Колдуны и министры Латынина Юлия

– Нет, нельзя было этого представить, – ответил секретарь.

– А что ты из этого заключаешь? – спросил Чареника.

– Я заключаю, – ответил секретарь, – что если Киссура можно было убедить, что Арфарра непригоден в делах правления, и на это потребовалось шесть месяцев, то можно будет убедить Киссура и в том, что государь Варназд непригоден в делах правления, и на это потребуется не больше месяца.

* * *

На следующее утро Янни сидела перед зеркалом в своих покоях. Две служаночки ползали вокруг ее юбки с кружевами и иголками, а сама Янни, непрестанно оборачиваясь, глядела то в зеркало, то на стену за зеркалом. На стене висел портрет государыни Касии в полный рост. Государыня глядела на Янни с загадочной улыбкой, и была написана очень хорошо и соразмерно: только руки ее были как-то неловко согнуты и словно привешены к рукавам. Янни знала, отчего у портрета такие неловкие руки. Когда этот портрет писали в первый раз, на руках у государыни был младенец, сын. А потом, когда государыня распознала в сыне подменного барсука и казнила его, ребеночка замазали. Вместо матери, глядящей на младенца, вышел пристальный взгляд государыни Касии. И портрет, как мы уже говорили, был очень хорош, только руки были дурны.

Янни беспрестанно глядела то на портрет, то на себя в зеркале рядом. Вдруг дверь отворилась: пожаловал ее отец.

– Знаешь ли ты, – сказал он Янни, – что Киссур вчера получил письмо от своей матери, из Верхнего Варнарайна?

Янни покачала головой. На Чаренике был кафтан с четырьмя рукавами, два рукава для рук, а два – для почета. Чареника вынул из почетного рукава перевод письма и показал его Янни. Янни взяла и стала читать.

– Вот безумная старуха, – сказала Янни, прочтя письмо и глядя то в зеркало, то на портрет государыни Касии на стене. – Ведь она требует от него отомстить за отца и убить Арфарру! А зачем? А ведь он, я знаю, плакал от этого письма вчера!

– Хорошее письмо, – сказал Чареника.

– А что, – спросила женщина, нехорошо поводя бровями, – когда я стану государыней, – стоит мне отдавать налоги на откуп или нет?

– Ни за что, – сказал Чареника. – Ни откупов, ни монополий, ни частных предприятий. Вообще Киссур правильно говорит, что в хорошем государстве не должно быть трех разновидностей разбойников, как-то: взяточников, земледельцев и торговцев. Так что он, конечно, будет хорошим государем. И не забывай, что если считать от семени к семени, – то он прямой потомок Амаридов!

Тут послышались голоса: на веранду вошел Киссур, разряженный и улыбающийся, и с ним под руку – вторая его жена, Идари.

Янни как-то странно вытянула голову, сложила губки раковинкой и сказала:

– Милая! Эта девка совсем запуталась, как сделать кофточке зарукавник; покажи ей, ты так хорошо исполняешь все обязанности служанок.

Идари отошла к лавочке и стала показывать служанке, как шить зарукавник, а Киссур и Янни смотрели на нее, улыбаясь.

Если бы Янни знала, что, в представлении Киссура, хорошая жена должна обшивать себя и мужа, стряпать и никогда не перечить высшим, то она, верно бы, вырвала иголку из рук Идари и все дни проводила б у очага и ткацкого станка; но в представлении Янни женщина с загрубевшими от работы руками была лягушкой в глазах мужчины, а Киссур ей ничего не говорил.

Принесли чай и сладости. Янни села Киссуру на колени и стала поить его из своей ладошки, а потом взъерошила кружево на рукаве и сказала:

– Какое хорошенькое запястье! Это из храма «черных шапок»?

Киссур снял запястье со своей ручищи и надел его на ручку Янни.

– Нет, – сказал он, – это подарок одного достойного человека из города Шукки, кстати, друга твоего отца. В этом городе якобы были запасы зерна – я приказал доставить их войску. Этот человек кинулся ко мне и умолял отменить приказ, потому что зерно было роздано голодающим. Очень совестливый и честный человек. А запястье это, с прочей рухлядью, выкопали, представь себе, у дерева, когда рыли канавку у его палатки. Он подарил мне этот сундучок из любви, сказал: «Зачем он мне – этим все равно не накормишь народ».

Тут Киссур глянул в угол и увидел, что Идари сидит, опустив глаза, и больше не шьет.

– Я, – продолжал Киссур, – полюбил этого человека и поставил его наместником в Кассандане, чтобы иметь там справедливость. А теперь, можешь ли поверить, – этот негодяй Арфарра говорит, что я взял от этого человека взятку и нарочно затеял смуту в Кассандане, чтобы посадить туда наместником человека, давшего взятку! Арфарра – пес, который не знает, что такое дружба, и называет подарок – взяткой!

Чареника облизнулся. Янни сидела на коленях Киссура и все так же перебирала его длинные волосы. Утреннее солнце пробивалось сквозь шторы, плясало в золотом шитье и в росписях карнизов. Киссур поглядел на свою вторую жену и увидел, что она совсем наклонила головку. Киссур вдруг вскочил.

– Клянусь божьим зобом, – заорал он, – это действительно была взятка!

Киссур вылетел из-за стола и затопал по лестнице. Идари – за ним. Чареника бросился к окну: со двора неслись бешеная ругань и ржанье, заверещал попавший под плетку конюх, захрустел под копытами гравий. Чареника пожевал губами и произнес:

– Если бы этот человек был умней, он не взял бы сундучка. А если бы он был глупей, то я бы сделал его государем.

