Плененная Иудея. Мгновения чужого времени (сборник) Склярук Лариса

Словно в подтверждение ее слов с плоской крыши ловко, как обезьянки, стали спускаться абсолютно голые дети. Головы детей были выбриты, и лишь на левом виске висела прядь, завитая в локон или заплетенная в косичку.

Квинт Минор посмотрел на блестящие голые попки детей. Да ни за что на свете он не собирается работать и кормить этих бесхвостых краснокожих мартышек. Не говоря больше ни слова, он вышел на улицу. За ним суетливо поспешил Саамон.

– И я с тобой работаю, – радостно сказал Саамон, заглядывая в глаза римлянина и неуклюже поднимая босыми ногами клубы пыли.

Не останавливаясь, Квинт Минор кинул на Саамона презрительный взгляд, но, чуть подумав, смягчился, замедлил шаг. Этот Саамон ему пока нужен.

Год египтян делился не на привычные нам четыре части, по временам года, а на три равных сезона, по четыре месяца каждый. Сначала шел сезон «ахет» – разлив Нила. Затем наступал сезон «перет» – время сева и прохлады. И наконец, четыре месяца «шему» – сезона уборки урожая и жары. Начало каждого сезона сопровождалось праздниками, но все же самым большим было начало разлива Нила и наступление нового года. Он приходился на начало июня.

На берег Нила – увидеть собственными глазами начало разлива – с одинаковой радостью, воодушевлением, суетой, восторженными криками спешили все жители Мемфиса и окрестных поселков.

Худые, дочерна загорелые земледельцы, живущие в жалких хижинах, сплетенных из стеблей папируса и обмазанных серой нильской глиной. Чей наряд состоял лишь из набедренной повязки «схенти».

Ремесленники в коротких льняных юбочках и маленьких париках. Все эти неунывающие камнетесы, резчики по дереву, точильщики каменных ваз, гранильщики, оружейники, столяры, мастера по изготовлению колесниц. Все эти весело скалящие зубы жители района узких кривых улиц и приземистых домов, сложенных из высушенных на солнце глиняных кирпичей.

Спешили жители окраинных трущоб – те, про кого говорили: «вещей не знающие».

В меру торопясь, чтобы не уронить достоинства, шествовали преуспевающие чиновники фараона – многочисленные писцы, управляющие, сборщики податей, облаченные в тончайшие рубашки и сопровождаемые «шемсу» – слугами, несшими циновку и сандалии.

Знатные царедворцы, богатые настолько, что им уже не нужно было утруждать себя ходьбой, важно покачивались на носилках, подхваченные крепкими плечами рабов.

Легко бежали веселые группки молодежи, поднимая твердыми пятками пыль. Сновали под ногами вездесущие голые дети. Угловатые женщины с сильно подведенными черной или зеленой краской глазами семенили в узких платьях, распевая песни, потрясая систрами и трещотками.

Ликующая толпа вынесла Квинт Минора и Саамона из лабиринта улиц на берег Нила. Засуха и пыль заставили реку отступить от берегов. Тонкой голубой лентой казалась река, стиснутая неопрятными буграми застывшей грязи. Но вот с юга пошли высокие волны, целые валы воды. Они накатывались, растекались, затопляя и скрывая грязные берега, и шли дальше на север, а на их место приходили все новые бурные массы долгожданной воды.

неслись над водой слова гимна в честь Хапи. О Хапи, бог Нила. Тучный мужчина с круглым добродушным лицом, толстым животом, жирными, отвисшими, почти женскими грудями. На голове у него венок из папируса. В руках поднос, заваленный рыбой, утками, снопами пшеницы.

Возбуждение странным образом охватило Квинт Минора. Не зная слов, он, разумеется, не распевал гимны вместе с жителями и стоящими на берегу жрецами. Но он тоже радовался, спешил, кричал, толкался, махал руками. Великое событие – Нил прибывает.

Между тем прибывающая вода меняла цвет реки. Из лазурного Нил становился кроваво-красным. Сотни лодок заскользили по поверхности реки. Плоские фляги, бутылки, наполненные вином, маслом, молоком, бросались в реку в сопровождении остраконов – глиняных табличек с начертанными на них списками даров. Приносились в жертву свитки папируса с пожеланиями счастливого разлива и урожайного года.

Вновь раздались приветственные крики. И Квинт Минор увидел большую ладью в форме полумесяца, величественно проплывавшую мимо. Рулевые весла были раскрашены и заканчивались резной головой Хатхор – владычицы далеких стран, покровительницы путешественников. Два удлиненных глаза, нарисованные по одному с каждой стороны ладьи, должны были охранять судно от опасностей.

Под нарядным пурпурным балдахином, обвитым гирляндами из цветов лотоса, положив руки на колени, сидел его величество фараон Тутмос III. Жизнь, здоровье, сила.

Его голову покрывал клафт – большой плат из полосатой, синей с золотом, ткани – и венчала двойная корона. Искусственная борода была покрыта ярким лаком и переплетена золотыми нитями. Владыка Обеих Земель сидел неподвижно, торжественно и гордо, словно статуя, как и полагается царю, как и подобает наместнику бога, не обнажая своих мыслей перед низкорожденными.

Зато жителям Мемфиса не нужно было сдерживать свое восхищение и ликование при виде живого бога, и они бросились бежать вдоль берега, прославляя его величество. Да живет он вечно, да наполнит слава его деяний оба царства! Праздник продолжался. Трещотки, флейты, гимны, танцы, суета, толкотня и вино, вино рекой.

Изрядно находившись, утомленный Квинт Минор сел отдохнуть в узорчатой тени пальмы. Не привыкший ходить босиком, он чувствовал, что стер кожу с нежных подошв своих ног. Тело было неприятно влажным от пота, и, сняв с головы парик, он обмахивался им как веером. Возбуждение, охватившее его в ликующей толпе, прошло. И он злился на себя и на весь мир. Вся новизна и экзотика чужой страны надоела.

«Как же снять кольцо? Ведь Мансур тоже не мог его снять, а ко мне в руку оно словно само соскочило», – неожиданно вспомнил он события у стен Рима. И, повернувшись к сидящему рядом Саамону, приказал, протягивая руку:

– Сними кольцо.

