Колдуны и министры Латынина Юлия

Глава двенадцатая,

в которой выясняется, что государь Инан не был убит двенадцать лет назад, а был превращен в барсука и бегал по ойкумене, проникаясь страданиями народа

Взрыв был такой силы, что Киссура на корабле шваркнуло о палубу. Он открыл глаза и увидел, что в дворцовой стене зияют два больших проема до самой воды, а с верхушек проломов сыплются его люди и серебряные гуси, словно караван, поскользнувшийся на дороге в обледеневшем ущелье. В этот самый миг к лежащему Киссуру подскочил один из военных чиновников, ткнул в него мечом и заорал:

– Сдавайся! Нас тысяча, а ты один!

Киссур отказался:

– Ах ты наглая курица! Удача одного удачливого сильнее силы тысячи сильных!

– Ах ты собака, – закричал сотник, – ты затеял эту резню и обрек на разграбление дворец, спасая свою шкуру, а не государеву! Убудет ли от государя, если он подпишет конституцию?

– Дурак, – возразил ему Киссур, – или государь Бог, и тогда ему не надобна конституция, или государь – человек, и тогда конституции не надобен государь. А государь с конституций – это как штаны, жареные в масле, – и съесть нельзя, и носить не хочется. Знаем мы эти штучки с конституциями в Варнарайне!

Тут сотник сообразил, что в спорах такого рода словесные аргументы не бывают окончательными, рассердился и ударил Киссура мечом. Но Киссур поймал лезвие меча в щель между обухом секиры и крючком, дернул на себя и вырвал меч из руки сотника. После этого он подпрыгнул спиной, вскочил на ноги и нанес сотнику такой удар, что одна половинка сотника упала по одну стороны палубы, а другая половинка сотника упала по другую сторону палубы. Киссур оглянулся и увидел, что на корабле нет ни одного живого человека в кафтане городской стражи, а «парчовые куртки» едут на лодках прямо в проломы. «Ого-го, – подумал он, дело плохо», – сделал прыжок карпа и ушел в воду.

* * *

Киссур плыл под водой, пока не зацепился за парчовую скатерть. Он посмотрел вверх и догадался, что скатерть свисает с деревянного колеса одной из лодок, пущенных Андарзом. «А ведь между колесом и днищем должен быть воздух» – подумал Киссур. Он подплыл ближе и осторожно просунул голову между лопастями, в узкий и длинный деревянный колодец.

Вскоре наверху послышался шум приставшей лодки и голоса:

– Господин Андарз приказал увести лодку.

Киссур раскорячился и уперся поплотней, плечами в стенку колодца, а ногами в деревянную лопасть.

Колесо заскрипело. Киссур раздулся от натуги.

– Нет, – сказали наверху, – застряло. Надо нырять вниз.

– Какого беса – нырять! Там дворец грабят! Меня жена вечером спросит – ты что делал, когда грабили дворец? Что я ей отвечу: тряпку из колеса тащил? Ты думаешь, дворец каждый день будут грабить?

– Теперь, может, и каждый день, – возразили неуверенно.

Вскоре послышался плеск весел, и лодка со стражниками пошла дальше, через канал.

Через час Киссур выбрался на палубу. Плоскодонку снесло вниз по течению, довольно далеко от дворца. Солнце медленно карабкалось к зениту. Вокруг простиралась безбрежная водная гладь, где-то справа торчали игрушечные домики предместья. Слева начинались Андарзовы болота: Киссур усмехнулся, вспомнив, что мятежный военный чиновник даже и не пытался брать дворец со стороны своих болот.

На палубе, глазами вниз, лежал десятник, убитый камнем из катапульты. Киссур сбросил свой шелковый кафтан и переоделся в полицейскую одежду, снятую с убитого бунтовщика. «Поистине, – подумал он, – в мире поменялся местами верх и низ, если бунтовщики одеты в парчовые куртки». Повертел в руках кинжал с красивой рукоятью в форме белой треульной шишки с отороченными серебром чешуйками, и сунул в рукав, не желая расставаться с подарком Арфарры.

Бой был, в сущности, кончен: не было такой силы, которая помешала бы Андарзу взять дворец. Но Киссуру не хотелось, чтобы про него говорили, будто он отправился на тот свет, не прихватив с собой какого-нибудь врага. Нана? Андарза? Шиману? Это уж как получится.