А дочь Чареники, Янни, зарыдала и сказала:

– Он не любит меня! Он любит Идари!

Это замечание, право, нельзя было назвать логичным выводом из происшедшего, но оно несомненно доказывало, что душу бедняжки Янни и душу государыни Касии пекли в разных печках.

* * *

Советник Арфарра сидел в своем кабинете за столом. На нем была желтая шапочка, стянутая вокруг головы снурком, и бархатный кафтан-четырехрукавка. На одной стороне кафтана были вышиты лисы, на другой – олени.

– Я, – сказал Киссур с порога, – негодяй и болван! Это действительно взятка.

Арфарра поднял голову. В дверь вслед за Киссуром лезли всклокоченные рожи, с глазами, круглыми от страха за начальство. Арфарра махнул рукой: рожи сгинули.

– Что же, – продолжал Киссур, – эта взятка и прочее, – и вправду стала причиной восстания в Кассандане?

Арфарра дописал какую-то бумагу, посыпал ее песочком, стряхнул песочек в корзинку и улыбнулся:

– Вообще-то, – сказал Арфарра, – когда от наместника требуют заплатить установленные государством подати, это не должно быть поводом для восстания. Но в сложившихся обстоятельствах – да.

Киссур смотрел на него в упор своими наглыми карими глазами.

– Сколько еще взяток я взял?

– Ты лично или…

– И так и так.

Господин Арфарра снял со стола одну из папок и протянул Киссуру. Тот открыл папку и стал читать. Листы в папке были исписаны в стиле «молодых ростков» четким почерком Арфарры, с примерными цифрами и краткими разъяснениями. Киссур читал, пока солнце не перебралось с одной половины дня на другую. Наконец Киссур встрепенулся и сказал:

– Однако! Для кого вы приготовили эту папку?

– Для тебя. Я знал, что ты придешь.

Киссур встал и начал расхаживать по кабинету взад и вперед. Потом он остановился перед Арфаррой и с тоской сказал:

– Этот чиновник из Шукки… Я ведь не глупец, советник! Но он был так щедр, чистосердечен. Шутил: «Зачем мне деньги? Все равно богатство, не употребленное на подарки и пиры, приносит владельцу несчастье!» Это было совсем не как взятка чиновника, а как дар благородного сеньора! Вы не представляете, насколько это было похоже!

– Да, – промолвил Арфарра, – это ужасно похоже.

– Почему же вы не объяснили мне? – спросил Киссур, выпучив глаза на папку. – Вы же ясновидец. Почему не предупредили заранее?

Арфарра засмеялся.

– Киссур, – сказал он, – если объяснить очень умному человеку правила игры в «сто полей», он не начнет играть хорошо, пока сам не сыграет тысячу партий. Вы полагали, что взяток брать не следует, а что дают их так: подходит к вам негодяй с грязными руками, и со ртом, похожим на арбузный ломоть, и говорит: «Вот взятка! Возьми!» Это, конечно, тоже бывает.

Арфарра помолчал и продолжил.

– Вот это-то я и имел в виду, Киссур, когда говорил, что опасно, если первым человеком в государстве становится выскочка, варвар или повстанец. Он может быть весьма умен: но люди вокруг тоже умны, и вдобавок опытны.

– А что бы, – спросил Киссур, – сделал господин Нан, если бы этот чиновник из Шукки подарил ему сундучок?

– А этот чиновник из Шукки, – сказал Арфарра, – уже дарил Нану сундучок. За неделю до мятежа господин Нан утвердил план строительства нового канала от Идена до Кассанданы. Было много охотников получить подряд на этот канал, и этот чиновник с сундучком был в их числе.

Арфарра замолчал и долго мешал угольки в жаровне.

– Есть вещи, – продолжал старик, – которые нельзя уничтожить, но можно направить к добру или злу. Не думаю, что кто-либо, когда-либо, в каком угодно государстве получит подряд на такой канал без взятки. Но ни мне, ни господину Нану этот чиновник никогда бы не предложил сделать его наместником Кассанданы. И разница между плохим и хорошим государственным устройством заключается не в том, берут или не берут чиновники взятки, а в том, чего достигают с помощью взяток – строят каналы или вызывают восстания.

Киссур сидел, как мышь под дождем.

– Не стоит отчаиваться, – сказал Арфарра. Вот если б ты послушался советов Чареники и превратил бы ойкумену в пустыню и назвал бы это справедливым правлением, а потом догадался, что сделал противоположное тому, что хотел, – вот тогда был бы повод к отчаянию.

Наступило долгое молчание. Киссур, опустив взгляд, следил, как по ножке стола в солнечном луче ползет паучок. Вдруг он поднял голову:

– Но ведь я хотел сделать только то, что вы сами хотели сделать четверть века назад!

Арфарра вздрогнул, а на щеках его вспыхнули два красных пятна.

– Как вы могли разувериться в том, за что отдали жизнь? За что народ произвел вас в боги-хранители! Ничто на земле не может заставить человека отказаться от самого себя!

Арфарра молчал довольно долго и потом сказал:

– Когда-нибудь я тебе объясню, что заставило меня поумнеть. Но это будет такой неприятный разговор, что на сегодня с тебя хватит.

* * *

Осень быстро кончилась, началась холодная, дождливая зима. Это была самая счастливая зима в жизни государя Варназда. Мятежник Ханалай сидел в Харайне тихо, как лягушка подо льдом. В Верхний Варнарайн Арфарра послал вместо армии трех умных чиновников и сорок мешков денег и так умело повел дело, что весь выборный совет из-за этих сорока мешков передрался. Кажется, договорились, что республика Варнарайн будет иметь полный суверенитет внутри империи, или неполный за ее пределами… государь не вникал.