– Зачем? – простодушно удивился Саамон.

– Давит.

Саамон пожал плечами и попытался стянуть кольцо с пальца Квинт Минора, но от этих попыток Квинт Минор почувствовал, что кольцо просто впивается в плоть, сдавливая все сильнее, не желая расставаться с пальцем.

– Ладно, оставь. Больно, – раздраженно отдернул руку Квинт Минор и тут же ощутил, что кольцо, словно живое, перестало давить.

Саамон чуть виновато улыбнулся, и эта улыбка еще сильнее разозлила Квинт Минора. Ему захотелось вскочить, ударить юношу, повалить на землю и бить ногами. Словом, отвести душу. Всегда больше раздражают те, кто безобиден и бесхитростен и от кого не опасаешься получить отпор.

С трудом подавив в себе вспышку гнева – все же Саамон не раб его, – Квинт Минор продолжал рассуждать:

«Итак, Саамон не может снять кольцо. Дело, наверное, в том, что этот глупец в нелепом парике не завидует, не желает этого кольца. Снимет лишь тот, кто пожелает его снять. О всемогущий Юпитер, порази своей сверкающей молнией варвара Мансура. Из-за него я сижу здесь в пыли, голый, босой, нищий, на берегу реки, полной крокодилов. Если бы не он и не его кольцо, которое он столь коварно мне подсунул, я бы сейчас с удобствами, в окружении слуг и благодаря всех богов Олимпа, путешествовал по прекрасным ровным дорогам Рима, направляясь в Брундизий».

Квинт Минор несправедливо призывал на голову Мансура гром и молнии, не желая замечать очевидного. В изменениях его судьбы виновен не воин, а зависть и мелкая алчность, заставившие купца снять кольцо с чужого пальца. Но так уж устроен человек. А ведь не пожадничай Квинт Минор, и судьба его сложилась бы иначе.

«Ладно, подождем, – временно успокаиваясь, продолжал раздумывать Квинт Минор, – не может быть, чтобы кто-нибудь не пожелал это красивое кольцо. Но как же быть пока? Не собираюсь я крутить гончарный круг и лепить горшки. Содержать Мери-Пта еще куда ни шло, но весь этот ее голый выводок…»

И тут мысли Квинт Минора сбились. Беспорядочно снующая шумная толпа горожан почтительно расступилась. Четверо чернокожих рабов пронесли носилки. Высокие, хорошо сложенные тела мужчин, смазанные маслом, блестели, как статуэтки из благородного черного камня. Сильные мускулы легко двигались под кожей. В такт шагам они пели песню: «Нам больше нравится нести полный, чем пустой».

В деревянном кресле носилок сидел вельможа с лицом надменным и неподвижным. Белая, прозрачная, словно дымка, одежда, заглаженная мелкими складками, окутывала тело, огромный парик источал запахи редких благовоний и, волнами прикрывая шею, спускался на спину. Грудь была закрыта воротником из драгоценных камней. На ногах позолоченные сандалии. Шедший рядом с носилками раб держал опахало из перьев. Знатного вельможу встречали приветственными криками и взмахами рук.

Зависть, алчность, злоба вновь стали грызть Квинт Минора. Он заскрипел зубами. Можно. Можно жить на этой Черной земле. Но только богатым. Где добыть деньги?

Вернувшийся некстати Саамон протянул Квинт Минору глиняную чашу с пивом. Отряхивая колени от прилипшей к ним грязи и весь пылая от злости, Квинт Минор выбил чашу из рук Саамона. Тот, не понимая, развел руками.

Полуденное палящее дыхание солнца, изливающее на головы прохожих совершенно невыносимые потоки тепла, заставило Квинт Минора вновь надеть парик. Медленно передвигая ноги, он шел следом за Саамоном вдоль реки.

Вода все прибывала. При приближении людей нильские крокодилы с тяжелым плеском исчезали в воде. Каждому Саамон успевал поклониться, почитая в лице крокодилов бога Себека и вызывая своими действиями кривую усмешку на потном лице Квинт Минора.

Массивная стена поднималась к югу от Мемфиса, стена, окружающая храм бога Пта[60]. Отражаясь от плит белого известняка, солнце слепило глаза. От самых вод Нила вела широкая дорога к узким бронзовым дверям между высокими монументальными башнями. Покатые стены башен сужались кверху, оканчиваясь карнизом.

Сфинксы – мощные каменные львы с грудью и головой мужчины – лежали на каменных постаментах с обеих сторон дороги. Выражения их застывших каменных лиц трудно было понять. Следили ли они за проходившими паломниками, охраняя порученное им святилище, презирали ли людей и их слабости, или равнодушно смотрели на происходящее, умудренные глубиной прошедших веков.

За бронзовыми дверями был просторный, открытый небу двор, обнесенный каменной колоннадой и залитый солнечным светом. Ровные круглые колонны, своей мощью, толщиной и изяществом напоминающие гиппопотамов, сверху донизу были расписаны яркими узорами вперемешку с иероглифическими надписями.

В тени колонн раскинули свои палатки торговцы, продающие небольшие известняковые стелы с изображением бога Птаха, дарственные хлебцы, жертвенную птицу, пиво, куренья, цветы.

Далее за храмовым двором шел громадный колонный зал. Окна, расположенные под самым потолком, пропускали лишь небольшое количество света, и в зале царили полумрак и прохлада.

Из двора, залитого ярким светом, через приглушенное освещение зала паломники проходили в центральную молельню. Здесь совсем не было окон, и молельня была полна таинственного, загадочного, торжественного полумрака.

На постаменте стояла статуя бога Пта – высокого, тонкого, в плотно облегающем и закрывающем полностью его тело голубом одеянии. Многочисленные верующие, допущенные в святилище, ставили к подножию статуи маленькие стелы, на которых рядом с изображением бога были высечены ухо и глаз. А чаще – множество ушей и глаз: три, девять, сорок восемь. Может быть, так божество справедливости лучше услышит горячие просьбы.

