Плененная Иудея. Мгновения чужого времени (сборник) Склярук Лариса

Карл

Оставив Марко возле девушки, унтерштурмфюрер СС не спеша отправился к той части лагеря, где жила охра на. Пройдя несколько метров по песку, смешанному с опилками и предусмотрительно политому дезинфицирующим раствором – не хватало еще занести инфекцию из лагеря, – Карл Дитфрид прошел в небольшой, хорошо натопленный кабинет, сел за стол и решительно придвинул к себе стопку бумаг, требующих просмотра. На этом вся решимость и закончилась. Заниматься делами не хотелось. Слишком уж его сегодня донимал запах гари. Печи крематория работали не переставая. И отвратительный запах проникал сквозь закрытые окна, тревожа и раздражая. Ах, как досадно.

Карл недовольно несколько раз прошелся по кабинету, но желания работать от этого не прибавилось. Нервно выхватив из кармана носовой платок, мужчина прижал его к носу, стараясь ароматом одеколона заглушить гарь. «Дзинь» – раздалось на полу. Карл нагнулся посмотреть. Разноцветно поблескивая, по полу катилось кольцо.

Ах, ну да. Колечко этой юной еврейки. Жаль, такая хорошенькая. Можно себе представить, что этот варвар с ней сделает.

Карл поднял кольцо, положил его на стол и вновь принялся ходить, но необычное кольцо притягивало взгляд яркими полосами красного, желтого, синего цвета. Карл взял его в руки и, включив настольную лампу, внимательно осмотрел глаз и бровь над ним, четко выполненные темно-синей эмалью, зрачок из лилового камня.

Затем он сел на стул и примерил кольцо на третий палец левой руки. Удивился, как оно ему впору, ровно обхватывает палец. Протянул руку к свету лампы.

Камень ярко блеснул, и в глубине камня словно что-то поднялось, придвинулось ближе к отполированной поверхности. Карлу показалось, что из глубины зрачка кто-то на него смотрит. Словно два взгляда столкнулись на поверхности камня. Его и… непонятно чей. Неожиданно заныло сердце, потом потемнело в глазах, и унтерштурмфюрер потерял сознание.

* * *

«Кароль, Кароль», – настойчиво и надоедливо повторял кто-то рядом с ним чужое имя. Он разозлился: ну зачем звать какого-то Кароля, крича при этом ему в ухо, – и открыл глаза.

Неожиданно оказалось, что герр офицер сидит на каменной мостовой, прислонясь спиной к деревянной стене дома. Узкая улица, плавно извиваясь, сворачивала за угол. Различные выступы, навесы, балкончики, галереи придавали ей довольно живописный вид. Солнце ласкало теплыми лучами Карлу щеку, хотя добраться до мостовой лучам было непросто. Кроме узости улицы этому мешали еще и верхние этажи, далеко выступающие над первыми этажами.

– Кароль, – опять раздалось рядом.

Повернув голову, Карл взглянул на человека, назойливо выкрикивающего незнакомое имя.

Это был юноша лет семнадцати, худенький, сутуловатый и одетый, видимо, для театральной постановки. Так в первую минуту решил Карл. На юноше был темно-синий дуплет, такая небольшая курточка, расстегнутая спереди и со специальными длинными продольными разрезами на рукавах, сквозь которые окружающие смогут полюбоваться светлой рубашкой, собранной пышными складками. Вместо брюк, привычных глазу современного человека, на юноше были надеты бриджи, заканчивающиеся чуть ниже колен. А дальше худые ноги обтягивали чулки. На голове красовалась небольшая, сшитая из клиньев шапочка. Светлые рыжеватые волосы свободно вились вокруг шапочки, а на висках пряди были много длиннее и завивались спиралью. «Пейсы», – определил Карл.

– Как ты себя чувствуешь, Кароль? – опять встревоженно спросил юноша, дотронувшись до плеча Карла.

«А… так это он меня называет Кароль», – понял унтерштурмфюрер и надменно произнес:

– Не беспокойся, еврей. Иди работать и не смей больше дотрагиваться до немецкого офицера.

Он встал, не глядя, привычным жестом одернул мундир, причем ткань на ощупь показалась ему странной, хотел смахнуть пылинку с рукава и только тут обратил внимание, что одет не в серую полевую форму офицера СС, а в темно-коричневый камзол с белым плоеным воротником и короткие, такого же цвета, панталоны.

Руки, автоматически решившие поправить фуражку, не нашли козырек, а наткнулись на бархатную шапочку. Изумленно оглядев себя, Карл поднял голову и строгим тоном потребовал объяснений:

– Кто осмелился меня переодеть? И по чьему приказу?

Но юноша, к которому он приступил с пристрастным допросом, выглядел растерянным и удивленным еще более Карла. После первых же высокомерных слов офицера он отшатнулся, видимо потеряв на несколько мгновений способность говорить, и, широко распахнув изумленные зеленые глаза, уставился на Карла.

– Что он сказал? – неожиданно раздалось сверху.