Войско Киссура стояло под столицей и кормилось за казенный счет. Киссур полагал это безумием: даже князь держит дружину, чтобы добыть с ней богатство: что же государь держит дружину, чтобы проедать казну?

Противу правил Варназд часто бывал во дворце своего министра. Однажды он стоял у азалий на берегу пруда и вдруг заметил на дорожке слугу с рогожной корзинкой. Слуга увидел его и смутился. Варназд приказал открыть корзинку: в ней копошилась пара щенков.

Слуга сказал, что это ощенилась большая белая сука, помесь волка и волкодава, которая раньше жила с Арфаррой в горах. Она отстала от Киссура по пути в столицу, а через месяц объявилась вновь. Теперь она жила с Киссуром, так как он брал ее на охоту. Киссур пускал ее в комнаты, и там она спуталась с одной из тех плоских собачонок, которых держат в покоях женщины. Киссур, разобидевшись, приказал утопить щенков.

Варназд взял щенков к себе; один вскоре подох, а другой жил и жевал все кисти и кружева в государевой спальне.

В эту зиму было много поединков между варварами, и лопнул банк, финансировавший торговлю с Верхним Варнарайном, а еще два банка уцелело только потому, что Арфарра выдал им основательную ссуду. В эту зиму несколько чиновников сошло с ума.

* * *

Киссур стоял на вершине могущества. Он был обласкан и осыпан милостями. Тысячи просителей обивали его порог, тысячи слуг сновали, как челноки, туда и сюда, чтобы выполнить любую его прихоть. В окнах его дворца сияли огромные стекла, в оранжереях зрели золотистые персики и красные сливы, и утки с золочеными хохолками важно плавали в озерах его садов.

И с каждым днем Киссуру казалось, что несчастье – все ближе и неизбежней. Каждый шаг наверх напоминал, что наверху – бездна. По ночам в душе его пробуждался древний инстинкт рода, твердивший, что за всякой безмерной удачей следует безмерное падение, ибо боги завидуют избранникам судьбы. Быть может, являлся ему и призрак Нана, прежнего хозяина дворца? Несчастный министр пропал бесследно, не объявился ни у мятежника Ханалая, нигде… По ночам Киссуру снился неприкаянный беглец, убитый лукавым перевозчиком, или просто утонувший в трясине.

К тому же жизнь бок о бок с государем оказалась совсем не то, что он себе воображал. Киссур мог бы заметить, что Варназд капризен, беспокоен и ленив. По счастию, он этого просто не замечал, как не замечает влюбленный недостатков любимой.

Зато двор… О, двор! Страшное место, где честные люди мерзли, как рыбы в осенней воде, где негодяи плавали, сонно поводя плавниками, где любая случайность губила человека, где любой пустяк истолковывался тысячью удивительных способов. Где друзей приобретали, только чтоб подороже их продать, где от каждого шага наверх хрустели черепки чьих-то раздавленных душ, и где голос чести звучал одиноко и беспомощно, как колокольчик овцы, заблудившейся в горах во время метели, – как писал когда-то мятежник Андарз, оказавшись в опале.

К тому же после примирения с Арфаррой Киссур возненавидел свою жену, Янни, дочь министра Чареники. Киссур ночевал в лагере или со второй женой, которой тоже не мог простить измену, а то и просто в кабаках у случайных шлюх. Янни визжала, тычя пальцем в женские волосы на кафтане, Киссур багровел и уходил в кабинет. Последний нищий мог развестись со своей женой, и вернуть ее отцу, а он, первый министр, любимец государя – не мог! Арфарра каждый день твердил ему, что разрыв с Чареникой принесет гибель стране. О, двор, садок негодяев и подлецов, перед которыми даже он, Киссур, вынужден был заискивать!

В такие дни первый министр бывал страшен. В чиновника, раздражившего неуместным докладом, летела папка или тушечница, почтительно склонившегося челядинца, забывшего заплести коню хвост, Киссур сек плеткой, пока тот не падал на землю – и первый министр с пятком варваров опять надолго исчезал на охоту или в столичный кабак.

Киссур умел побеждать и водить войска: но он не умел править, и он понимал это, ибо искусство править было искусством разрешать в компромиссах то, что он привык разрешать в поединках. Поэтому он сделал самое умное – он отдал всю власть Арфарре и, сжав зубы, выполнял на приемах все его наставления, улыбаясь порой чуть ли не каким-то контрабандистам из Харайна, доверенным лицам мятежника Ханалая и вдобавок торговцам!

Киссур ни разу и не подумал, какое, в сущности, непосильное бремя взваливает он на шестидесятилетнего, слабого здоровьем старика, который должен выполнять все обязанности министра финансов, все обязанности первого министра и еще при этом дрожать, как бы молодой безумец не сделал на приеме непроправимой глупости, – всего не предусмотришь в долгих и мучительных наставлениях.

Арфарра очень жалел, что в свое время не принял должности первого министра, – а теперь новые перестановки выглядели бы подозрительно, да и Арфарра бы скорее умер, чем попросил Киссура поменяться ролями.

* * *

В эту зиму Арфарра спал по четыре часа в сутки. Судьба страны висела на волоске, и Арфарра знал, что если он будет спать по шесть часов в сутки, волосок оборвется и мир погибнет, а если он будет спать по четыре часа в сутки, то, может быть, мир уцелеет. И Арфарра спал по четыре часа.