* * *

В полдень Киссур подошел ко дворцу первого министра. Золотые двери были распахнуты настежь, и во дворе раздавали народу мясные пироги, круглые, как небо, и рисовые пироги, квадратные, как земля. На дверях повесили табличку: «Первый министр народа». Какой-то лавочник надрывался:

– Снимите! Я ее позолочу!

Киссур пропихнулся к бочонку, с которого раздавали пироги, и взял себе тот, который с мясом.

Сосед-башмачник пихнул его под локоть и сказал:

– Все, братец! Раньше богачи задабривали чиновников, а теперь будут задабривать народ!

Двор гудел голосами:

– А что Андарз разрушил стену, так это никакое не колдовство, а штука под названием порох, они ее вместе с первым министром варили для похода на «черных шапок».

– А вот моя соседка и говорит…

– А где сейчас Добрый Совет – в префектуре?

– Нет, во дворце, в Зале Пятидесяти Полей.

Киссур услышал это и отправился в Залу Пятидесяти Полей.

Зала Пятидесяти Полей стояла в государевом саду сразу за первой стеной дворца. Это был двухэтажный павильон, который государыня Касия выстроила когда-то для министра Руша, с нефритовыми колоннами и крытой дорогой вокруг второго этажа. Дорога переходила в двухэтажный мостик через красивую, покрытую цветущими лотосами заводь. Солнце стояло в самом зените, огромные гладкие листья лотосов обвисли от жары и чуть шевелились, как бока огромной доброй коровы. Дворцовые арки, похожие на удивленно выгнутые брови женщины, недоуменно рассматривали народ.

Простолюдинов в залу не пускали, но человека в парчовой куртке со знаками отличия пустили беспрепятственно.

В зале было около шестисот человек, скромно одетых, и с красными повязками, завязанными в форме ослиных ушей. На поясах у них были таблички из носорожьей кости с обозначением округов и имен. Посередине залы, на большом помосте, стоял алтарь Единому, украшенный цветочными шарами и шелковыми лентами. Справа от алтаря были трибуна и длинный стол, за которым сидел Шимана и двенадцать избранных Собором сопредседателей. Нана не было. Министр гулял где-то по городу на плечах народа.

Киссур с сожалением убедился, что людей на трибуне охраняет дюжина телохранителей. Все двери были в двойном кольце охраны, а на полупустой галерее вокруг второго этажа стояли, стараясь особенно не выглядывать, несколько лучников с угрюмыми глазами. Один из лучников заметил пристальный взгляд «парчовой куртки» и нахмурился. Киссур, деланно зевнув, отвернулся.

В этот миг в зал вбежал племянник Андарза и закричал:

– Братья! Только что гражданин Андарз взял четвертую стену дворца! Он клянется, что сегодня вечером вы будете заседать в Зале Ста Полей! Он приведет туда государя, как гуся на поводке, а на другом конце поводка повесит Чаренику! Ничто не спасет изменников!

Тут совет стал обсуждать какую-то гнусность, и Киссур стал проталкиваться к Шимане. Тем временем на ораторское возвышение вскочил кривоногий ткач. Киссур прислушался.

– Граждане, – сказал ткач, – что я слышу! Народные представители сидят здесь и праздно болтают! Андарз заявляет нам, что берет помимо нас в плен государя, и мы рукоплещем этому! Но кто этот человек, Андарз? Он был рабом богатых и тираном бедных! Он расправился с нашими братьями в Чахаре, и еще два дня назад он пытался заставить государя подписать манифест, который передал бы всю власть над империей в руки семерых негодяев, шестерых из которых он грозится повесить, а седьмой – он сам. Мыслимо ли видеть, как плоды свободы народа вырывают из рук народа?

Пока ткач говорил, у алтаря за его спиной какой-то человек в курточке садовника наливал в светильники масло. Киссур внимательно следил за этим садовником. Тот покончил с маслом и собрал пустые кувшины. К изумлению Киссура, садовник с тележкой не стал спускаться вниз к тяжелым, охраняемым стражей дверям, а шмыгнул куда-то за колонну второго этажа и пропал. Киссур не спеша поднялся по галерее и толкнул стену в том месте, где пропал садовник. Стена подалась, – это была служебная дверь, для красоты сделанная незаметной. За дверью начиналась крытая дорога через пруд. Садовник уложил кувшины в подвесной короб, достал из-за пояса ключ и стал аккуратно провешивать в ушки двери большой замок.