Это спросила, высунувшись из окна второго этажа и приложив руку к уху, чтобы лучше услышать ответ, полная рыхлая пожилая женщина в черном платье и белом чепце. Не дождавшись ответа, она крикнула снова и на этот раз более требовательно:

– Исроэль, что случилось с Каролем? Отвечай!

В это время Исроэль, так звали юношу, уже немного опомнился и вежливо ответил:

– Кароль споткнулся, упал, ударился головой, уважаемая госпожа Боба, и еще, видимо, не пришел в себя. – Так объяснил он странное поведение брата и себе, и госпоже Бобе, и нескольким любопытным, остановившимся взглянуть и послушать, что происходит.

Услышав ответ, госпожа Боба запричитала, заахала, затрясла своими полными руками, повертела головой, выискивая, кому бы сообщить новость, и, увидев вышедшую на балкон женщину, быстро крикнула через улицу:

– Добрый день, госпожа Алта! Вы представляете, Кароль, сын господина Йосефа, упал, ударился головой и никого не узнает. Вот что значит каменная мостовая. Я всегда говорила, что каменная мостовая плохо! Когда по ней ходишь, от нее начинают болеть ноги. Это не то что ходить по земле. Земля мягкая, под ногами пружинит. А сколько раз мои внуки приходили домой с разбитыми коленями – и не сосчитать. Бедные крошки, – закончила госпожа Боба свое выступление, и ее круглое, оплывшее к подбородку лицо было полно законного торжества. Она же говорила. Она же предупреждала.

Госпожа Алта сочувственно покачала головой, но, не дослушав рассуждения госпожи Бобы о каменной мостовой, которые слышала уже не однажды, и, видимо желая опередить ее в передаче информации, сильно перегнулась через перила балкона, рискуя вывалиться со второго этажа, и крикнула появившейся из-за угла молодой женщине, шедшей в окружении трех мальчиков разного возраста:

– Госпожа Добрушка, госпожа Добрушка! Представляете, какое несчастье. Кароль, старший сын Йосефа, торговца вином, упал головой о камни и повредился в уме. А кстати, как здоровье ваших малышей?

– Спасибо, госпожа Алта. Они здоровы, – проговорила Добрушка, приближаясь к группе стоящих вокруг Карла людей и с неподдельным живым интересом его оглядывая. На женщине было длинное платье, поверх которого был повязан белый вышитый фартук. Волосы женщины были спрятаны под парик.

Карл продолжал стоять на том же месте, где он якобы упал возле стены дома, и то растерянно смотрел, как быстро передается новость о Кароле, то изумленно разглядывал стоящих вокруг него людей, одетых в диковинные средневековые костюмы – все эти камзолы, дуплеты, бриджи, длинные женские платья, плоеные воротники, – и не знал, что и подумать.

Тут госпожа Добрушка поймала за руку пытающегося от нее улизнуть в толпу детей сына, мальчика лет десяти, и приказала:

– Беги к господину Йосефу бен Элазару и сообщи ему.

Карл проследил глазами, как довольный поручением озорник помчался вдоль улицы его выполнять, оглашая окрестности громким криком, и наконец пришел в себя.

Немецкий офицер должен быть готов к любой ситуации. А потому, гордо вскинув голову и бесцеремонно растолкав группу окруживших его людей, он, не говоря ни слова, направился в противоположную от убежавшего мальчика сторону.

Но, завернув за угол, вновь остановился. Он и сам не мог бы объяснить, почему ожидал увидеть за поворотом солдат охраны, привычные ровные линии лагерных бараков.

Ничего подобного за углом его не ждало. За поворотом была такая же тесная, неровно изгибающаяся улочка. Нагромождение ветхих деревянных домов. Лучи солнца поблескивали в небольших оконных стеклах. Ветер лениво гнал пыль, сухие листья, мелкий сор.

Немецкий офицер, безусловно, должен быть готов к любой неожиданности. Но, черт возьми, что все это значит? И Карл несколько растерянно зашагал вдоль улицы. Поворот, еще поворот, ступени вниз, ступени вверх, какие-то ворота в стене, видимо окружающей все эти улицы. Что же там за воротами? Может, там окончится этот бред? И Карл направился к воротам. И тут опять за спиной он услышал ставший ему уже знакомым голос:

– Не стоит выходить из гетто, Кароль. Ты же сам знаешь: обстановка сейчас не самая лучшая и чехи не слишком благосклонны к прогулкам евреев по Праге.

Так еще интересней. Карл резко повернулся к Исроэлю и насмешливо произнес:

– Значит, ты утверждаешь, еврей, что мы в Праге?

– В Пражском гетто, – спокойно уточнил юноша.

На территории Чехии евреи появились примерно в десятом веке. Сначала было образовано три общины. Под Вышеградом. На Малой Стране. И на Староместской площади. Но две первые исчезли, не выдержав стихийных бедствий и погромов. А третьей повезло больше. Она сохранилась.

Вся история евреев Средневековья была полна своеобразных взлетов и падений. Периоды относительного благополучия и даже расцвета непременно сменялись погромами и изгнанием. Еврейские общины уничтожались и возрождались.

Стена, выстроенная вокруг еврейского квартала, с шестью запирающимися на ночь воротами, была не только следствием желания христиан отделиться от евреев, но и сами евреи были не против жить за стеной. Можно сказать, что отчуждение было взаимным.