Каждый день Арфарра, надушенный и благоухающий, в парадной шапке, встречал варваров и чиновников у Синих Ворот, совершал с ними положенные обряды и приносил установленные жертвы, обходил городские дома призрения, кланялся мастерам в цехах и учрежденном им выборном городском совете, давал роскошные пиры, на которых улыбался, произносил речи, приветствовал дорогих гостей и сам почти ничего не ел.

А вечером через его кабинет шли чиновники, просители, тайные послы, соглядатаи, прожектеры. Большая часть его секретарей были помошниками Нана, и большую часть того, что он делал, он находил в планах Нана, – но Нану не приходилось иметь дела ни с варварами, ни с отложившимися провинциями, ни с финансовой катастрофой, последовавшей за крахом государственного займа.

Арфарра, министр финансов, мучительно сознавал, что финансы за эти двадцать пять лет стали совсем другие. Чареника и Нан, плававшие в этом, как рыбы в воде, напридумывали самых удивительных вещей, так что раньше казна была деньги, а теперь казна стала – кредит.

Чтобы покрыть дефицит, Арфарра сделал то, что хотел сделать Нан: он стал продавать государственные земли в частную собственность. Это была одна победа, и вскоре за ней последовала другая: мятежник Ханалай отправил к нему послов. Те самые богачи, которые толкнули его на мятеж, видя скромную политику Арфарры, застеснялись своего неразумия, и теперь между Арфаррой и Ханалаем ходили гонцы, ряженые контрабандистами.

Арфарра не забыл страшного урока, который преподал империи покойник Андарз, подложив под дворцовую стену порох для фейерверков: он и сам четверть века назад выкидывал похожие штуки. У Нана был целый выводок молодых чиновников, сведущих в насилии над природой: под присмотром Арфарры они продолжали мастерить всякую утварь для убийства.

Кстати, окружению Киссура это не очень-то нравилось. Многие командиры Киссура имели замки или хотели их иметь, и когда эти люди увидели, что могут сделать со стенами инженеры Арфарры, они загрустили, как зяблики, которым больше нет смысла вить гнезда; а грусть боевых командиров может иметь последствия еще более ощутимые, чем грусть цеховых мастеров, которых новые станки лишают работы и которые ломают станки и убивают изобретателей.

Ханадар Сушеный Финик, любимец Киссура и лучший среди варваров певец, сочинил песню, в которой сравнивал острие меча с известной частью тела мужчины, а дырку в пушке – с известным местом у женщины, и это была песня, совершенно оскорбительная для инженеров Арфарры.

Арфарра подарил Сушеному Финику целую кучу всякого добра, и тот написал другую песню, тоже о пушках, но все говорили, что эта песня не так удалась Сушеному Финику, как предыдущая.

Некоторые из ученых, собранных Арфаррой, имели доступ к материалам экспедиции, давным-давно побывавшей на Западных островах. Арфарра также пытался разузнать о событиях, связанных с мятежом Харсомы: множество людей было арестовано, но с мягкостью, вошедшей у Арфарры в обычай, выпущено на свободу.

Перед церемонией Плача о Хризантемах в столицу приехал некто Ханнак, управляющий Айцара и доверенное лицо Ханалая. Он очень благодарил Арфарру за разрешение привезти синюю землю из Чахара, потому что без синей земли не получается хорошего фарфора, и его маленький заводик совсем от этого зачах. Ханнак сказал:

– Поистине, наместник Ханалай не виноват в этом недоразумении! Вся смута началась из-за этого проповедника, яшмового аравана! Когда этот человек услышал, что вы стали первым министром, он испугался и подбил народ на восстание! Что мог сделать наместник? Если бы он сопротивлялся, его бы убили, как Фрасака: он решил примкнуть к мятежникам из одной только надежды сорвать их планы!

Они поговорили еще немного, и сочинили набросок договора, согласно которому Ханалай, в награду за верность государю, назначался единоличным главой провинции; а колдун и самозванец, яшмовый араван, выдавался в столицу для казни.

Вот они поговорили обо всем об этом, и Арфарра позвал чиновника переписать документ. Это был славный чиновник, один из секретарей Нана, и никаких иных провинностей, кроме того, что он ночами плакал о Нане, за ним не водилось. Но Арфарра это дозволял, и даже построил в память Нана часовню. Арфарра принял от этого чиновника переписанный документ и спросил его:

– Как ты думаешь, подпишет Киссур эту бумагу или нет?

– Нет, – ответил чиновник, – господин министр эту бумагу не подпишет.

– Что же он скажет?

– Он скажет: нечестное это дело, казнить невинного и щадить виновного.

– А что он подумает?

– Он подумает: Арфарра все равно собирается воевать с Ханалаем, но только не моими войсками, а своими инженерами. Пусть господин Арфарра решает дела мира: а дела войны буду решать я.

И как маленький секретарь сказал, так оно и вышло.

Да, раны революции и мятежа понемногу зарастали, – и никто, кроме самых доверенных лиц, не знал, чего это стоило Арфарре, и что скрывалось за его неизменной улыбкой и неизменной работоспособностью.

Только ближайшие секретари знали, что среди ночи Арфарра иногда ронял из рук бумаги и начинал биться в нервном припадке. Тогда бежали за врачом, заворачивали министра в мокрые простыни, насильно укладывали в постель и отворяли в душной, благовонной комнате окна.

Молодой секретарь садился рядом, министр постепенно успокаивался и засыпал. Ему снился один и тот же сон.