– О, – сказал Киссур, – это то, что мне нужно!

Он вынул из руки садовника ключ, вытащил замок и пошел.

– А дверь? – горестно спросил садовник.

Киссур оглянулся, снял с соседнего фикуса синюю ленточку, продел ленточку в ушки двери и завязал.

– А дверь обойдется и этим, – наставительно сказал Киссур.

Старенький садовник вздохнул и украдкой утер слезу.

Киссур пересек крытую дорогу, свернул налево и направился, ведомый безошибочным инстинктом, к дому господина Мнадеса, бывшего главноуправляющего дворца. Замок он забросил в первый же случившийся рядом прудик.

Через пять минут после того, как Киссур исчез за крытым мостом, на галерею поспешно прошел другой человек. Он оглянулся, с удивлением поглядел на дверь, которой, очевидно, не видал со внутренней стороны, нагнал садовника и принялся его расспращивать. Пожевал губами и заторопился обратно.

Это был человек из личной охраны господина Нана: в отличие от бунтовщиков, в глаза не видавших ни Киссура, ни дворцовой роскоши, этот охранник был с Наном в Зале Ста Полей, когда Киссур читал свой доклад, и у него была неплохая память на лица.

* * *

На рыночной площади Святой Лахут собрал своих приверженцев и сказал:

– Братья! Отчего это верующим не удалось переправиться через канал, а негодяю Андарзу – удалось? Мне было видение, что наша неудача произошла через колдовство Андарза! И еще мне было видение: отчего это богачи в совете запретили Андарзу штурмовать последнюю стену? Да потому, что там заседают предатели, снюхавшиеся со дворцом, и такое между ними и Андарзом было соглашение!

* * *

Уже настала третья четверть дня, когда к мятежному министру полиции явились десятеро горожан во главе с кожевником. Они сказали, что они городская депутация и просят его подождать со штурмом.

– Итак, – сказал Андарз, – народ не доверяет мне?

– Что вы, – возразил кожевник, – но важно, чтобы конституция имела конституционное начало. Притом оборванцы устроили погром в варварской слободе. Мы это осудили. Но нельзя ли направить часть стражников на соблюдение порядка в городе?

Андарз был человек воспитанный. Он поцеловал указ и приказал прекратить приготовления к штурму. Потом повернулся к своему племяннику и произнес с усмешкой:

– Что ж! Если эти ослы думают взять без меня дворец, пусть попробуют! Поеду-ка я ко дворцу господина Мнадеса. Меня ждут его ламасские вазы!

Но когда господин Андарз доехал до дворца, ваз там не оказалось. Вся мостовая на сто шагов была усеяна черепками ламасских ваз и другой утвари, на площади пылал веселый костер из инисских ковров, и над толпой раздавался веселый крик: «Кто украдет хоть ложку, будет повешен!»

Господин Андарз побледнел, лишился чувств и упал бы с коня, если бы племянник не подхватил его вовремя.

* * *

Киссур увидел Андарза со второго этажа дома господина Мнадеса. Киссур усмехнулся, швырнул на пол кусок окорока, которым лакомился в компании лавочников, и легко побежал вниз по лестнице.

Киссур выбежал за ворота, но начальника стражи уже нигде не было. Он свернул в боковой двор: Андарз, упав с коня, лежал у какого-то черепка и горько над ним рыдал. Его свита столпилась вокруг в нерешительности. Уже темнело. Киссур сжал покрепче рукоять подаренного Арфаррой кинжала и пропихнулся меж людей.

– Куда прешь! – закричал кто-то, и несколько рук вцепились в Киссура.

Андарз поднял голову.

– Осторожней, – крикнули в толпе. – Арфарра всюду разослал убийц!

– Приведите-ка его сюда, – велел мятежный министр полиции.

Киссура потащили вперед. Он закрыл глаза и опустил голову. Потом он открыл глаза. Андарз смотрел прямо на него, и серые глаза Андарза были полны слез. Под каменной стеной было уже совсем темно.