Евреи хотели общаться на своем языке, выполнять заповеди, молиться в синагоге, есть кошерную пищу, обучать детей в религиозных школах, оказывать взаимную помощь. Да и держать под контролем общину легче, когда она вся здесь, на глазах. Без чужого влияния. Кроме того, стена давала некоторую защищенность. Но так как сам квартал не расширялся, оставался в тех же территориальных размерах, а за пределами квартала евреям селиться не разрешалось, то постепенно образовалось Пражское гетто с его теснотой и перенаселенностью.

– Ну так вот. Как тебя там, – презрительно хмыкнул Карл, – Исроэль. Слушай и запоминай. Первое – я не собираюсь торчать в каком-то гетто по той простой причине, что я не еврей. Я – чистокровный немец, ариец. Вот мои документы, – высокомерно произнес он слова, которыми собирался поставить на место этого Исроэля, возомнившего, что он, Карл Дитфрид, может быть родственником какому-то еврею.

Сказал и поднял было руку к накладному карману мундира, где находились документы, но вдруг, похолодев, понял, что никаких документов, удостоверяющих его личность и подтверждающих, что он немец, у него нет. Карл все же похлопал себя руками по тем местам, где должны были быть карманы и документы, и, задумавшись, застыл.

– Пойдем домой, Кароль. Мама будет волноваться, и папа, и Мирьям. Пойдем, – мягко, осторожно, как больного, попросил Исроэль.

Не отвечая, Карл – вернее, как мы теперь будем его называть, Кароль – быстро прошагал к воротам и, пройдя их, принялся бесцельно бродить по Праге, пытаясь собраться с мыслями, припомнить все начиная с того момента, как Марко сорвал кольцо с пальца девушки, и проанализировать случившееся с ним.

Анализ не получался. Он должен был ответить на два важных вопроса. Во-первых, как он попал в Чехию, тогда как еще утром, он в этом уверен, был в Польше. А во-вторых, пусть даже он сейчас в Чехии. В конце концов, середина двадцатого века, и самолету преодолеть такое расстояние не проблема. Проблема начиналась в другом. Он не мог себя убедить, что на дворе именно двадцатый век. И признаки этого другого века попадались ему на каждом шагу и совершенно сбили его с толку.

Где широкие улицы, автомобили, столбы с электрическими проводами, телефонные будки, светофоры? Где привычные глазу человека двадцатого века лица, прически, одежда?

Даже запахи, черт возьми, были другими. Сколько Кароль ни втягивал носом воздух, он не уловил запаха бензина или выхлопных газов. Зато лошадиным навозом, нечистотами пахло вполне основательно.

Не веря своим глазам, Кароль дотрагивался до углов домов и убеждался, что все было настоящим. Не муляжом, не декорацией.

По каменным мостовым звонко цокали копытами лошади. Всадники, разодетые в шелка и бархат, надменно оглядывали прохожих, задерживая взгляды на хорошеньких горожанках в длинных платьях и кокетливых чепцах. Дребезжали наполненные сеном или овощами телеги. Крестьяне в войлочных шапках и холщовых штанах, позевывая, шли рядом, понукая своих меринов. Водовозы провозили бочки с водой. Ремесленники работали на порогах своих небольших мастерских. Хозяева лавок приглашали посмотреть товар. Одетые в кожаные дуплеты, прошли стражники, окинув Кароля пристальным взглядом. Словом, все вели себя так, как и должны были себя вести жители города, но города – средневекового.

И странное дело, заметил Кароль, горожане, встречая его взгляд, сначала приветливо улыбались, затем, оглядев внимательней, отворачивались, а иные даже сплевывали. От непонимания возникшего вокруг него мира мысли путались, метались, отвлекались. Что это? Маскарад? Массовый гипноз? Происходящее перед глазами не поддавалось логическому анализу. Он не знал, что и думать, как себя вести. Наконец, совершенно измученный, Кароль вышел на площадь.

День поворачивал к вечеру, и серая дымка, разливающаяся в воздухе, придавала всему вокруг неповторимое очарование. Здания казались странно знакомыми. Кароль был далек от религии и не увлекался архитектурой, но открывшийся его взгляду собор классической готики заворожил его своим изяществом, заставил забыть на время о том, что он устал, голоден и не знает куда идти.

Наделенный сильным характером, он обладал еще и пылким сердцем, откликающимся на красоту. Заглядевшись, Кароль долго стоял, любуясь собором Девы Марии перед Тыном.

Две прекрасные серые башни устремлялись в небо всеми своими острыми шпилями. Золотые шары на них матово светились в лучах заходящего солнца. Проплывающие облака создавали странный эффект полета. Все выше и выше в небо поднимаются шпили, еще мгновение, и кажется, что, оторвавшись от площади, взлетит весь собор и вместе с ним улетит оглушенный сегодняшним днем Кароль.

Но нет, не взлетел.

– Смотри-ка, как спокойно разгуливает по улицам этот еврей, – намеренно громко раздалось рядом.