Колебались в полумраке языки пламени светильников. Из фаянсовых чашек стоящих в углах треножников легким дымом поднимались в воздух сладкие дурманящие ароматы. Блестели золотые косяки дверей. Сверкали носилки бога, обложенные тонкими золотыми пластинами с замысловатым рисунком. Лунным серебром отливали сосуды из горного хрусталя. Глубинное тепло исходило от статуэток темного обсидиана[61]. Благородно светились ларцы из редких пород дерева.

Страшный соблазн вдруг овладел Квинт Минором. Пронзила мысль: вот они где, несметные сокровища. Стоит лишь протянуть руку. Забраться сюда ночью. Вынести из сокровищницы хоть немного. Трезвый ум купца лихорадочно начал искать возможности проникновения. Быстрые цепкие глаза замечали все вокруг. Усталости, апатии, злости как не бывало. И пока Саамон сосредоточенно молился и обращался к богу с просьбами, Квинт Минор с римским пренебрежением ко всему варварскому, не страшась чужих богов, обдумывал план ограбления.

Всю дорогу до дома Квинт Минор нашептывал Саамону о своем плане. В первое мгновение Саамон решительно отказался, побледнев от страха перед святотатством, на которое его толкал Квинт Минор. Но после долгих убедительных уговоров, в которых Квинт Минор превзошел в красноречии римских трибунов, слабовольный Саамон уже не говорил о святотатстве, а лишь лепетал о невозможности проникнуть в сокровищницу храма, и Квинт Минор понял, что, вопреки своему желанию, Саамон все же пойдет с ним.

Казалось, ночь была живым существом, она шелестела листьями пальм, вздыхала голосами ночных птиц, раздавалась плеском рыбы в воде, настороженно шуршала стеблями папируса и осуждающе глядела на идущих во тьме людей множеством ярких звезд с высокого ночного неба.

Все, что днем, при свете солнца, казалось возможным и легко выполнимым, теперь виделось недостижимым. Дрожь пробирала обоих грабителей. Босые ноги холодели то ли от остывшей земли, то ли от страха.

Приближался «час поражения врагов Ра» – первый час ночи, когда Квинт Минор и Саамон подошли к белеющим стенам храма. Уставшие, они какое-то время сидели, прислонившись спиной к стене, а затем побрели вдоль нее. Еще днем Квинт Минор заметил среди пальмовой рощи одну, выросшую вблизи стены.

Цепляясь за шершавый ствол дерева, Саамон, привычный к сбору фиников, взобрался на нужную высоту. Затем перебрался с дерева на гребень стены. Достал намотанную на тело и спрятанную под поясом юбки веревку с завязанными узлами и бросил ее конец Квинт Минору. Не обладая ловкостью Саамона, полный Квинт Минор с трудом забрался на стену и затем, обдирая кожу с колен и локтей, спустился внутрь.

Слабый свет неполной луны освещал прямоугольную вытянутость храмового двора. Но мужчинам казалось совершенно невозможным пересечь открытое пространство. Прячась в спасительный мрак за массивными колоннами, Квинт Минор и Саамон медленно продвигались вперед, перебегая от одной колонны к другой.

Они благополучно прошли огромную колоннаду и подошли к закрытым дверям зала, когда вдали залаяли собаки. Мужчины замерли, надеясь, что им показалось. Или что лай доносится издали, с берега реки. Но нет, лай словно приблизился. Ужас, который они в себе с таким трудом подавляли, полностью овладел ими. Не сговариваясь, Квинт Минор и Саамон повернулись и побежали назад к тому краю стены, по которому смогли проникнуть внутрь.

И тут случилось непоправимое. На бегу Саамон постоянно оглядывался – не появились ли собаки. В очередной раз повернув голову, он налетел на основание колонны, раздался хруст, и нога юноши сломалась. Саамон упал.

– Яхмос, Яхмос, во имя богов помоги мне, – зашептал юноша, из глаз его потекли слезы. Боль и панический страх лишили его сил. Он тянет руки, пытается подняться с колен, вновь падает с криком боли.

А что Квинт Минор, к которому тянутся руки несчастного? В первое мгновение он вернулся к Саамону и даже попытался его поднять, но тут в глубине двора из-за поворота, как страшные символы подземного царства, как черные тени ночных кошмаров, стремглав выскочили собаки. Узкие оскаленные морды, торчащие уши, вытянутые в беге тела на высоких сильных ногах. От вида этих зверей кровь застыла в жилах.

Квинт Минор повернулся и побежал так быстро, как он не бегал никогда в жизни. Ломая ногти, в кровь разбивая лицо и руки, взлетел он на забор, не ощущая потребности в чьей-либо помощи.

Душераздирающий вопль Саамона:

– О Птах всемогущий, пощади! Не карай меня! – пронесся над колоннами храмового двора. Стаи испуганных птиц, разбуженные криком, взлетели в небо и заметались, закрывая крылами звезды. Крик долетел до спящего города, и жители, проснувшиеся среди ночи, похолодели, словно уже стояли в Дуате перед Осирисом и страшное существо с головой крокодила угрожало съесть их сердца. Вопль пронесся и, оборвавшись, замер. Наступившая тишина была еще более зловещей.

С высоты забора Квинт Минор еще раз оглянулся на Саамона. Вернее, на его уже безжизненное тело, терзаемое жестокими клыками черных остроухих псов. Задушили его псы или его сердце разорвалось от страха? Кто знает. Подбегающие жрецы с факелами в руках были последними, что увидел Квинт Минор. Он скатился со стены и побежал в ночь.

До рассвета блуждал Квинт Минор, сбиваясь с дороги. Иногда он оказывался по колено в воде и в ужасе метался в тростниках, рискуя встретиться с крокодилом. Иногда вдруг оказывался сидящим в пыли возле чьего-то глиняного забора, и тогда он вновь вскакивал в ужасе, опасаясь скорпионов.

Гибель Саамона потрясла его. И не потому, что он никогда не видел ничего подобного. Напротив, как истинный гражданин Рима, он любил кровавые зрелища гладиаторских боев, расправы с дикими зверями. Сидеть на мраморной скамье трибуны, приняв, в подражание сенаторам, важный вид, смотреть на чужое расставание с жизнью, не опасаясь за свою собственную, – это ли не удовольствие?