Глубокой ночью его будят вестники с черными лицами и с тушечницами в форме лотосового цветка, подвешенными у пояса:

– Собирайтесь! До Владыки дошел слух, что вы хорошо играете в «сто полей»! Владыка хотел бы сыграть с вами.

Спутники приводят Арфарру в старый храм бога-покровителя тюрем. В кресле на возвышении сидит человек в черном, перед ним – круглый столик с квадратной доской. Ба! Да это похоже на его кабинт в Верхнем Варнарайне!

Он садится и начинает играть.

Арфарра как будто выигрывает партию. Вдруг среди служителей храма возникает ропот. Арфарра оборачивается: по золотым цепям в храм въезжают два всадника на крылатых лунных конях. Один – это варвар в пестром кафтане, отец Киссура, Марбод Кукушонок, на другом – белые нешитые одежды государя. Это бывший покровитель Арфарры, законный наследник трона, мятежник Харсома. Они почему-то едут обнявшись.

– Что это, – раздается мягкий, бархатный голос экзарха Харсомы, с кем это вы играете, Владыка?

– Так это советник Арфарра, – смеется Кукушонок, – смотри, какая каракатица! Он, кажется, пытается мухлевать с часами судьбы? Разве участь вашего государя уже не решена?

– Какого государя? – говорит Харсома. – Какое право имеют щенки Касии на трон? Этот Варназд так же похож на государя, как ты – на кочан капусты, Марбод!

– Я не похож на кочан капусты, – обижается Кукушонок.

Вдруг Харсома начинает хохотать.

– Ты посмотри, – кричит он, – это мой ход! Он обокрал меня и убил!

– Клянусь божьим зобом, – кричит Марбод, – и мой ход он украл!

Человек в черном, взвизгнув, вскакивает с возвышения. Доска опрокидывается, фигурки летят на землю, слышно, как они хрустят под копытами коней.

– Стойте, господин Ванвейлен, – кричит Арфарра, – мы не доиграли! Стойте!

Ванвейлен с хохотом швыряет ему доску в лицо. Ослепительное пламя брызжет с красных и белых квадратов, фигурки оживают и мечутся, заламывая руки, огонь разливается вокруг, – это горят уже не деревянные фигурки, это горят люди, леса и реки…

В этот миг Арфарра обычно начинал кричать и метаться, и один секретарь держал его голову, а другой – поил полынным отваром. Старик плакал и засыпал вновь.

В такие минуты обоим секретарям казалось, что старика окружают души тех, кого он казнил или убил, – сотни и сотни душ. Но, как мы уже сказали, секретари ошибались. Люди, убитые Арфаррой, в сущности, никогда не навещали его. Наверно, они боялись его после смерти еще больше, чем при жизни.

Добром это кончиться не могло, и в середине зимы Арфарра опасно и тяжело заболел.

Глава шестнадцатая,

в которой первый министр шляется по кабакам и ругает собственные законы

Киссур сидел в ногах Арфарры и рассеянно глядел на медальон. На эмали был нарисован молодой довольно человек, рыжий и голубоглазый, в одежде королевского советника. За ним стоял большой сосуд о четырех лапках и с женским лицом, – алтарь богини Правосудия. Одной рукой человек, с важным выражением на лице, указывал на сосуд, а в другой держал шелковый свиток. Это был некто Клайд Ванвейлен, которого, вместе с Арфаррой, считали убийцей отца Киссура.

Узнав о болезни Арфарры, Киссур прискакал в его дворец прямо в охотничьем костюме, весело пахнущем потом и печеным мясом, плакал у постели, целовал руки старика, и посулил врачу, притиснув его в темному углу, что повесит его, если тот залечит Арфарру. Но Арфарра видел, что Киссур боится, что старик умрет, так и не рассказав, как обещал, о смерти отца и о многом другом, – и вот весь вечер ему пришлось рассказывать, прерываясь только тогда, когда приходил чиновник с лекарством.

Это был неприятный для Арфарры рассказ.

– Так куда же он делся в ойкумене? – спросил Киссур, глядя на портрет Ванвейлена.

– Пропал, – сказал Арфарра. – Я хотел арестовать его и его товарищей, считая их лазутчиками, но у меня было слишком много дел.

Арфарра говорил о том времени, когда он, после мятежа Харсомы, расправлялся в провинции Варнарайн с корыстолюбием вообще и со своими бывшими сослуживцами – в частности.

– Между прочим, – сказал Арфарра, – я велел разорить одну деревню, где жили еретики. Деревня стояла у озера, а напротив нее была пустынная заводь, в которой экзарх Харсома непонятно зачем разбил военный лагерь. Еретики стали рассказывать, что в заводи из земли выполз зеленый девятихвостый бурундук, запалил лес и ушел в небеса. Это предвещало мою опалу. Я осмотрел заводь: действительно, яма, такая, что земля сварилась в стекло. Я схватил зачинщиков и велел допрашивать, пока они не признаются, что вырыли яму сами, чтобы морочить народ. Что ж, – они покочевряжились неделю и признались.

Старик замолчал, отпил немного настоя, отдал чашку обратно Киссуру и хладнокровно заметил:

– Это большая ошибка – пытать людей, когда не знаешь заранее правды.