Кароль оглянулся. Невдалеке стояли два молодых щеголя в нарядных бархатных костюмах, отделанных кружевами и лентами. Мягкие шляпы украшены перьями. Плащи. Шпаги.

Высокий темноволосый красавец, произнесший эти слова, обращался к своему приятелю, человеку крупному, полноватому, широколицему и широкоплечему, но при этом не сводил с Кароля дерзких глаз.

– Эй, ты, еврей, отправляйся к себе в гетто, – с готовностью подхватил приятель.

– Нет, подожди, Франтишек. Идет мимо святого храма, так пусть сначала перекрестится, – задиристо проговорил высокий и направился к Каролю. – Эй, ты, еврей, перекрестись.

– Вы ко мне обращаетесь? – спокойно спросил Кароль, хотя его несколько задело, что его, немца, опять посчитали евреем.

– Обрати внимание, Франтишек, да он еще и глухой. Тогда мы просто обязаны поправить ему слух, – смеясь, проговорил высокий, подходя, и неожиданно, все так же посмеиваясь, небрежно дал Каролю оплеуху.

– Поправь как следует, Иржи, – вторил Франтишек, не спеша направляясь посмотреть развлечение.

Правда, для легкого развлечения была выбрана не совсем удачная минута. Кароль был страшно зол, непонятная ситуация выводила его из себя, а постоянные попытки окружающих уверить, что он еврей, доводили просто до точки кипения, и возможность выпустить пар только его обрадовала. Он принял боксерскую стойку, сжал кулаки и приготовился драться, слегка пружинисто подпрыгивая, чем вызвал громкий смех развлекающихся молодых мужчин.

– Ой, умора, посмотри, как он встал, а как нелепо подпрыгивает. Я его ужасно испугался, Иржи, – захохотал Франтишек, хлопая себя по ляжкам. Он размахнулся тоже дать оплеуху.

Тут Кароль, не дожидаясь щедрого подарка, сделал выпад. Удар пришелся Франтишеку в челюсть. От неожиданности мужчина пошатнулся и, потеряв равновесие, уселся всем своим обтянутым бархатом задом в уличную грязь.

Надменный красавец Иржи, глядя на сидящего на мостовой Франтишека, перестал острить, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение. Не так-то просто сбить с ног толстяка.

Франтишек между тем вскочил, помотал головой, словно бык, отгоняющий на лугу назойливых оводов, а на самом деле пытающийся такими движениями быстрее восстановить помутненное сознание, оглядел быстрым взбешенным взглядом запыленный костюм, услышал негромкие смешки прохожих и потянулся к шпаге.

Кароль, стоя в боксерской стойке, напряженно затаил дыхание. Бокс против шпаги. Победа в таком поединке предрешена. И она будет не на его стороне.

– Оставь, Франтишек, – остановил его Иржи, – пачкать шпагу кровью презренного еврея.

И он повернулся к Каролю уже без всякой улыбки на лице. Кароль отступил назад, прижался спиной к стене и замер, ожидая медленное приближение мужчин, переводя взгляд с одного на другого, чтобы не пропустить первого удара.

Франтишек после слов Иржи о презренном еврее в сердцах, со стуком, вернул шпагу в ножны, но, приближаясь к Каролю, он приобрел новое оружие, подняв с мостовой довольно массивный обломок стола. Благо такого мусора было кругом в изобилии. Несмотря на строгие запреты городских властей, горожане продолжали избавляться от ненужных вещей, просто выбрасывая их на улицу.

Итак, справа надвигался массивный Франтишек с щекой, покрасневшей от кулака Кароля, а слева приближался Иржи. И Кароль сознавал, что эффект неожиданности нанесенного им удара остался позади, и удовольствие от этого удара тоже. А справиться с двумя рассерженными его отпором драчунами будет не так-то просто.

Иржи, а за ним и Франтишек не торопились, понимая, что деться Каролю некуда, миг расплаты неминуем, и медленным неотвратимым приближением психологически раздавливали противника.

Вдруг словно дунуло легким ветром, и кто-то, метнувшись, встал рядом, прислонившись к правому плечу Кароля. На мгновение у Кароля екнуло сердце. Чуть скосив вправо глаза, стараясь в то же время не упускать из виду нападающих, он увидел Исроэля и услышал:

– Я с тобою, брат!

Эти слова неожиданно затопили сердце Кароля странным теплом. Пусть этот юноша вовсе и не брат, да и боец из него никудышный, но вот он стоит рядом, и теперь их двое, и это придает силы.

Появление Исроэля не остановило задир и не испугало их, хотя Франтишек и произнес с ненавистью и, как показалось Каролю, со скрытым опасением:

– Смотри, Иржи, рыжий еврей.

– Тем лучше. И рыжего поколотим, – жестко откликнулся Иржи. Его голова была чуть приподнята, и острая бородка, которой заканчивался подбородок, смотрела прямо Каролю в грудь.

Быстро оценив изменившуюся ситуацию, не поворачивая головы, Кароль шепнул Исроэлю:

– Беру Франтишека на себя. – И опять сделав не ожидаемое чехами, он оторвался от стены, пригнулся, поднырнул под руками Франтишека и резко ударил сильного, но неповоротливого противника головой в живот.