– Рысий Глаз, – заорал Андарз на Киссура, – ты что здесь делаешь? Уже принес ответ от Чареники?

Киссур молчал.

– Я тебя куда послал? А ты пошел с толпой черепки бить?

– Господин, – тихо ответил Киссур, – вы забыли дать пропуск через передовые посты.

– Выдать ему пропуск, – распорядился Андарз, – и десять палок за опоздание. Ответ Чареники к утру должен быть у меня.

Андарз повернулся и ушел.

Киссура разложили на малых козлах, всыпали десять палок и выдали пропуск.

– В Залу Пятидесяти Полей, – распорядился Андарз.

Когда всадники проехали уже три или четыре улицы, племянник Андарза тихо наклонился к его уху и прошептал:

– Дядюшка, вы поняли, кто это был?

Андарз страшно осклабился в темноте и ответил:

– Мне нет никакой пользы убить этого человека сейчас. А теперь он вернется во дворец и еще успеет перед смертью сделать для меня много добрых дел; может быть, убъет Чаренику.

– А он не опасен? – возразил племянник.

– Наоборот! Дворец защищают разве что сорок лавочников. Если он отговорит государя от сдачи, что может быть лучше? Мне не нужен государь, который сдался на милость народа! Мне нужен государь, который был взят в плен, как на войне!

* * *

На полпути к Зале Пятидесяти Полей господин Андарз встретил господина Нана. Они слезли с коней и расцеловались на глазах народа. Обратно народ их не пустил: принесли откуда-то стол, обломали ножки, посадили обоих министров на стол и понесли на руках. Господин Андарз вскочил на ноги, разодрал на себе шелковую рубашку, обнажив красивую, цвета миндаля грудь, и закричал:

– Граждане! Я всю жизнь лгал и всю жизнь был рабом. Сегодня я счастлив, потому что я с вами. Если я завтра умру, я умру свободным!

– Эка, – сказал кто-то внизу, – это, оказывается, он был рабом. А кто комаров под столицей развел?

В столице последние годы прибавилось комаров: они родились на болотах, в которые по совету Андарза было превращено все левобережье.

Перед Залой Пятидесяти Полей были каменные помостки для храмовых представлений. У помостков народ бил глиняные изображения яшмового аравана Арфарры, бога-покровителя тюрем.

К Нану выскочил командир его личной охраны, варвар из «красноголовых», и зашептал что-то ему на ухо, время от времени кивая на крытый мост, ведший через пруд ко второму этажу. Нан слегка усмехнулся и громко сказал:

– Вы правы, сударь! Почему бы вам не охранять Добрый Совет? Это, воистину, важнее меня!

В зале Шимана Двенадцатый расцеловался с Наном:

– Господин Нан! Небо избавило вас из когтей негодяев и колдунов, чтобы давать нам советы! Разве мы, люди цехов и лавок, понимает дальше своей лавки? Сколько мы уже совершили по скудоумию ошибок! Направьте же нас на истинный путь!

Господин Нан прослезился и молвил собравшимся:

– Злые люди обманули государя и держат его в плену! Кто такой этот Киссур? Ставленник Мнадеса и последняя опора дворцовых чиновников! А человек, выдающий себя за Арфарру? Вообще самозванец, – его зовут Дох, он был арестован в Харайне за казнокрадство, бежал из тюрьмы и мошенничал в столице!

Эти сведения породили всеобщий восторг, а господин Нан продолжил:

– Граждане! Помните – революция должна быть человечной! Помните – истинная человечность – не в том, чтоб, спасая одного, губить тысячи, а в том, чтобы спасти тысячи, хотя бы и пожертвовав одним человеком. Граждане! Я слышал на улице крики о том, что всякий излишек оскорбляет бога, и что богачи не могут быть добродетельными. Те, кто это кричит – провокаторы и агенты Арфарры! Граждане! Истребляйте провокаторов железной рукой и раздавайте народу больше хлеба и мяса!

Обе эти рекомендации были приняты единогласно. После этого совершили молебен об удачном исходе революции, и Нан, Андарз и Шимана пешком сквозь толпу ликующего народа отправились на обед в белокаменный дом Шиманы, стоящий чуть в стороне от рыночной площади.

Площадь кишела народом, торговцы сгинули, переломанные лавки были нагромождены одна на другую.

