Цветное лето, чёрно-белая зима Листвин Сергей

– Вот. Что скажешь?

Жан взял снимки, какие-то откладывал сразу, над некоторыми задерживался, внимательно рассматривая. Макс затаил дыхание.

Жан, с любопытством поглядел на Макса:

– А ты-то сам что думаешь?

– Я недоволен, если честно. Вот эта с Ирмой мне нравится, кое-что из старых неплохо, но в основном недоволен. Думал, может, ты подскажешь, в чём дело.

– Ну подсказать-то нетрудно. Если хочешь.

Он ткнул пальцем в снимок:

– Слишком много однородных областей, безо всякой фактуры, это скучно глазу. Здесь, – он показал на другой. – Всего один план. Хороший, но один, это тоже не очень интересно… Не в фокусе, вялый контраст… Ошибка в композиции… Рука закрывает лицо… А вот это хорошо, реально хорошо.

Макс не ожидал, что Жан найдёт так много огрехов, честно говоря, он сам не знал, чего он ожидал. Что Жан посмотрит на снимки и скажет: Это неимоверно круто, ты один из нас, брат!, а потом повесит ему на шею медаль? Глупо. Но почему-то его задело, что Жан похвалил только один снимок.

– И что посоветуешь?

Жан вздохнул.

– Всё это: контраст, фактура, композиция, разбиение по планам, распределение яркостей – само по себе фигня, – сказал он. – Главное – история, то, что за этим стоит. Ты небось сам видишь, что ошибки есть, раз недоволен, но снимки принёс. Значит, считаешь, что на них есть то, что перевешивает недостатки, что-то главное, только твоё. Думаешь ведь?

– Да, – согласился Макс.

– Ты прав, всё остальное – только средство, чтобы донести образ. Но это не может перевесить технический брак. Если ты сделаешь технически безупречный снимок, этого никто не заметит, но, может быть, кто-то посмотрит и попробует понять твою великую идею. А если ты снял мимо фокуса, если у тебя недодержка или передержка, кривая композиция, будь уверен – это заметят все. Если ты хочешь заниматься этим серьёзно, а не для бабушкиного альбома, будь безжалостен к себе, по крайней мере на первых порах. Если что-то не получилось технически, не надейся, что красивая герла всё вытянет. Просто выкинь и сними по новой. Не залипай на сделанном, двигайся вперёд. Каждый день – новый снимок, пять, десять, пока не начнёт получаться. Другого способа пока не придумали. Я ответил на твой вопрос?

– Да, – сказал Макс. – Спасибо, Жан.

– Я сделаю чай. – Аня, до этого молча слушавшая их разговор, встала с дивана, потянулась и ушла ставить чайник.

– И не хочу тебя пугать, – добавил Жан, – но, когда ты научишься технологии, могут начаться настоящие проблемы. Многие на этом этапе понимают, что им совершенно нечего сказать.

Они пили чай с бутербродами. Аня укладывала докторскую колбасу на булку и подпихивала бутерброды Максу. У него дома такие обычно делали с маслом, но масла у Жана, похоже, не было.

Скрипнула дверь, и в комнату просунулась розовощёкая голова упитанной молодой девицы.

– Жень, тебя к телефону, – сказала голова.

– Я же сто раз просила стучать, когда входишь! – раздражённо воскликнула Аня.

Девица только хмыкнула и убралась обратно в коридор.

– Я прошу прощения, – Жан протянул Максу руку. – Мне из театра, наверное, звонят. Надо собираться. Ань, проводишь?

И Аня повела Макса обратно через обычный ленинградский коммунальный ад.

– Ты не расстраивайся сильно, – сказала она, положив руку Максу на плечо.

– Да я не расстроился, – ответил Макс.

– Когда по-настоящему плохо, Жан вообще ничего не говорит. Так что выше нос!

Она улыбнулась Максу.

– Ну-ка, – Аня сняла висевшие в вырезе платья солнечные очки-капли. – Примерь.

Он нацепил очки и глянул в зеркало. Хмыкнул.

– Ты крут! Нравятся?

– Да. Стильно.

– Забирай!

– А что так?

– Они мне не идут. Носи на здоровье!

Это неожиданно согрело. А когда на прощанье Аня поцеловала его в щёку, он совсем растаял.

Макс брёл к метро, напевая и улыбаясь. Увидев будку телефона-автомата, он остановился и на секунду задумался. Затем нашарил двушку, шагнул внутрь и набрал номер Ирмы. Она сразу взяла трубку.

– Алё.

– Привет, Ирма!

– О, Макс! – обрадовалась она. – Ты откуда?

– Я на Климате. Могу заехать.

– Мммм… Слушай, с удовольствием бы встретилась, но мне надо уйти, как звонка дождусь. Можешь не успеть. То есть я буду рада тебя увидеть, но жаль зря гонять.