И вдруг – какая там важность, недоступность, изысканные складки одежды. Страшная смерть прошла так близко, что он почувствовал ее дыхание. Еще минута – и омерзительные псы рвали бы его дорогую, бесценную плоть, такую мягкую, нежную, незащищенную.

При этих мыслях Квинт Минор содрогался и, вскакивая, вновь начинал бродить во мраке. Он не задумывался над тем, какой безмерный, чудовищный ужас должен был испытать бедный слабый Саамон при виде приближающихся свирепых собак. Ужас не только перед их клыками и страшной мучительной расправой, какая его ждет. Нет, не только это. О, если псы растерзают, съедят его тело и невозможно будет сделать мумию, он лишится вечной жизни в Дуате. Его душа Ба не сможет вернуться. И его Ка будет вечно терзать Ба в нескончаемых страданиях.

Но эгоистичного Квинт Минора не угнетало то, что он виновен в смерти Саамона, его лишь безмерно страшила мысль, что он мог оказаться на месте юноши.

Перед рассветом, в час, когда великий Ра готовится появиться на небе во всем сиянии и блеске, Квинт Минор наконец добрался до дома. Залез по лестнице на крышу, без сил рухнул на циновку и забылся беспокойным сном.

Разбудили его горячие солнечные лучи. Солнце стояло уже высоко и немилосердно жгло исцарапанное лицо, саднящие руки, побитые колени мужчины. Совершенно разбитый Квинт Минор спустился с крыши и сел в тени стены. Мери-Пта окинула его презрительным взглядом, но ничего не сказала. Она была уверена, что он и брат провели ночь в совершенно недостойных развлечениях.

Женщина остановила гончарный круг, на котором работала с самого утра, и принесла кувшин с носиком, полный воды, керамический флакон ароматного масла и молча начала приводить тело мужа в порядок. Затем, сидя на низком табурете, держа на коленях миску с кусками вареного мяса, стеблями папируса, ячменной лепешкой и запивая все это пивом, Квинт Минор поел.

В жалкой тени выцветших листьев пальмы играли с глиняными игрушками мальчики. Девочки возились на маленьком, всего в несколько грядок, огороде, окапывая овощи, поливая приносимой издалека водой в круглых кувшинах. Размякнув после еды и пива, Квинт Минор решил проявить благодушие и, улыбаясь, спросил младшего мальчика, как его зовут.

Мери-Пта вздрогнула. Ее испугало не то, что муж не помнит имен, а как раз напротив, что хочет произнести имя ребенка вслух. Узнав имя, злые демоны болезни могут наброситься на дитя. Нельзя. Нельзя произносить имя ребенка.

Вскоре Мери-Пта, покончив с работой, вымыла руки, отряхнула платье, поправила перед ручным зеркалом из отполированной бронзы черную краску вокруг глаз, считая, как все египтяне, что защищает этой краской глаза от жгучего солнца, и, взяв несколько готовых кувшинов, отправилась на рынок поменять кувшины на еду.

Контраст между пышным черным париком и высокой, вытянутой, чуть угловатой фигурой в белом узком платье, не позволяющем делать большие шаги, делал женщину похожей на цветок из зарослей папируса.

Обычно для Мери-Пта такие прогулки, разговоры с продавцами, беспечная болтовня со знакомыми женщинами были своего рода развлечением, и домой она не спешила. Что стоит жизнь, если нельзя посплетничать. Но сегодня она вернулась неожиданно быстро. Лицо ее было встревоженно. Она подошла вплотную к сидящему в тени Квинт Минору, опустилась рядом с ним на колени, заглянула в глаза и прошептала:

– Моя мать в тревоге. Саамона нет дома. Яхмос, где брат мой?

Карие глаза мужчины блудливо забегали. Он молчал.

– Мир полон зла и печали. На рынке говорят страшное. Возле храма выставлен труп молодого мужчины, – продолжила Мери-Пта с дрожью в голосе. – Скажи, Яхмос, это… Саамон?

Лишь на секунду взгляд Квинт Минора остановился на лице женщины и тут же, не выдержав, вновь заметался. Мери-Пта напряженно ждала. Ее вытянутые к вискам и густо подведенные черной краской глаза сузились. От плотно сжатых челюстей полные щеки выступили сильнее, а толстые губы чуть вывернулись.

– Не знаю. Ничего не знаю, – трусливо отмахнулся мужчина.

Мери-Пта поднялась с колен:

– Ты должен пойти со мной.

– Зачем? Зачем? Болезнь одолела меня. Мое тело наполнилось тяжестью. Я не могу передвигать ногами.

– Пойдем, – настойчиво произнесла Мери-Пта и пошла не оглядываясь. Квинт Минор нехотя последовал за ней. В его памяти были свежи события минувшей ночи. Он не хотел видеть тело Саамона, но что-то в голосе женщины заставило его подчиниться.

Изуродованный труп висел, привязанный к стене веревками. Два стражника в набедренных повязках и треугольных передниках, опираясь на тонкие копья, стояли рядом, зорко оглядывая любопытствующих.

Лицо Саамона было истерзано псами и облеплено мухами, но Мери-Пта сразу узнала младшего брата. Квинт Минор, увидев, как она побледнела, думал, что сейчас женщина начнет причитать, плакать. Но Мери-Пта медленно равнодушно повернулась и пошла назад в город.

Недоумевая, Квинт Минор поплелся за ней, довольный уже тем, что его не заставляют долго смотреть на труп. Женщина неожиданно остановилась. Оглянулась и, видя, что рядом никого нет и никто не может их услышать, печально произнесла:

– Весьма огорчилось сердце мое. Но я замкнула уста свои, чтоб не услыхал никто из людей. Ты должен украсть тело моего брата.

– Я?! – изумился Квинт Минор.

– Да, ты, Яхмос. Ты завлек Саамона в храм ночью.

– Он сам виноват… – попробовал отмахнуться от нападок женщины Квинт Минор.