От толчка Франтишек согнулся, размах обломком стола был смазан. И удар опасной доской пришелся не на голову Кароля, на что он был рассчитан, а на его ягодицы. Что, как вы понимаете, не одно и то же, хотя и неприятно.

И пока Франтишек вновь приходил в себя, Кароль бросился на помощь Исроэлю, которому приходилось несладко под неторопливыми и расчетливо выверенными ударами кулаков Иржи.

Кароль успел нанести Иржи несколько ударов и сбить на время ритм методичного избивания им Исроэля, как Франтишек уже разогнулся и теперь был похож на впавшего в ярость бегемота, готового все смести и затоптать на своем пути. Ловко увернувшись от разъяренного врага, Кароль почел для себя безопасней забежать ему за спину и, обхватив толстую шею, повиснуть у него на плечах.

Позиция была довольно удачной, Франтишек крутился на месте, бил по бокам, но Кароль вцепился и висел, как клещ.

Однако он видел, что избитый Исроэль уже не в состоянии отбивать удары Иржи и лишь слабо защищается, прикрываясь руками. Еще пара выпадов – и юноша, прижатый к стенке, без сил упал на колени. Галантный светлоглазый Иржи бил поверженного, худенького, похожего на подростка юношу ногами, и только желание наказать Кароля, продолжающего висеть на Франтишеке, заставило Иржи оставить это безопасное занятие.

Подскочив к приятелю, Иржи сильным ударом в висок сбросил Кароля на землю, и тут нападающие наконец отвели душу, безжалостно молотя Кароля руками и ногами по лицу, шее, груди, животу, паху, не давая подняться.

Чем бы закончилась эта драка, перешедшая в избиение, неизвестно, но, к счастью, из храма появился священник и приказал прекратить безобразие.

Иржи и Франтишек, хотя и были распалены дракой, выполнили это требование. Они отступили в сторону от Кароля, с набожным уважением поцеловали священнику руку и, подняв с мостовой свои щегольские плащи и шляпы, ушли. Но, уходя, посмотрели на сидящего на мостовой Кароля такими глазами, что Кароль эти взгляды расшифровал абсолютно правильно: добьем в следующий раз.

– Уходите к себе, – неприязненно потребовал священник.

И, поднимаясь с колен, размазывая по лицу кровь из разбитого носа, Кароль тоже неприязненно подумал: что же ты не появился раньше?

– Пойдем домой, Кароль, – жалобно затянул опять свое Исроэль, и на этот раз Кароль задумался: наверное, глупо отказываться. Окружающий мир непонятен и враждебен. И никому здесь я не нужен. А там, в этой неведомой мне семье, я смогу отдохнуть, подумать и принять решение.

– Я пойду с тобой, Исроэль, но только при условии, что ты не будешь бесконечно удивляться моим неожиданным вопросам.

– Хорошо, – так быстро проговорил Исроэль тонким замученным голосом, что, несмотря на разбитые губы, Кароль даже попытался улыбнуться.

– И не будешь всей этой вашей еврейской улице, – Кароль скривил губы и пренебрежительно махнул рукой, – всем этим Малкам, Добрушкам рассказывать, что я не в себе, а, наоборот, будешь мне помогать и подсказывать. Пойми. Я ничего не забыл. Я просто ничего и не знал. Потому что я не твой брат Кароль. Я совсем другой человек. Опять ты смотришь на меня испуганно, как на сумасшедшего. Поверь мне, я нормален и еще сам не понял, что произошло, но я постараюсь понять и тогда тебе все объясню, – строгим тоном приказа закончил он.

– Хорошо, – опять только и смог сказать Исроэль, кривясь от боли, – но поспешим, Кароль. А то ворота на ночь закроют.

Потихоньку, разговаривая, они направились к воротам, ведущим в гетто, пугая своим видом добропорядочных горожан, попадающихся им навстречу.

– И что же, Кароль, ты не помнишь папу и маму?

– Нет! – отрезал офицер. – Я уже сказал тебе, я их не знаю.

– Ладно, ладно. А сестру Мирьям?

– О-о-о! Сколько можно повторять. И ее тоже.

– Ладно, ладно, не злись, – примирительно поспешил юноша. Но, страдая от ушибов, припадая на ногу, дотрагиваясь рукой до подбитого глаза, все же нашел в себе силы лукаво спросить: – А… Сару? Сару ты тоже не помнишь?

– Да нет же! – выкрикнул, скривившись то ли от ломоты в теле, то ли от вопросов, Кароль. – Кто это?

– Твоя невеста.

– Хм…

– У тебя через месяц свадьба.

Кароль промолчал. «Невесты только мне не хватало». И он перевел разговор на другую тему:

– А кстати, почему этот бегемот Франтишек, ну и имечко, так странно произнес слова «рыжий еврей»?

Исроэль недоверчиво взглянул на Кароля, как бы не совсем веря в его забывчивость, но, вспомнив свое обещание и чуть помолчав, объяснил:

– Есть поверье, что десять северных колен израилевых, которые исчезли еще в библейские времена, на самом деле заперты где-то там, в Кавказских горах. Но они вернутся, обязательно вернутся отомстить всем преследователям евреев. Их и называют рыжие евреи.