– Великий Вей, – негромко спросил Нан, – что с площадью? Арфарра разорил рынок?

– Нет, – сказал Шимана, – но люди нашли, что здесь лучше говорить.

– Если государь подпишет конституцию, – справился Нан, – как мы поступим с Киссуром и Арфаррой?

– Как можно, – возразил один из спутников, – вводить в действие конституцию, не расправившись с ее врагами?

* * *

Триста выборных от «красных циновок» Шимана подобрал с большой тщательностью. Все это были отцы семейства, люди состоятельные и благоразумные, одетые в кафтаны скромных тонов, но отменного качества. Признаться, они собрались вовсе не для того, чтобы принимать конституции, хотя бы и верноподданнические, и на следующий день после знаменательной ночи разводили руками и удивленно глядели на божий свет, как бы спрашивая: «Гм, а что это мы такое сделали?»

Между тем в толпе, собравшейся на площади, и требовавшей хлеба, зрелищ и конституции, не у всех были кафтаны из наилучшего сукна, и одни носили штаны на завязочках, а другие и вовсе ходили в набрюшных юбках. Из-за этих разногласий в одежде у них вышло некоторое разногласие во мнениях, и когда люди в кафтанах скромных тонов и наилучшего качества пошли во дворец, то люди в штанах на завязочках остались на рыночной площади.

Площадь переименовали в площадь Свободы, а лавки перевернули и соорудили из них помост для ораторов. Эти люди на площади Свободы не могли похвалиться, что их кто-то избирал, и им пришлось говорить, что их избрало само небо. Они разъясняли, что источник власти – не какой-то там выборный Совет, а весь народ, что «парчовых курток» надо заменить вооруженным ополчением народа, а чиновников выбирать и сменять по первому почину народных масс.

Против торговцев люди с площади Свободы ничего не имели, а просто употребили, как было сказано, лавки для трибун и баррикад. В первый день все вышло как нельзя лучше, потому что люди, пришедшие за покупками, стали слушать говорящих с трибун. Но на следующий день, когда Андарз штурмовал дворец, они все-таки захотели купить муку и рис, а мука и рис куда-то сгинули. Тогда один из людей в штанах со шнуровкой закричал, что лавочники сговорились с Арфаррой и спрятали муку и рис, чтобы усмирить народ голодом и высокими ценами.

Против конституции они также ничего не имели, потому что знали, что это новый закон, по которому теперь поля будут плодоносить четыре раза в год, а рис будет стоит грош – два мешка. Поэтому они сообразили, что лавочники действуют против новой конституции, и повесили нескольких лавочников, но рис от этого не появился.

Этих-то повешенных лавочников и заметил Нан, проходя через рыночную площадь, а двумя часами раньше их заметил Киссур.

* * *

После света, толпы и криков Нан очутился в небольшой двуступенчатой комнате, в глубине сада. Комната, как и два года назад, была завешана красными циновками. В глубине комнаты по-прежнему сидела пожилая женщина, писаная красавица, и ловко плела циновку. Нан и Андарз совершили все подобающие поклоны, а толстый Шимана стал на колени и некоторое время целовал ей ноги.

– Что, Нан, – спросил тихо Андарз, начальник «парчовых курток», – вы по-прежнему опасаетесь быстрых перемен?

Нан отозвался:

– Ничто не бывает дурным или хорошим само по себе, но все – смотря по обстоятельствам. Все мысли чиновника должны быть о благе народа. Если в стране самовластие – он использует самовластие. Если в стране революция – он использует революцию.

Господин Нан испросил дозволения помыться: по истлевшему в тюрьме платью так и ползали вши. Шимана с радостью предоставил ему и ванну, и красный кафтан из сукна лучшей выделки, который обыкновенно носили «циновки»; но, когда Нан снова появился в гостиной, на нем, к некоторой досаде сектанта, был атласный кафтан цвета имбиря, украшенный по обшлагам двумя рядами жемчужных нитей, и даже расшитый, по подолу, вытканными иглой золотыми оленями, – одежда, которую министру прислали из дома.

Шимана снова поклонился Нану и хлопнул в ладоши: вооруженные люди внесли праздничную еду, поклонились и пропали. Между прочим на серебряном блюде внесли круглый пирог-коровай. Шимана разрезал пирог на три части и с поклоном положил Нану на тарелку кусочек пирога. Нан взял другую треть пирога и с поклоном положил ее на тарелку Андарзу, а Андарз, в свою очередь, поднес кусочек пирога хозяину. После этого гости приступили к трапезе.