– Поклянись своим изувечьем, что не говоришь ты лжи, – страстно попросила женщина и, не слыша ответа, видя бегающие глаза мужчины, твердо продолжила: – Ты должен украсть тело этой ночью. Мать ждет своего сына, но он не вернется. В поисках мать придет сюда. Она старая женщина. Она не выдержит горя. Слезы потекут у нее из глаз, и стражники поймут, кто она. Схватят, скрутят ей ноги и руки, допросят при помощи батогов, дознаются, с кем Саамон был в храме. И посетит дом наш несчастье. Будешь изувечен ты в своем носе и ушах и посажен на кол. А может, отправят тебя на каторжные работы в Эфиопию. Рабами в храме сделают меня и детей наших.

Тоскуя, слушал Квинт Минор слова женщины. С ожесточением, но, как прежде, безуспешно крутил кольцо на пальце. Нет, не ускользнуть ему от действительности.

– Тело Саамона не может долго оставаться на солнце. Завтра оно начнет распадаться на части. Выбросят его в яму. Собаки и гиены придут глодать его кости. И некуда будет вернуться его Ба. О, Яхмос, муж мой, не можешь ты допустить, чтобы юноша, к которому проникались любовью даже прохожие и чье имя – сын Амона, остался без достойного погребения. Великий Амон всегда исполняет желания взывающих к нему, он услышит наши молитвы, он поможет тебе совершить необходимое.

Квинт Минора не волновало, что какому-то Ба некуда будет вернуться. Римляне вообще сжигали своих умерших, не стремясь сохранить тело. Но то, что могли дознаться, кто был с Саамоном в храме, и наказать его, Квинт Минора, не могло оставить мужчину равнодушным. Если надо придумать, как украсть тело, Квинт Минор придумает, можете в этом не сомневаться.

Долгий день приблизился к своему окончанию. Владыка Ра готовился уходить за западный горизонт. Весь день праздношатающиеся и любопытные горожане развлекали своими вопросами и шутками стражников, охраняющих тело. Но наступил час вечерней трапезы, и горожане вернулись в свои дома. Стражники присели на корточки и заскучали. Не слишком-то приятное занятие – охранять истерзанное зловонное тело.

И вдруг вдали на дороге в быстро спускающихся фиолетовых сумерках, видимо спеша до наступления темноты добраться домой, показались одинокие путники. Они подгоняли ветками двух серых осликов, нагруженных тяжелыми мехами с вином. Это были Квинт Минор и юный Нехси. Еще один брат Мери-Пта.

Тук-тук-тук – глухо стучали копыта по земле, поднимая тяжелую пыль, отсвечивающую последними лучами заходящего солнца.

– Эх, выпил бы я сейчас глоток сладкого вина, – мечтательно проговорил Нахт, младший из стражников.

Старший, Усерхет, ничего не ответил, потянувшись, взял в руки глиняный кувшин и, поморщившись, отпил глоток теплой, нагретой за день воды. Недовольство отразилось на его немолодом, покрытом морщинами и шрамами лице. Вместо обещанного повышения по службе его отправили охранять труп безродного грабителя.

– Чтоб изнасиловал его осел, – горячо пожелал Усерхет начальнику стражи, пославшему его сюда, – чтобы изнасиловал осел его жену!

Да, не мешало бы залить гнев вином.

Между тем путники приблизились, поравнялись со стражниками, и тут Квинт Минор, поправляя тяжелый мех, незаметно вытащил пробку, и красное вино искристой струей потекло на землю, впитываясь в серую пыль. Квинт Минор заметался, ища якобы укатившуюся пробку и намеренно громко стеная:

– Ах я несчастный. Все вино вытечет на землю. А какое вино! Из лучших сортов винограда. Сладкое как мед! – И Квинт Минор бестолково засуетился вокруг стоящих осликов и дважды, как бы в сердцах, ударил веткой по плечам Нехси.

Юноша даже после удара молчал, словно замороженный. И хотя ему был известен план Квинт Минора, он, столь же прямодушный, как и нелепо погибший Саамон, не умел притворяться и лишь изумлялся актерскому таланту Квинт Минора.

Те, для кого этот спектакль предназначался, отреагировали быстро. Первым вскочил со своего места Нахт. Прислонив копье к стене, он подбежал к стремительно пустеющему бурдюку и начал пить вино, подставляя согнутые ковшиком ладони.

– Это мое вино, – притворно возмутился Квинт Минор.

– Твое вино охлаждает пыль под ногами, – засмеялся мужчина, продолжая пить.

Тут Усерхет посмотрел на кувшин, который он продолжал держать в руках, усмехнувшись, встал, вылил воду и, подойдя, подставил кувшин под выливающееся вино.

– Мы спасаем твое добро, – насмехаясь, объяснил свои действия Усерхет и, запрокинув голову, стал пить большими глотками, словно его мучила жажда.

Квинт Минор схватился за голову. Уже опьяневший Нахт громко хохотал и подставлял под струю не ладони, а открытый рот. Сладкое вино выкрасило его губы, текло по щеке, заливало шею. Квинт Минор решил, что достаточно изображать несчастье, и торжественно воскликнул:

– Для таких отважных воинов мне вина не жаль!

Подвыпившие стражники потребовали еще вина, и хитрый купец старательно подливал его в быстро пустеющие чаши.

К «часу, который видит красоту Ра», то есть к полуночи, стражники напились до бесчувствия и заснули крепким сном. Пока они еще были в состоянии пить и шутить, Квинт Минор, весело болтая, все старался показать свое кольцо, до неправдоподобия выворачивая левую руку. Вдруг подвыпившие охранники захотят снять с него это роковое кольцо. Но его старания были напрасны. Равнодушно скользя взглядами по украшению, стражники желали лишь вина.

– Пьем за твое Ка, – восклицали они, поднимая чаши, – пей же и сам. Не будь привередой.

В полночь Квинт Минор и Нехси сняли тело несчастного Саамона со стены, погрузили на осла и растворились в ночи. Возле стены, лежа рядом со своими копьями, остались громко похрапывающие во сне стражники.