– Чушь, – пренебрежительно отмахнулся Кароль. Слова о мщении ему как-то не понравились. – Но почему рыжие?

– Ну, рыжих вообще не любят, – печально сказал Исроэль, – их считают лживыми, хитрыми, кровожадными, дурными, опасными. Наверное, поэтому они все и думают, что в том неизвестном, закрытом от всех царстве живут именно такие опасные рыжие евреи.

Какое-то время Кароль молча обдумывал услышанные средневековые легенды и предрассудки и насмешливо оглядывал Исроэля – опасного рыжего еврея. Затем вернулся к вопросу, сильнее его взволновавшему.

– И с чего они взяли, что я еврей? – ворчливо возмутился он, имея в виду Иржи и Франтишека.

– По шапке, – простонал в ответ Исроэль.

– По какой шапке? – недоуменно переспросил Кароль и, сняв с головы, внимательно оглядел свой странный головной убор, похожий на остроконечный колпак. – По этой?

– Раньше евреи были обязаны носить такие колпаки, чтобы христиане видели, что перед ними еврей.

– Раньше. А теперь обязаны?

– Да нет, – неопределенно протянул Исроэль.

– Нет! – заорал Кароль. – Так зачем же, – он задохнулся от злости, – зачем мне ее напялили?!

– Никто и не пялил, – обиделся Исроэль, – ты сам надел, из принципа и в память о былых гонениях.

Размахнувшись, Кароль с силой швырнул колпак в сторону. Шапка ударилась о стену и упала в сточную канаву, шедшую вдоль всей улицы. Женщина, выливающая в канаву из большого глиняного горшка помои, вздрогнула и погрозила кулаком. Кароль посмотрел, как вылитые помои потекли вдоль улицы, и тихо спросил:

– Какой сейчас год?

– 1623-й.

С 1618 по 1648 год в Европе шла Тридцатилетняя война. Религиозное столкновение между протестантами и католиками. А началось все в Праге. Оппозиционные дворяне-протестанты во главе с графом Туром выбросили из окон Чешской канцелярии королевских послов-католиков. Правда, католики остались живы и утверждали впоследствии, что их спас Бог.

– Нет, – отвечали протестанты, – вас спасла грязь во рву, в которую вы упали.

Следствием этой потасовки стала Тридцатилетняя война, и ее первый период известен в истории как чешский. Всего через два года, в сражении у Белой Горы 8 ноября 1620 года, католики разгромили протестантов. И в Чехии начался католический террор. Ярко запылали костры инквизиции, чешский язык запрещался, труды чешских ученых уничтожались.

Костры инквизиции не жгли евреев. На кострах пылали еретики, то есть те, кто, как считала церковь, отвернулся от истинной веры. А евреи изначально были чужими. Более того, церковь, в принципе, не поддерживала нападки на евреев. Они ей даже были нужны как доказательство того, как плохо приходится тем, кто верит в неверного Бога. Поэтому евреи того времени частенько изображались с завязанными глазами, то есть не видящие, слепые в своей вере.

Но чернь, невежественная и грубая, пропитанная предрассудками и страхом, в любое тяжелое смутное время, будь то эпидемии, голод или войны, искала и находила виновных. Евреи и опять евреи. Потому Исроэль и отговаривал Кароля гулять по Праге. Смутное время!

В тот час, когда они добрались до ворот гетто, уже всходила луна. Улицы еврейского квартала были пустынны, в домах готовились к ужину.

Но появление побитых «братьев» не прошло незамеченным. Жители высыпали на улицу, и, пока пострадавшие добирались до дому, Исроэль успел несколько раз поведать всем, как они храбро сразились с двумя чехами, как побили их и только вмешательство священника спасло забияк от полного разгрома. Слушая, как Исроэль перевернул все произошедшее, Кароль лишь пожимал плечами.

Событие вызвало оживленное обсуждение жителей еврейского квартала. Причем мнения диаметрально разделились. Молодежь радовалась, а более пожилые неодобрительно качали головами, призывая молодежь не высовываться и не накликать беды и новых погромов.

В сенях старого, но хорошо сохранившегося деревянного дома их встретил отец, Йосеф бен Элазар. Это был пожилой, грузный человек в темном просторном одеянии, с озабоченным усталым лицом. Его лоб избороздили глубокие морщины. Темные глаза смотрели внимательно и строго. Аккуратная ермолка на голове и седая пышная борода придавали ему благообразный вид мудреца.

– Я старый человек, – без всякого предисловия сказал он при виде вошедших, – я видел на своем веку много горя. Не дело евреев драться. Еще Исаия, – он поднял указательный палец для весомости своих слов, – увещевал еврейского царя Езекию такими словами: «Будешь сидеть тихо и мирно – найдешь спасение».

Тут он еще раз неодобрительно оглядел пришедших. Исроэль от этого жесткого взгляда смешался, опустил голову, и весь его геройский вид исчез. Остался лишь жалкий побитый подросток с согнутой спиной и повисшими пейсами.