– За месяц до моего ареста, – продолжал Арфарра, – я снарядил экспедицию на Западные Острова, с которых, по его уверению, приплыл Клайд Ванвейлен. Во главе экспедиции был мой друг и ученый. Путь оказался для него тяжел, и в море он умер. А когда экспедиция вернулась, я был уже в каменоломнях. Отчеты, в которые никто так и не полюбопытствовал заглянуть, сдали в Небесную Книгу. Один из моряков, человек ограниченный и преданный, твой соотечественник, считавший себя моим рабом, нашел меня в ссылке. Он сказал, что на острове нет ни городов, ни дворцов, а живут там обезъяны и голые люди. У обезьян нет царя, и поэтому они живут совсем в дикости, а у голых людей цари есть, и поэтому у них дела обстоят несколько получше. Затем он сообщил, что в половине дневного перехода от берега есть поляна. На поляне лежит издохшая металлическая птица. У птицы четыре крыла, два у хвоста и два посередине, и дверца в брюхе. Крылья посередине – размахом в пятнадцать ростов человека, а крылья у хвоста впятеро меньше. Совершенно невероятно, чтобы эту птицу изготовили обезьяны, у которых даже царя нет. Что же касается голых людей, – то они занимаются только играми и войнами, которые, впрочем, не отличить друг от друга, и у них нет времени на такие постройки. Да ты и сам можешь поглядеть, – и Арфарра протянул ему один из рисунков, сделанных моряками.

Киссур взял рисунок с недоверчивой усмешкой, впрочем, не находя в рассказе Арфарры ничего необычного. Разве Даттам не летал на железном помосте к государевой дочке? А коль скоро железные помосты летают, то и падать они тоже должны.

– Соотечественник твой, – продолжал Арфарра, – описал ее так: «У нее все нутро выстлано оружием».

Киссур насторожил уши.

– Это ведь был алом и воин. Для него любой кусок металла, если это не плуг и не монета, мог быть только оружием. С величайшим трудом его спутники отодрали несколько кусков обшивки и сделали себе несколько ножей и топориков. Один из них я подарил тебе неделю назад.

Киссур кивнул и вытащил из ножен небольшой охотничий нож с рукоятью из переплетенных пастей и лап. Это был роскошный подарок, с которым Киссур не расставался, и Сушеному Финику он так понравился, что Сушеный Финик написал песню, воспевающую красоту его рукояти.

Но что рукоять! Вчера Киссур дрался на спор с Шадамуром Росянкой, и дело кончилось тем, что вот этим вот ножом Киссур перерубил кончик Шадамуровой секиры. Шадамур Росянка очень обиделся, потому что его секира была не из тех, которые можно перерубить ножом, хотя бы и заколдованным по приказу Арфарры.

– Что это за металл? – спросил Киссур.

– Не буду тебя утомлять названиями элементов, которых ты не знаешь… Но вот простое пояснение. Сначала человек не знал металлов и пользовался для стрел и копий каменными наконечниками. Потом он научился плавить металл и стал делать наконечники из бронзы. Потом он научился делать огонь в три раза жарче, и стал делать наконечники из железа. Потом он сделал огонь еще в три раза жарче и начал ковать старинные ламасские мечи. Лет сорок назад человек научился делать железо жидким, – такая плавка перевернула мир. Так вот, если бросить этот клинок в жидкое железо, он даже не начнет плавиться. Чтобы выплавить такой металл, нужна температура на тысячу градусов большая, нежели та, которой мы умеем достигать сейчас, и на шкале температур этот клинок отстоит от нынешнего меча настолько же, насколько нынешний меч превосходит бронзовый топор двухтысячелетней давности.

Киссур глядел и глядел на прямое, без бороздок и царапин, лезвие, белое, как бараний жир. Сузил глаза и сказал:

– Поистине прав был Сушеный Финик, назвав в своей песне этот нож листом небесного дерева!

Арфарра усмехнулся в подушку. Как просто найти ключик к сердцу варвара! По правде говоря, если бы Арфарра просто сказал Киссуру, что уровень развития культуры можно выразить величиной температур, которых умеют достигать при выплавке металла, то Киссур бы тотчас вспомнил, что ничего подобного в древних книгах нет; что при государе Иршахчане жили счастливей, чем сейчас, и что для общего блага ограниченность и добродетель полезнее пытливого изобретательства, которое рождает жажду стяжания и нарушает установленные церемонии.

Но Арфарра не рассуждал, а подарил Киссуру белый клинок, и при виде клинка Киссур напрочь забыл, что две тысячи лет назад люди жили добродетельней, зато вспомнил, что они дрались бронзовыми топорами. А когда речь шла об оружии, Киссуру трудно было внушить, что бронзовый топор, даже изготовленный при идеальном государе, лучше стального меча.

– Их корабль, – продолжал Арфарра, – раскололся, видимо, на две части; меньшая, с людьми, упала за морем, большая упала близ деревни Гусьи-Ключи. Крестьяне страшно перепугались, сообразив, что в связи с небесным чудом приедут чиновники, а чиновники – это всегда плохо. Они свезли то, что обвалилось с неба, к глухой заводи, и закопали там. Нашелся, однако, один доносчик. Донос попал к экзарху Харсоме. Тот многое понял, ибо разбил в заводи военный лагерь и отдал приказ ловить всех чужеземцев. Но Харсому убили; в провинции началось замешательство; а Ванвейлен с товарищами протек меж моих пальцев и добился того, чего хотел с самого начала: удержать язык за зубами и убраться из нашего ада в свой благословенный и совершенно иначе устроенный рай.

– Почему – совершенно иначе устроенный?

– Потому что сам Ванвейлен был иначе устроен. Я немного испортил его, но с двумя убеждениями мне, пожалуй, ничего поделать не удалось. Во-первых, Ванвейлен полагал, что наживающий богатство подобен спасающему душу. А во-вторых, никак не мог понять, что убийство невинного человека может способствовать общему благу. Ему казалось, что только процветание человека способствует общему благу; а смерть всегда выйдет наружу и разразится скандалом.