Все следующие дни Квинт Минор провел сидя в тени двора. Он ни во что не вмешивался, ничего не говорил, равнодушно смотрел, как выбивается из сил Мери-Пта, стараясь обслужить себя, детей и бездельничающего мужа.

Женщина толкла в каменной ступе зерна ячменя и пекла на горячих камнях тонкие лепешки. Ходила за водой к выложенному камнем колодцу. По крытой лестнице из двадцати пяти ступенек спускалась к воде и с полным кувшином возвращалась обратно. Месила глину, лепила кувшины, чаши. Ходила на рынок менять их на еду. Дети постоянно крутились рядом с ней, стараясь хоть чем-то помочь.

Десятилетняя Таопер, изящно поставив кувшин на плечо, носила воду из колодца, поливала овощи на огороде. Гладкое смуглое тело девочки было одновременно еще детским и в то же время полно пробуждающегося женского изящества.

– Пора ей надеть платье, – неожиданно раздраженно пробурчал Квинт Минор, представив себе мужские взгляды на улице, – что это она ходит в одном пояске.

В жарком климате Египта обнаженное тело, тем более тела детей, было совершенно будничным, не привлекающем внимания делом. Мальчики носили лишь нитки бус на шее, девочки – гребни в волосах или пояски. Мери-Пта, оторвавшись от работы, непонимающе посмотрела на мужа, затем на девочку, и взгляд ее потеплел. Еще два, от силы три года, и можно будет выдавать ее замуж.

– Хорошо, – согласилась женщина, – принесу сегодня ей платье.

Таопер радостно заулыбалась. Квинт Минор на мгновение почувствовал себя важным человеком в делах этой семьи. Он даже встал, подошел к Мери-Пта, работающей на гончарном круге, решительно отодвинул женщину в сторону и, сев на ее место, взялся вылепить римскую амфору. От радости, что муж пришел в себя, Мери-Пта засияла.

Но от желания до умения часто очень большое расстояние. Квинт Минор не раз видел, как под ловкими руками гончаров из комка глины легко, словно самостоятельно вырастая, появляются прекрасные вещи. Но под его руками вышел такой кривобокий урод, что дети, побросав свои дела, уставились на него, открыв от изумления рты. Зло смяв кувшин, Квинт Минор бросил комок глины на землю и вышел из дома.

Загребая ногами серую пыль, бесцельно бродил он по улицам, пока не дошел до пристани. Вдоль причала стояли изящные, узконосые, ярко раскрашенные ладьи с бело-голубыми парусами и нарисованными по бокам глазами. Грузчики с корзинами, наполненными зерном, гулко топали твердыми пятками по сходням, разгружая широкие неповоротливые баржи. Погонщики быков покрикивали на неторопливых животных. Всюду мельтешили таможенные писцы со свитками папируса в руках. В Египте обожали порядок и переписывали все и всех.

Продолжающийся разлив буквально на глазах превращал городки, деревни, усадьбы в острова. На месте скрывшихся под водой дорог плавали лодки. Сутолока, сумятица, шум, кутерьма.

Безучастно, чуждый всем и всему, не участвуя ни в работе, ни в жизни, сидел Квинт Минор на пристани и смотрел вдаль. Если плыть по реке на север, то можно добраться до берегов Великого зеленого простора. За морем Италия. Но что найдет он там? Его некогда крупная монументальная фигура сгорбилась. Мясистое лицо, прежде полное важности, обмякло. Щеки повисли. Вдоль губ пролегли морщины. Парик съехал набок. Босые загрубевшие ноги до щиколоток покрылись пылью. Вид его был жалок.

– Привет тебе, Яхмос, – неожиданно раздалось рядом.

Квинт Минор медленно перевел взгляд с реки на говорившего. Перед ним стоял высокий крепкий мужчина с кожей красноватого оттенка коренного жителя Египта. Поверх набедренной повязки на египтянине была надета тонкая, прозрачная, мелко гофрированная рубашка. Красивый воротник из камней прикрывал грудь, пышный парик – голову, а на ногах – о чудо! – были сандалии. Словом, человек, стоящий перед Квинт Минором, был не беден.

– Что ты молчишь? Разве ты не узнаешь меня? Я Сенмут.

– Ну… – неопределенно пожал плечами Квинт Минор. Этот жест можно было понять и как то, что он вспомнил незнакомца, и как то, что он его никогда не видел.

Сенмут сел рядом, быстро оценивающе оглядел Квинт Минора и, словно этот осмотр вполне удовлетворил его, улыбаясь, продолжил:

– Я вижу, жизнь твоя нелегка.

При этих словах Квинт Минор раздраженно поморщился: будут тут всякие ему указывать. Заметив гримасу, Сенмут поспешил сказать:

– Я говорю так потому, что хочу помочь тебе.

Квинт Минор презрительно хмыкнул, глядя в сторону.

– А ты поможешь мне, – закончил Сенмут.

И вот тут Квинт Минор, не веривший в бескорыстие, наконец устремил на незнакомца заинтересованный взгляд. Ободренный, Сенмут придвинулся ближе и зашептал быстрым шепотом. Хмурое лицо слушающего стало меняться. Сначала карие глаза Квинт Минора изумленно расширились, словно он не верил в услышанное. Потом брови сдвинулись в напряженном обдумывании сказанного. Наконец, видимо приняв решение, мужчина выпрямился. На его лице промелькнуло открытое торжество, словно он хотел сказать: «Ну а я что говорил!» Итак, Квинт Минор встретил человека, которого хотел встретить. Сенмут занимался второй древнейшей профессией на земле. Иначе говоря, он грабил пирамиды.

Если двигаться от Мемфиса на запад, на кромке пустынного плато, нависшего над зеленой долиной Нила, среди безжизненных песчаных просторов начинается царство смерти.

По этому остро шуршащему, вечно кочующему, грозящему всему живому песку осторожно продвигались двое мужчин. Беззвучно и именно поэтому особенно пугающе проносились над ними летучие мыши, казалось стремящиеся вцепиться острыми коготками в волосы отважившихся брести среди ночи путников. При приближении этих символов кошмарных грез Квинт Минор безотчетно пригибал голову. Не боясь близости человека, черными призраками крались шакалы. От их протяжного воя, заканчивающегося безобразным отрывистым тявканьем, пробирала нервная дрожь.