Кароль, напротив, твердо встретил взгляд. Он смотрел на еврея вызывающе высокомерно, заносчиво и презрительно. Минуту длилось это взаимное столкновение взглядов, затем Йосеф приказал:

– Идите наверх и приведите себя в порядок. Поговорим позднее. – И, повернувшись, он пошел в ту половину дома, где у него находился винный склад, стояли бочки с вином, сидел помощник, склонившийся над толстой растрепанной книгой, с пером в руке и открытым от любопытства ртом. А в самой середине склада находился каменный бассейн, куда можно было вылить вино, если бочка неожиданно лопалась.

Полчаса спустя Кароль сидел на грубом деревянном стуле, возле окна небольшой, просто обставленной комнаты, служившей столовой. Он уже смыл с лица грязь и кровь. И Мирьям, девушка тринадцати лет, очень похожая на Исроэля, с такими же зелеными глазами и рыжеватыми волосами, старательно и нежно накладывала холодные компрессы на синяки ему и брату.

Вечерний ветер, влетая в растворенное окно, нежно, почти как ручки Мирьям, гладил побитое лицо Кароля, принося облегчение. После странного дня он чувствовал себя здесь покойно, уютно и даже начал немного задремывать с открытыми глазами, под стук расставляемой на столе оловянной посуды, когда вошедшая невысокая женщина, тихая, скромная Бейла – мать Исроэля и Мирьям, сказала с грустной улыбкой, посмотрев на них:

– Сейчас Сара принесет немного льда, у них еще осталось в погребе. Ледяные компрессы быстрее справятся с вашими синяками, – и этими простыми словами сразу вырвала Кароля из дремы.

Услышав о приходе Сары, Кароль чуть скривился, вспомнив, что она, эта девушка, якобы его невеста. «Совершенно нет сил что-то из себя изображать. Буду молчать, пусть думают, что это последствия драки».

На улице послышались быстрые шаги и шуршание юбок. Кто-то остановился под окном, и девичий голос позвал:

– Мирьям, спустись, пожалуйста.

Как Кароль ни устал, вполне понятное мужское любопытство заставило его выглянуть в окно. Ну, кто там предназначен ему в невесты? Ха-ха.

Внизу на мостовой, едва освещенная дрожащим светом уличного фонаря и чуть закинув вверх голову, стояла прелестная юная… фея. Именно это сравнение первым пришло в голову Кароля. Черные кудри выбились из-под белого чепца и свободно рассыпались по плечам. Огромные темные глаза волшебно сверкали. Розовые губы изогнуты в улыбке.

– Кто это? – потрясенно прошептал Кароль, не в силах отвести глаз.

– Твоя невеста Сара. – Исроэль был в восторге, сам не зная отчего.

– Сара, – повторил Кароль библейское имя. – Почему же она не поднимается?

– Да ты что, Кароль, – возмутилась Бейла, – как порядочная девушка явится в дом жениха?!

Исроэль тихо посмеивался. Бейла возмущенно пожимала плечами. Кароль замолчал – и молчал весь вечер.

Лежа ночью в постели, слушая тихое сопение Исроэля, с которым он находился в одной комнате, Кароль вновь и вновь пытался старательно обдумать произошедшие с ним события.

И опять его четкий мужской рациональный ум наталкивался на невозможное, на немыслимые фантазии, на предположение, что в его перемещении во времени виновно кольцо. Добираясь до этой мысли, логика спотыкалась, и хотя, отбрасывая фантазии, Кароль искал разумного объяснения, кроме массового гипноза ничего иного придумать не смог.

При этом попытка снять кольцо с пальца, так же, как прежде у Яэль, не увенчалась успехом. Он тоже крутил это странное кольцо, и оно спокойно и легко поворачивалось вокруг пальца, но как только Кароль начинал его сдвигать в сторону сустава, пытаясь снять, кольцо словно уменьшалось в размере и ни за что не снималось. «Может, распилить», – задумался Кароль.

Сквозь закрытые на ночь ставни неожиданно пробился лунный луч. Потом еще один, и еще. Комната осветилась призрачным серебряным светом. И может, луна в этом виновата, но все чаще четкие мысли Кароля сбивались, мешались и уступали место видению юной феи, которая, чуть закинув голову, нежно ему улыбалась.

К утру Кароль не знал, чего он хочет больше – вернуться в свое время, к своей не слишком привлекательной, мягко говоря, службе в концентрационном лагере, альтернативой которой был лишь Восточный фронт, или остаться пока здесь, в летней Праге, увидеть еще эту милую девушку. Незаметно он заснул, и во сне Сара полностью овладела его мечтаниями, отодвинув в сторону все трезвые, ясные мысли.

Ветви деревьев переплетались в вышине, создавая впечатление тенистого сада. Камни покрылись зеленоватым мхом и заросли острой редкой жесткой травой. Было тихо, прохладно и печально, как и положено на кладбище.

Пачкая землей туфли и цепляя на чулки сухие веточки, Кароль с Исроэлем не спеша бродили между каменных надгробий. В это грустное место их привела неожиданная идея Исроэля – всколыхнуть память Кароля, совершив экскурс в историю гетто.