– А что, – спросил Нан внезапно, – я видел, как на площади народ теребил этого негодяя Мнадеса, и потом встречал обрывки Мнадеса в разных местах. Как вы об этом полагаете?

– Я об этом полагаю, – отвечал с важностию Шимана, – что это дело божие.

Нан взглянул в глаза еретика и с удивлением обнаружил, что они совершенно безумны.

– Великий Вей, – сказал с тоской министр Андарз, – они разбили все вазы из собрания Мнадеса. Последние вазы ламасских мастеров! И знаете, кто это был? Только лавочники, ни одного нищего! Нищие завидут лавочникам, а не министрам! Все разбили, и кричали при этом: «Кто украдет хоть ложку, будет повешен!»

Шимана не удержался и сказал:

– Это автор памфлета о «Ста вазах» растравил им душу. Если бы не этот памфлет, о вазах бы не вспомнили.

Это было жестоко: многие знали, что автором памфлета о «Ста Вазах» был сам министр полиции.

– Эти вазы, – сказал Андарз, – спаслись при государе Иршахчане, когда дворец горел три месяца. А знаете, что эти лавочники сделали потом? Попросили заплатить им за шесть часов работы!

Наконец глава еретиков, беглый министр полиции и народный премьер закончили с пирогом. Андарз едва притронулся к еде. Перед глазами его стояли печальные и немного удивленные глаза зверей на раздавленных черепках. Он едва сдерживал себя, чтоб не разрыдаться и чувствовал, что что-то непоправимо оборвалось в мире.

Подали вторую перемену блюд: жареные грибы с просом, галушки, пряженые в оливковом масле, печеные фрукты «овечьи ушки» и рыбу всех четырех цветов, – рыбу белую, рыбу красную, рыбу желтую, и вяленую рыбу-пузанка в соусе из речных водорослей, с телом таким прозрачным, что в нем можно было разглядеть рыбьи ребрышки.

– Что мы будем делать, – сказал Нан, – если государь не подпишет конституции?

Еретик Шимана подозвал мальчика с розовой водой, вымыл в воде руки и вытер их о волосы мальчика.

– Мне было видение, – сказал Шимана, – что государь Инан жив.

Государь Инан, напомним, был старший брат царствующего государя Варназда, тот самый, которого монахи-шакуники подменили барсуком. Вдовствующая государыня дозналась об этом и казнила и барсука, и монахов.

Шимана хлопнул в ладоши: одна из дальних циновок приподнялась, в глубине комнаты показался человек. По кивку Шиманы он подошел поближе. Ему было лет тридцать на вид. Простоватое лицо, подбородок скобкой, глаза широко расставлены и чуть оттянуты книзу. Самое смешное, что человек и вправду несколько походил, сколь мог судить Нан, на казненного юношу.

– Как же вам удалось спастись, – спросил Нан, – и где вы были эти годы?

– Я, – сказал человек, по-детски выкатывая глаза, – был предупрежден о замыслах монахов, и лежал в постели, не смыкая глаз. Когда монахи, превратив меня в барсука, хотели меня задушить, я выскочил и утек через очаг. И, – запнулся государь-барсук, – я бегал по ойкумене одиннадцать лет, уязвляясь страданиями народа, а неделю назад мне во сне явилась матушка Касия, и сказала: «Сын мой! Иди в храм „красных циновок“ и потри там голову об алтарь, – Единый Господь простит тебя, и твой облик и твой престол будут возвращены тебе».

– Я, – прибавил человек, с надеждою глядя на Нана, – буду хорошим государем. Я видел страдания народа.

Расколдованный барсук поцеловал руку Шиманы и удалился.

– Ну что? – спросил с надеждой Шимана.

– У него неплохие манеры, – сказал Нан.

– Нет такого идиотизма, – проговорил министр полиции, – которому бы народ не поверил.

– Политика, – заметил Нан, – это искусство говорить языком, доступным народу. От их речей, – и он кивнул куда-то в сторону залы Пятидесяти Полей, – народ скоро соскучится, а про барсука он понимает.