Днем Квинт Минор чувствовал себя значительно смелее, да и вся затея днем не выглядела столь безумной. Его раздирали на части два чувства. Страх и алчность. Выбор поистине был затруднительным. Алчность толкала вперед, но страх, мерзкий страх, сдавливающий сердце, останавливал. Еще не поздно было повернуть назад.

«Чем плохо мне жилось у Мери-Пта? Почему я не занялся торговлей? – терзаясь, спрашивал он себя, и тут же, глядя на внешне спокойного Сенмута, мысли его перескакивали и он начинал себя ободрять: – Что меня пугает? Ну вот же человек, который столько раз приходил сюда, и он жив, здоров, богат».

– Почему мы идем лишь вдвоем? – недовольно проговорил Квинт Минор, продолжая оглядываться на темнеющий вдали город и не решаясь продолжать путь. Ему казалось, что большой группой идти легче, спокойней.

– Тогда доля каждого будет меньше, – понимая, что творится в душе Квинт Минора и презирая его за это, сказал Сенмут и, находя нужные слова, продолжил: – Когда мы найдем золото, ты пожалеешь, что необходимо делить его.

Слова, сказанные Сенмутом, были выбраны верно, они попали в цель. Золото, пьянящее желание быстро разбогатеть перевесило страх, и Квинт Минор решительно двинулся за своим спутником.

Пирамида, к которой они шли, по мере их приближения поднималась все выше, загораживая небо. Подойдя вплотную, грабители обошли пирамиду и стали копать под стеной, наклонно уходящей вверх. Они долго выгребали из ямы ссыпающийся назад песок. Иногда останавливались, прислушиваясь, и, не услышав ничего подозрительного, вновь принимались за работу. Наконец открылся лаз в каменной стене, который настойчивый Сенмут сумел пробить медными инструментами.

– Я работал здесь не одну ночь, – сказал Сенмут, прислонившись к стене и отдыхая.

Немного отдохнув, Сенмут полез в отверстие. Квинт Минор последовал за ним. Нет, все же он не был приспособлен для таких приключений. Узкий лаз сдавил Квинт Минора со всех сторон. Горячий жар, исходящий от камней, не давал дышать. Пот потек струей, глаза, заливаемые им, болезненно защипало. Во тьме ничего не было видно. Лишь слышалось, как впереди ползет Сенмут. Руки оказались прижатыми к телу и не могли помочь. Испугавшись, Квинт Минор попытался проползти назад. Но не тут-то было. От ужаса, что он застрянет в этом узком проходе, мужчина запаниковал. Он не мог вздохнуть. Он не мог двинуться ни назад, ни вперед. Он был готов закричать и вдруг услышал:

– Ну где же ты? Быстрее.

Квинт Минор задергался изо всех сил, совершенно мокрое от пота тело стало скользким, и, извиваясь как змея, он наконец вывалился головой вниз куда-то на каменный пол.

– Да, – сказал Сенмут, – много на тебе жиру. Надо похудеть.

Квинт Минор неприязненно молчал, громко, с сипением, втягивая воздух. Пользуясь огневой палочкой, Сенмут быстро добыл огонь и зажег свечу. От крошечного дрожащего огонька Квинт Минор почувствовал себя уверенней. Поднявшись на ноги, мужчины пошли вдоль стены узкого прохода. Они шли медленно, черепашьим шагом, осторожно ставя ноги и держась руками за стены. Казалось, прошла уже целая вечность, а они все шли и шли. Но все кончается, закончился и коридор. Гладкая стена перекрыла проход. Тупик. Разочарованные грабители постояли возле стены и повернули в обратную сторону.

Опять томительно-медленное движение, липкий пот по уставшему телу, прерывистое дыхание в горячем воздухе. Когда они вернулись к лазу, по которому проникли в коридор, на них дунуло прохладным ветром пустыни. Страстно захотелось туда, под звездное ночное небо. Вдыхать полной грудью сладостный воздух. Но азарт заставил их двигаться дальше. Медленно, шаг за шагом, пригнув головы. Поворот, еще поворот. Неожиданный гладкий крутой спуск вниз, по которому они съехали на спинах. Настороженно оглянулись, прикинув расстояние спуска. А смогут ли выбраться?

– Нас двое, – успокоил Сенмут, – встанем друг другу на плечи. Здесь не так высоко.

И вот наконец цель их пути. Небольшая погребальная камера. Стены покрыты рисунками о героических деяниях лежащего в саркофаге.

Квинт Минор мельком огляделся. Его не интересовали все эти нарисованные мужчины, женщины, дети. Стоящие, идущие, сидящие. Взгляд задержался лишь на самом крупном рисунке в центре стены.

На троне сидел почивший фараон в образе Осириса. Лицо бога нежно-зеленого цвета, как зарождающиеся молодые ростки, было красиво и спокойно. Облаченный в белый саван, спускающийся до самого пола, Осирис держал в руках посох свинопаса и бич пастуха. Высокая белая митра покрывала его голову, искусственная приставная борода удлиненно выдавалась вперед. За спиной его, протягивая руки, стояла верная Исида, прекрасная тонкая женщина с короной из рогов коровы и полыхающим красным солнечным диском между рогами. А перед Осирисом стоял его сын, бог Гор, с головой сокола. Как обычно, фигуры были повернуты к зрителям лицами в профиль, телами анфас.

Квинт Минор взглянул и отвернулся. Не затем он сюда пробрался, чтобы рассматривать росписи. Другие у него цели. Его больше интересовали вещи, разложенные здесь. Все эти ларцы и сундучки, оружие и трости, ювелирные украшения из золота и драгоценных камней, браслеты, гибкие и жесткие, полые и массивные, кольца на каждый палец, сосуды, выточенные из камня и наполненные благовониями, – словом, все то, что должно было понадобиться владыке в загробной жизни и что Сенмут уже начал складывать в припасенный мешок. Квинт Минор бросился помогать.