Именно Исроэль лучше всех в семье видел, что Кароль ничего не знает из прошлой жизни, и только вовремя подсказанные юношей слова дают тому возможность не привлекать всеобщего внимания. Эта странная забывчивость омрачала в душе Исроэля его любовь к старшему брату, на которого он привык смотреть с восхищением.

– Ты вспомнишь, обязательно всех вспомнишь. Здесь что ни имя, то великий человек, – немного нервничая и суетясь от того, что должен учить брата, повторял Исроэль.

– Неужели? – снисходительно подсмеивался над его горячностью Кароль. – Ну давай попробуем. Кто лежит здесь? – и он равнодушно ткнул пальцем в ближайший надгробный камень.

– Мордехай Майзель. О, это благороднейший человек. Богач и меценат. Он построил школы, больницу, замостил камнем улицы нашего квартала, расставил на них фонари, и даже деревья, под которыми мы сейчас ходим, – это его заслуга. Ну как, вспомнил? – с надеждой в голосе произнес он.

В ответ Кароль лишь вздохнул. Ему надоело говорить, что он не может вспомнить того, чего никогда не знал.

– Ладно, согласен. Достойный человек. А вот этот камень?

– Авигдор Каро. Поэт. Написал элегию, в которой описывает страшный погром четырнадцатого века.

– Хм… Элегия о погроме. – Едва заметно пожав плечами, Кароль прошел вперед и остановился у надгробия, напоминающего страницы развернутой книги, сверху донизу покрытые выбитыми в камне непонятными ему словами на иврите. И хотя он ни о чем не спрашивал, вошедший в роль учителя Исроэль с видимым удовольствием продолжил читать лекцию.

– Рабби Иехуда Лива бен Бецалель, – торжественно произнес он. – Это величайший раввин, философ и ученый. Владел тайнами Каббалы. Он вылепил из глины человека – Голема. Вложил ему в рот табличку с тайным именем Бога, которое нигде в Святых книгах не упоминается и которое можно вычислить, лишь обладая высокой мудростью, – тут Исроэль, явно подражая отцу, поднял кверху указательный палец, возвысив голос, и его зеленые глаза загорелись восхищением, – и человек ожил. Каждый вечер раввин вынимал табличку изо рта Голема, но однажды забыл, и Голем начал бунтовать.

– Дальше я знаю, – задумчиво прервал объяснение Кароль.

– Ну вот видишь, значит, ты не все забыл, – обрадовался Исроэль. От радости он даже подпрыгнул. – Я прав, прав! Ты все вспомнишь!

Кароль хотел сказать, что просто знаком с романом Густава Майринка «Голем», но вовремя спохватился.

– Пойдем, – потянул его за руку Исроэль. Они прошли в дальний угол кладбища и остановились. Искривившаяся ветка дерева одиноко качалась, почти задевая простой серый, наклонившийся камень. Тоскливо, как в подвале, пахло влажной землей.

– Ну, – поторопил Кароль, которому эта нелепая прогулка уже порядком надоела, неожиданно притихшего и погрустневшего юношу, – что это ты вдруг замолчал?

Исроэль кивнул головой в сторону камня:

– Наш старший брат.

Кароль медленно повернул голову к надгробию, прочитал даты, спросил:

– Ему был всего год. Он что, болел?

– Нет, – отрицательно покачал головой Исроэль, неприятно впиваясь глазами в лицо Кароля, – его убили во время погрома. – И, видимо не найдя в лице брата ни искры промелькнувших воспоминаний, безнадежно устало закончил: – Вырвали у мамы из рук и… выбросили в окно.

У Кароля защемило сердце.

– Все, хватит, – грубее, чем хотел, сказал он, – уйдем отсюда.

Покинув тишину и прохладу кладбища, молодые люди не спеша двинулись по кварталу. Улицы квартала не были прямыми. Они петляли, неожиданно заворачивали, пересекались, образуя маленькие площади, соединялись проулками и проходами. Сущий лабиринт.

Философская грусть, которая овладевает нами на любом кладбище, затем хождение по убогим улочкам гетто привели Кароля в далеко не радужное настроение. Он совсем приуныл, в задумчивости крутил на пальце кольцо, все более склоняясь к решению его распилить.

Почти на всех улицах вторые этажи выступали над первыми, но в этом выкрашенном желтой краской деревянном доме второй этаж выбежал так далеко, словно хотел прижаться к балконам на противоположной стороне улицы.

И благоразумный хозяин подставил под безобразно выскочивший этаж два толстых, грубо обтесанных столба.

С интересом разглядывая это довольно уродливое произведение средневекового домостроения, Кароль остановился, раздумывая, а не опасно ли проходить под повисшим этажом и выдержат ли столбы.

И тут темно-коричневая дверь нелепого дома открылась и из нее на улицу неторопливо вышла женщина с приветливо улыбающимся лицом. На головном покрывале женщины, скрывающем волосы, были нашиты две полоски – белая и голубая. В руках она держала плетеную корзинку, с какой ходили за покупками.

А следом за женщиной легкой птичкой, чуть взметнув кружевные юбки, выпорхнула Сара.