– Вот, – сказал Шимана, – и я то же думаю. Если государь не подпишет конституции… Хотел бы узнать ваше мнение: что мне делать с расколдованным барсуком?

– Заколдуйте его обратно, – фыркнул Нан.

* * *

Меж тем делегация Доброго Совета пожаловала во дворец. Государь наотрез отказался видеть этих людей. Киссур стал настаивать; с государем случился припадок астмы. Делегацию, в особом зале, принял Злой Совет. Глава делегации, пожилой староста цеха красильщиков, зачитал длинный шелковый свиток.

Староста был испуган великолепием дворца и отстутствием государя. Конечно, он был человек рассудительный, в оборотней не верил, днем, во всяком случае… Но кто его знает? Какой страшный старик с золотыми глазами!

Киссур стоял, презрительно выпятив губу, положив руку на меч, вдетый в кольцо на зеленом кафтане стражника. Спина Киссура болела от побоев, а душа… Великий Вей! Киссуру казалось, что все смотрят на него, как на труса. Он бежал! Кинулся в воду, как карась! Правда, он убил нескольких человек, Киссур не считал, скольких именно. Но он бежал, а не умер за государя! А почему? Да потому, что сам бой был несправедлив!

Справедливый бой – это тогда, когда военаначальник бьется с военачальником, а дружинник – с дружинником! Дружина не будет служить сеньору, который не дерется впереди, и сеньор никогда не потерпит, чтоб самый богатый противник достался какому-нибудь простолюдину. А здесь? Что за подлый бой!

Не только Андарз, негодяй и взяточник, не думал быть впереди, но сама головка мятежа заседала в городской префектуре и занималась… бог ее знает, чем она там занималась? Если шестьсот человек сошлись вместе, и это не войско и не пирушка, то разве можно понять, зачем они сошлись вместе?

Делегат окончил чтение, Киссур посмотрел на свиток и сказал:

– А ну-ка отдайте мне этот свиток!

– Он его разорвет! Не давай! – зашипел один делегат другому.

– Клянусь божьим зобом, – зашипел Киссур, – обязательно разорву, и на одном конце повещу Нана, а на другом – Андарза!

– Трудновато это будет тебе сделать, – заехидничал лавочник, – потому что в твоем войске – двадцать варваров, а в нашем – весь народ.

Киссур усмехнулся и сказал:

– По трем причинам войско терпит поражение. Во-первых, когда военачальники больше хотят свести счеты друг с другом, чем с врагом. Во-вторых, когда, победив, воины, в погоне за добычей, перестают слушаться полководца и становятся уязвимыми. В-третьих – из-за зависти богов. Оттого же, что в одном войске больше народу, а в другом – меньше, поражения не терпят никогда.

После этого краткого обмена мнениями делегацию выпроводили вон, а государственный совет удалился на совещание.

Господин Лай наклонился к уху господина Чареники.

– Проклятый старик, – сказал Лай, – он предсказал сначала бунт, а потом – конституцию. Он хоть скажет, что делать дальше?

– Он, – холодно сказал Чареника, – предложит нам согласиться на всенародные выборы и на суд присяжных.

– Но тогда суд обвинит его… – и тут же Лай прикусил язык, сообразив, что, как ни странно, именно Арфарре, да и Киссуру, никакой суд не может предъявить ни одного обвинения. Более того, если речь зайдет о пересмотре несправедливых приговоров, приговор Арфарры будет отменен первым. Что и Чаренике, и Андарзу, и Лаю, и Хардашу, и даже самому Шимане Двенадцатому есть за что давать ответ: а отшельника Арфарру упрекнуть не в чем! И, конечно, нет никакого сомнения в том, что при всенародных выборах тысячи крестьян ойкумены проголосуют за своего бога, бога-покровителя пыток, яшмового аравана Арфарру.

Чареника увлек Лая в сторонку и что-то зашептал на ухо.

Киссур поддержал Арфарру, которому было тяжело подниматься по ступенькам.

– Советник, – сказал Киссур, – позвольте мне повесить Чаренику! Он предал государя! Андарз посылал к нему какого-то Рысьего Глаза, а Чареника ничего об этом не сказал!

– Предоставь это дело мне, – промолвил Арфарра.