Руки мужчин лихорадочно собирали вещи, когда большая черная тень легла на стену впереди них. Они застыли, разглядывая тень и раздумывая, что, находящееся за спинами, может такую тень отбросить, затем медленно повернулись убедиться, что позади них ничего и никого нет.

Действительно, за спинами грабителей никого не было. Вздох облегчения вырвался из груди трусоватого Квинт Минора, но и более сдержанный Сенмут облегченно вздохнул. Все же ограбление могил преступление великое.

Но что-то все же изменилось, не увиденное сразу, но начавшее уже мучить. Что же, что? И вдруг как озарение: изменились три божественные фигуры. Мужчины видели, что фигуры изменились, но не могли в первое мгновение определить, в чем это изменение. Они смотрели, старательно смотрели, и наконец догадка пронзила их, ледяными ладонями сжала сердце, зашевелила волосы на голове, выступила испариной на лбу.

Три божественные фигуры уже не держали головы традиционно в профиль, а повернули их и пристально разглядывали нарушителей покоя немигающими, но странно блестящими глазами, и от этого неподвижного блеска хотелось зажмуриться, завизжать, втянуть голову в плечи, спрятать лицо в ладонях.

Не меняя стылое выражение глаз, фигура бога Гора стала более выпуклой, отделилась от росписи, выдвинулась из стены и начала расти, становясь при этом воздушнее, прозрачнее, размывая контуры.

Квинт Минор и Сенмут не могли оторвать взгляд от происходящего, не могли шевельнуться. Их глаза округлились, тела дрожали. Единственная свеча, которую они принесли с собой, светила блеклым неясным светом, пламя колебалось от неизвестно откуда взявшегося сквозняка, грозя ежеминутно потухнуть. Тени от пламени свечи устрашающе метались по стенам длинными черными крыльями. Сенмут упал на колени, заломил руки, воззвал неискренне:

– О, Гор, божественный хранитель! Прости недостойных!

Фигура Гора между тем все увеличивалась. Его колыхающиеся бесплотные ноги, не помещаясь на стене, завернулись и легли на пыльные плиты пола. Птичья голова с клювом и единственным глазом, нависая, смотрела на грабителей с потолка. Левая рука призрака медленно поднялась и беззвучно потянулась к Квинт Минору. Все ближе и ближе приближается она. Трясясь всем своим полным телом, Квинт Минор шарахнулся назад, но сзади была стена. Стараясь отодвинуться, не дать туманному образу к себе прикоснуться, мужчина безуспешно пытался вдавиться в эту прохладную и, казалось, спасительную стену, защищаясь, выставил вперед руки.

Неожиданно ярко засветилось, заблистало кольцо на пальце, разноцветные искры хлынули в стороны и, как солнечные зайчики, заплясали по сумрачным стенам.

И в это мгновение Квинт Минор понял, что именно к кольцу тянется рука Гора, вытягивается третий палец его левой руки.

Вот призрак дотянулся до кольца, тронул его, и произошло то, о чем все время мечтал Квинт Минор. Кольцо плавно съехало с его пальца на колышущийся палец бога. Но вместе с кольцом ушла всякая надежда из сердца Квинт Минора. Он проникся ощущением, нет, полной уверенностью, что это и есть конец его жизни, что эта темная, мрачная, полная пугающих призраков гробница и есть то место, где он останется навсегда. С кольцом ушла надежда, а с надеждой исчез страх. Квинт Минора перестала сотрясать нервная дрожь, его зубы перестали выбивать ритм. Им овладели странное равнодушие и примиренность с собственной судьбой.

Но совершенно другие чувства владели Сенмутом. Это был смелый человек, хотя и занимался недостойным делом. Он уже понял, что его неискренние просьбы не достигнут ушей бога, и тогда он вскочил, решительно метнулся вдоль погребальной камеры, вихрем проскочив в своем безумном беге сквозь призрачную туманность Гора, и выбежал в коридор. Послышался звук удаляющихся шагов.

«Неужели ему удастся убежать?» – равнодушно подумал Квинт Минор. Да нет, с богами не поспоришь. На пути Сенмута выросла преграда, о которой он забыл, которая просто вылетела у него из головы, выскочила из памяти. Крутой спуск, достаточно короткий, чтобы преодолеть его вдвоем, и слишком длинный, чтобы выбраться в одиночку.

Бросился Сенмут животом на гладкую поверхность камня, пополз вверх. Кажется, вот-вот – и он ухватится за край, подтянется на сильных руках, вскочит на ноги в верхнем коридоре, убежит, спасется.

Но в самое последнее мгновение, когда пальцы уже чувствуют край, ноги мужчины соскальзывают, он срывается и скатывается вниз. Вновь вскакивает он на ноги и вновь начинает карабкаться в кромешной темноте. И с каждой новой неудачной попыткой отчаяние все больше овладевает им.

Слышит Квинт Минор всю эту возню в коридоре, весь этот шум борьбы с крутым спуском, но не может он помочь Сенмуту. Словно приклеены ноги его к полу, безучастно сердце, спокойно смотрит он, как Гор уменьшается.

Вот голова хранителя пирамид уже не нависает с потолка. Размером стал с обыкновенного человека и смотрит не сердито, но как-то холодно, очень холодно. Еще уменьшился, вернулся на свое место в настенной росписи. Последний раз глянули все три божества на Квинт Минора, и не выдержал он этих взглядов. Острой болью пронзило сердце. Упал Квинт Минор лицом вниз в вековую пыль и перестал дышать.

Три божества равнодушно повернули головы. На троне Осирис. За ним Исида. Перед ними Гор. На левой руке Гора лиловым блеском сверкнуло кольцо. И все замерло. Порыв ветра задул свечу, и погрузилась гробница в вечный покой, только слышна еще страшная, мучительная борьба Сенмута в бездонном мраке. Но и она скоро затихнет.

Погасив свечу, ветер пролетел по проходам, вылетел из отверстия, проделанного Сенмутом, и понесся вокруг пирамиды, подхватывая песок. Сыплется дождем песок, засыпает яму, выкопанную грабителями, засыпает саму пирамиду. Лишь небольшая ее верхушка осталась над ровным полем песка. Всех поглотило безжалостное время.