Арфарра замолчал. Киссур сунул нож за пояс и опять стал глядеть на человека в медальоне, с золотой цепью на шее и свитком в руке. «А все-таки, любезный, – подумал он, – Арфарра-советник обвел тебя вокруг пальца».

– Я, – продолжал Арфарра, – долго думал, какая разница между властью закона и властью государя. Я полагаю, что разница эта не в равенстве прав, не в свободе, и уж, конечно, не в неподкупности чиновников. Я полагаю, что разница эта в том, что при самодержавной власти убийство невинного часто бывает государственной необходимостью. А при власти закона такое убийство должно выйти наружу и кончиться скандалом.

Белая собака шумно завозилась на полу. Арфарра замолчал. В спальню, неслышно ступая, вошел чиновник. По кивку Арфарры он вкатил новую жаровню, а потом, поклонившись, напомнил Киссуру, что сегодня вечером – именины его тестя, и что скромный дом Чареники ждет его. Киссур показал чиновнику на дверь, тот заспешил, шаркнул ножкой, влетел в каменный столик для лютни, вспискнул и убрался. Когда волкодав опять улеглся на место, Киссур сказал:

– Я помню, как вы, еще отшельником, спросили меня: «если б явились такие люди, по сравнению с которыми мы были бы как варвары по сравнению с империей, и завоевали бы нас, была ли б это справедливая война?» Это о них? Вы думаете, они явятся опять?

– Я так думал, – ответил Арфарра. – Я, конечно, понимал, что они могли опять разбиться по дороге, и кто знает, сколько времени занимает путь до звезд? Потом ты сказал мне, что никакой каменной птицы на островах нет, и я решил, что я что-то напутал. И вот теперь я знаю, что они уже успели воротиться, чтобы подобрать свой разбитый горшок, и пропали насовсем.

– Глупо, – возразил Киссур, – пришли и ушли насовсем. Отчего?

Арфарра пошевелился под одеялом.

– Ты, однако, тоже доплыл до Западных Островов и больше туда не плавал. Отчего?

Киссур подумал и сказал:

– Значит, у них в государстве разгорелась смута, и им стало не до нас.

– Тогда, – возразил Арфарра, – ты бы нашел в горах их разбитый корабль. А они вернулись за ним, и, я думаю, им стоило немало денег упаковать эту рухлядь.

– Значит, они не хотят, чтобы мы о них знали до поры до времени: шныряют меж нами, строят козни и портят судьбу государства!

«Не очень-то мы нуждаемся в их помощи, чтобы испортить судьбу государства», – подумал Арфарра, прикрыл глаза и сказал:

– Если бы они шныряли меж нами, они бы уничтожили отчеты об экспедиции.

– Так в чем же дело?

– Я, – сказал Арфарра, – принимал Ванвейлена за человека из морского города с народным правлением, и в последний наш разговор я пытался объяснить ему, что народоправство бывает только в маленьких городах в начале истории, но что нигде и никогда собрание граждан не правило протяженными странами. Дело в том, что просвещение варваров сильно отягощает налогоплательщиков. И чиновники, назначаемые государем, любят отличиться в его глазах, приобретая новые провинции и просвещая варваров. А чиновники, избираемые народом, любят отличиться в глазах народа, и тратят налоги на устройство бань, выдачу хлеба, или народные гуляния. И хотя, наверное, государство Ванвейлена устроено не совсем так, как торговые городки, – а все-таки, видать, демократии никогда не будут стремиться просвещать варваров.

Киссур положил портрет на пол, и большая белая собака немедленно стала обнюхивать нарисованного человека в отороченной кружевом мантии. Потом она подняла хвост, зевнула, отошла и легла поперек солнечного луча, пробивающегося сквозь шторы, всем своим видом выражая презрение к медальону.

– Значит, – проговорил Киссур, – это правда, что меч, отомстивший за смерть моего отца, разрубил Хаммара Кобчика пополам, и еще выжег в скале дыру глубиной в локоть и длиной в человека?

Арфарра, кряхтя, заворочался на подушках.

– Было там оружие, в этом корабле, – и какое! Такое, что ваш вассал даже не смог понять, что это оружие: вот и я бы полгода назад принял ящик с порохом за засыпку для стен!

Арфарра молчал, улыбаясь в одеяло, вышитое птицами и утками в бездонных заводях.

– Не нравится мне это! – сказал Киссур. – Нет государства, которому не нужна война. Если в государстве есть оружие, значит, будет и война. Если люди не будут воевать, оружие начнет воевать само. А если люди со звезд воюют, то зачем им воевать друг с другом за свои же объедки, когда можно объединиться и напасть на страну, в которой нет оружия и есть богатство? Не кажется мне, что народ с таким оружием – мирный народ!

– Напротив, – сказал Арфарра, – это очень мирный народ. Самое страшное оружие изобретают самые мирные народы.

Арфарра засмеялся.

– Тебе, Киссур, не нравится, когда государство умирает? А почему? Потому что его завоевывают окрестные варвары. Почему же варвары сильнее? Потому что люди империи добывают себе на жизнь трудом, а варвары добывают себе на жизнь войной. О, варвары ничего плохого не хотят империи! Но они считают несправедливым, что люди ленивые и робкие пьют из кувшинов с прекрасными лицами, и носят шелка и бархат, а люди храбрые спят на голой земле. И вот они идут и восстанавливают справедливость. Все на свете восстанавливает справедливость, Киссур, – бедняки, государи, разбойники и варвары, каждый восстанавливает справедливость по-своему, и каждый – с выгодой для себя.