* * *

Члены Совета взошли в Голубую Залу. Арфарра сел в кресло о шести ножках, с рысьими головками по краям. Полуприкрыв глаза, он думал о том, что про Киссура говорят, будто варвар навел порчу на государя. Что народ истолкует припадок астмы как подтверждение этому, и что государь это знал, а все-таки с ним случился припадок.

– Что вы думаете по поводу конституции? – спросил его Чареника.

Арфарра улыбнулся и пробормотал, что сначала хотел бы узнать мнение других.

– Омерзительная бумага, – сказал некто господин Харшад, один из ближайших друзей Чареники и председатель Верхнего суда.

– Ба, – вскричал Киссур, – но вас не было в зале с делегатами, когда вы успели ее прочесть?

– Великий Вей, – сказал с достоинством господин Харшад, – зачем я должен ее читать, когда один из авторов ее – этот циник и негодяй Андарз? Разве простит он нам, что мы остались верны государю?

– Ах да, – сказал Киссур, – вы же сами подписали такую бумагу три дня назад, когда хотели зарезать меня в государевой спальне.

Арфарра не выдержал и молча схватился за голову.

– Господин Киссур, – сказал Чареника негромко, – положенье опасное. Хорошо бы человек, преданный государю, проверил посты вокруг дворца. Не сделаете ли вы это?

Белокурый варвар поднялся, щелкнул гардой о ножны.

– Ладно, – сказал он, – пойду проверю посты.

Киссур ушел, и Чареника опять спросил:

– Что вы думаете по поводу этих требований?

Мнение Арфарры сильно зависело от уровня воды во рве с ручными утками, который он на месте Андарза спустил бы в два дня. Он улыбнулся и пробормотал, что действовать подобает сообразно обстоятельствам, а не мнениям.

– Я думаю, – воскликнул господин Чареника, – что пока среди мятежников находится этот негодяй Андарз, и речи не может идти о переговорах. Это человек, составленный из преступлений и всяческого воровства; из-за него тысячи верст плодородных земель под столицей превращены в болото. А Чахарский мятеж! Андарз получил деньги для оплаты войска за два дня до штурма, а раздал их через два дня после! А во время штурма он нарочно положил половину войска, чтобы деньги убитых достались ему! У господина Нана обо всем этом были бумаги – теперь они у вас, господин Арфарра. Достаточно огласить их в народном собрании, и народ отвернется от Андарза.

– Боюсь, – сказал Арфарра, – что народ не обратит на это внимания.

– Как же не обратит, – возразил Чареника, – когда они уже умудрились запретить этому негодяю штурмовать дворец! Кое-кто, господин Арфарра, распускает вздорные слухи о том, что у вас нет документов господина Нана, и что завтра господин Нан сам предъявит эти документы на Соборе! Ходят слухи, что вы тайно заказали у дворцового резчика копии двух печатей, овальной и с пеликаном, которые Нан тоже держал в сундучке! Лучший способ опровергнуть эти сплетни – принести сюда документы об Андарзе.

– А вы как думаете? – спросил Арфарра другого советника, господина Лая.

– Я ничего не думаю, – ответил советник, – пока не увижу документов об Андарзе.

Арфарра обвел глазами всех сидевших за столом: все одиннадцать смотрели на него, как коза на капусту.

– Хорошо, – сказал господин Арфарра. – Отложим заседание до вечера. Вечером, в присутствии государя, я оглашу эти документы.

Господин Арфарра улыбнулся, встал и вышел из Голубого Зала, чувствуя себя в точности, как сазан на сковороде.

* * *

Обед в комнате, обтянутой красными циновками, продолжался. Унесли вторую перемену, третью, и перед гостями в теплых глиняных чашечках задымилась «красная трава», а стол покрылся серебряными корзиночками, наполненными сладостями пяти видов и десяти вкусов.

О претенденте больше не было сказано ни слова, и было видно, что Шимана не очень-то доволен теми словами, что были сказаны.

Шимане принесли какую-то бумажку. Он прочитал ее, пожевал пухлыми губами и сказал:

– Господин Нан! Народ требует суда над теми, кто высосал его кровь и мозг. Я не скрою от вас, что Чареника – мой давний враг, и мне приятно знать, что мои враги – отныне враги народа. У вас есть папка на Чаренику и прочих: почему бы не зачитать ее завтра в соборе?