презрительной усмешкой, затем ненавистью, и, смачно сплюнув в сторону, полицай повернулся к лежащей девушке. Хорошенькая девчонка разожгла его похоть и…

Девушки не было. Несколько опешив, Марко растерянным взглядом оглядел все вокруг, даже позади себя, недоумевая, куда так быстро и бесшумно она могла исчезнуть.

– Вот сука, притворилась. Ну, жидовская морда, найду, живого места не оставлю! – И, разъяренный, он бросился к баракам.

* * *

Еще не открывая глаз, Яэль удивилась изменению звуков и запахов. Не было слышно криков, плача детей, лая собак, не чувствовалось жуткого запаха гари. Рядом звучала быстрая речь, шуршание шин проезжающих автомобилей, шарканье ног, стук каблучков. Пахло морем, бензином, бурекасами[44], духами, городом.

И осторожно, медленно приоткрыв глаза, она выплыла из темноты холодной лагерной ночи на солнечную беспечную улицу Яффо. Увидела доброе встревоженное лицо брата Бени, внимательные глаза Эфраима. Почувствовала легкое дуновение ветерка и, повернув голову, встретила решительный взгляд женщины средних лет. Это она обмахивала девушку сложенной вчетверо газетой.

– Ты пила? – без всякого предисловия строго спросила женщина, сдвинув брови так, что между ними пролегла морщинка.

– Нет, – отрицательно качнула головой Яэль, при этом ее роскошные волосы взлетели и рыжей волной упали на плечи. Она изумленно провела по волосам левой рукой, затем правой и опять левой, ощущая кожей ладони шелковистость волос и боясь поверить своим ощущениям.

– Ну, что я говорила?! – Женщина торжествующе обвела взглядом стоящих вокруг людей, словно кто-то с ней спорил. – Не пила. А надо пить. Надо много пить! – приказала женщина.

– Хорошо, – с готовностью согласилась Яэль.

– Поднимите ей выше голову, – посоветовал мужчина в растянутой футболке и пластиковых шлепанцах, придерживая рукой свой велосипед.

– Лучше положите ей на лоб влажный компресс, – высокомерно проговорила массивная дама с надменным лицом и презрительно добавила по-русски своей спутнице: – Эти израильтяне ну ничего не понимают.

– Да дайте ей уже холодной воды.

Яэль обвела взглядом всех этих чужих, посторонних людей, с чисто израильским наслаждением дающих советы, и тихо засмеялась.

– Спасибо всем. Я в порядке. – И она встала, продолжая жестом, которого Беня никогда раньше не видел, оглаживать волосы. – Я давно без сознания?

– Да нет, – неопределенно протянул Беня, следя за сестрой внимательным взглядом.

Она спокойно встретила его взгляд и некоторое время раздумывала, глядя в серые глаза, рассказать или нет о том, что с ней произошло. «Лучше как-нибудь потом, – решила она, – не поверит. Решит, что необходимо показаться врачу. Как-нибудь потом».

– Поедем домой, Бенечка, – вдруг попросила девушка.

– Ты плохо себя чувствуешь? – вновь забеспокоился брат.

– Нет. Просто я соскучилась по маме. – И Яэль чуть грустно улыбнулась.

Мужчины переглянулись. Эта девушка с неожиданно повзрослевшими глазами была странно не похожа на обычную Яэль. Где гримаски недовольства? Где капризы, ворчание, обиженно надутые губы?

– А как же новые серьги? Мы ведь для этого приехали, – попытался вернуться к прежнему насмешливому тону Эфраим.

– Не надо. У меня все есть. Может быть, в другой раз, – не реагируя на насмешливость Эфраима, спокойно ответила девушка и повернулась, чтобы пойти, но потом замерла, глядя на мостовую, и тихо спросила: – Скажи, пожалуйста, Эфраим, когда освободили Освенцим?

Сказать, что Эфраим удивился, – значит ничего не сказать. Вопрос его изумил, но еще больше озадачил голос, интонация, с какой был этот вопрос задан. Отвечая, Эфраим даже стал слегка заикаться, чего с ним никогда не случалось при его насмешливо-дерзком характере.

– Ка-кажется, в сорок пятом русские освободили. Ну, советские войска, – уточнил он.

– В сорок пятом, – задумчиво протянула Яэль, продолжая все так же смотреть на мостовую, – еще бесконечных три года.