Арфарра приподнялся в постели. Белокурый горец у его постели молча слушал его слова, и сильные длинные его пальцы мяли подаренный Арфаррой кинжал.

– Столетие за столетием, – сказал старик, – хорошо устроенные империи погибали под ударами варварских орд, потому что провещенные народы изготавливали прекрасные шелка и не изготавливали прекрасного оружия. Как империя может одолеть варваров? Создавая утварь для убийства и машины для войны. Если сделать это, процветание государства станет залогом его спасения, если не сделать это, процветание государства останется залогом его погибели.

Арфарра помолчал и прибавил:

– Я устал. Подпиши договор и иди.

Киссур взял со стола бумагу, на которую указал Арфарра. Это был тот самый договор с Ханалаем, который он отказался подписывать неделю назад. Согласно ему Ханалай оставался единоличным главой провинции, а колдун и самозванец, яшмовый араван, соблазнивший людей на мятеж, выдавался в столицу для казни.

– Я знаю этого человека, – сказал Киссур, – яшмовый араван никогда сам не называл себя вашим именем и никогда не проповедывал бунта. Это позор, если его повесят вместо подлинных мятежников!

– Подпиши указ, мальчишка! Ты не будешь воевать с Харайном этой зимой! Ты будешь воевать с Харайном тогда, когда у меня наберется достаточно пушек! Ты будешь воевать не с помощью варваров, а помощью инженеров!

Киссур встал.

– Сначала, – сказал он, – вы убили моего отца. Потом вы убили мою мечту о том, как должно быть устроено государство. Теперь вы убиваете мою мечту о том, как должно быть устроено войско. Сначала вы доказали мне, что лучше, если чиновники берут взятки. Теперь вы доказываете мне, что лучше, если воины будут как женщины…

– Ты подпишешь или нет? – рассердился из подушек Арфарра.

Киссур закусил губу, подписал бумагу и выскочил вон.

Дверь растворилась: вошел чиновник по имени Сай и всплеснул руками, увидев подписанный договор.

– Он не очень возмушался? – спросил Сай.

– Он – варвар, – ответил Арфарра, – он никогда не сомневался, что на небе есть боги, и что боги похотливы и смертны.

А чиновник Сай взял договор и понес его к послам Ханалая. Он был очень рад за государство и еще он радовался тому, что Киссур не разорвал договор, как в прошлый раз, ибо документ считался настолько секретным, что писцов к нему не допустили и чиновнику Саю самому пришлось перебеливать разорванное.

* * *

У дверей в сад Киссура встретил Ханадар Сушеный Финик, один из лучших его командиров, и человек, в котором храбрости было больше, чем добродетели.

– Я поспорил с Шадамуром, – окликнул его Сушеный Финик, – на тысячу золотых, что ты не подпишешь указа.

– Ты проиграл, – отозвался Киссур.

– Этот человек, – возмутился Сушеный Финик, – что он тебе такое наговорил? Или ты думаешь, он действительно хочет мира? Он хочет понаделать пушек, которые отнимут у нас славу и добычу, и завоевать Харайн, воюя скорее чернилами, чем мечами! Разве можно назвать справедливой войну, в которой полководец не рискует своей головой?

– Эту войну нельзя назвать справедливой, – сказал Киссур, – а все-таки ты проиграл тысячу золотых.

– Эй, – вскричал Сушеный Финик, – ты куда?

Но Киссур уже разбежался и перепрыгнул через забор. Сушеный Финик сиганул за ним, повертел головой, – Киссура не было видно, только прачки колотили вальками белье у вздувшегося канала… «Верно, не хочет показываться на глаза свите после такого указа», – рассудил Сушеный Финик и пошел к воротам.

* * *

А Киссур перескочил еще пару оград и вышел задами на грязную городскую улицу. Вечерело. Кое-где под белеными стенами торчали кучки рыхлого снега, и в воздухе, ослепительно свежем после душных покоев Арфарры, разлилось какое-то весеннее просветление, и предчувствие войны – веселой летней охоты на мятежников.

Пересекая грязный канал, Киссур на мгновение остановился и кинул в воду кинжал с белым молочным клинком и золотой рукоятью.

Киссур шел довольно долго, пока не оказался в Нижнем Городе. Мимо пронесли паланкин с закрытым верхом, и Киссур вспомнил, что сегодня – праздник у Чареники; ах, если б явиться домой под утро, с тем, чтобы первая его жена не смогла уехать к отцу любезничать при фейерверках и накрытых столах! Нет, это было невозможно. Тут мысль об угощении у Чареники напомнила ему, что он голоден.

Слева от него мелькнула харчевня: толстая девка красила наружную стену из летнего в зимний цвет. Киссур нагнул голову и прошел внутрь.

Харчевня была плохо освещена, и на занавеси напротив входа висели закопченные бумажные боги. Богов было штук пятнадцать, и они выглядели недовольными, будучи засижены мухами. Хозяйка принесла мясо и вино, и подмигнула одной из девиц, сидевшей за занавеской с закопченными богами. Девица, крашеная под воробья, пересела по другую сторону занавески на колени Киссура и сразу запустила лапу в его штаны. Киссур хотел спустить ее под лавку, но передумал.

Пришли еще сапожник и лавочник, стали потчевать друг друга вином и историями о привидениях, и спорить – будет война с Харайном или не будет.

– Да, – сказала девица, – в кои-то веки выпало родиться на свет человеком, и в какое время! Когда девиз правления меняют через каждые семь месяцев.

Страницы: «« « ... 1415161718192021 » »»