– Я тебе снимок везу. Новый.

– Ух, искуситель… Нет, Максик, никак не могу встречу отменить.

– У меня всё равно времени вагон, – сказал Макс. – Давай я тебе снимок завезу. Не успею, так не успею. Мне не трудно.

– Ну смотри, дорогой. Если меня не застанешь, ключ тебе оставлю в электрощитке. Ригель с белой головкой. Потом закроешь, ключ положи за трубу, чтобы не маячил.

– Договорились! Еду.

Он повесил трубку и спустился в метро.

На Елизаровской он долго ждал автобуса.

– Софийская закрыта на ремонт, – буркнул водитель, – едем по Бухарестской.

Макс перепутал остановки, вышел не там, возвращался пешком. В дверь Ирмы он позвонил только через полтора часа.

Выждав пять минут и убедившись, что за дверью тихо, он со вздохом полез в щиток. Всё-таки он надеялся застать Ирму дома. Но нет так нет, а снимок всё равно надо занести.

Он вставил ключ и с усилием нажал на его головку. Макс не любил ригельные замки за то, что их можно закрыть без ключа, а вот открыть – нет. Как-то в похожей ситуации, запирая чужую квартиру с двумя дверями, он от большого ума пальцами отжал ригели и захлопнул металлическую дверь, лишь позже обнаружив, что ключей от неё нет. Тогда пришлось высверливать замок.

Но сейчас дверь раскрылась бесшумно и приглашающе, и Макс зашёл в квартиру.

В коридоре пахло духами Ирмы, видимо, она ушла совсем недавно.

Макс положил снимок на стол и присел на диван. Он почувствовал, что устал. День был длинный. Прогулка с Марком, беседа с Жаном, плутание в этих новостройках с бесконечными домами, длиной в целый квартал. Он вытянул ноющие ноги. Эх, вернулась бы Ирма!

Он ждал её минут сорок, всё оттягивая возвращение домой. За это время солнце, к вечеру всё-таки показавшееся на небе, опустилось за шестнадцатиэтажку напротив, и в комнате сразу стало темно и как-то совсем одиноко. Пора было уходить.

Он закрыл квартиру, положил ключи в щиток, и уже сделал шаг, но тут ему показалось, что связку видно. Он подвинул ее вглубь и услышал глухой звяк. Посмотрел внимательно. Внутри у него похолодело: ключей не было – они провалились в трубу, по которой шла проводка между этажами.

Десять минут он пытался выковырнуть ключи обратно, совершенно не надеясь на успех. На площадке выше этажом открылась дверь, и он услышал, как из квартиры донеслась музыка Алисы.

Макс подумал, что это, пожалуй, рекомендация, и, шагая через две ступеньки, поспешил наверх. Молодой парень стоял на лестнице и курил.

– У тебя куска проволоки не найдётся? – спросил Макс. – Сантиметров тридцать. Ключи в трубу провалились.

– Сейчас посмотрю, – ответил парень, затушил сигарету в консервной банке, висевшей на перилах, и ушёл в квартиру, откуда пел Кинчев.

– Держи, – парень протянул длинный кусок медной проволоки.

Макс поблагодарил и пошёл пытаться дальше. Через полчаса он позвонил в квартиру меломана и отдал проволоку.

– Что, получилось? – поинтересовался тот.

– Нет, – печально ответил Макс.

Парень даже спустился, чтобы помочь, и они пытались достать ключи вдвоём. Без толку. Он ушёл в свою квартиру дослушивать альбом и ужинать, а Макс сглотнул слюну, уловив запах еды, сел на приступок напротив дверей лифта и стал ждать, когда вернётся Ирма и оторвёт ему голову. Квартира-то съёмная. Есть второй комплект или нет – неизвестно.

Медленно тянулись минуты, складывались в часы, а Макс сидел и вспоминал сегодняшний разговор с Жаном. От него почему-то остался неприятный осадок. Жан указал на ошибки? Но Макс сам был недоволен снимками, дело не в этом. А в чём? В этом его будь безжалостен к себе? Да, ближе. На свете до фига людей, которые при необходимости будут совершенно безжалостны к Максу. Увеличивать их число за счёт наиболее заинтересованного лица – самого себя – как-то неправильно. Себя гнобить – последнее дело. Хотя, может, Жан и не имел в виду ничего настолько радикального, просто профессиональный подход. Но, честно говоря, Макс не чувствовал себя в достаточной мере профессионалом, ему было неуютно от слов выкинь и сними по новой. Но всё равно это не совсем то. Что-то еще было сегодня, что-то до разговора с Жаном.

И внезапно он понял. Девушка с жёлто-соломенными волосами. Это ощущение, когда внутри распахиваются окна и двери. Взгляд мельком, даже лица как следует не рассмотрел, просто цветовое пятно, крик чайки – и такой сногсшибательный результат. Ни один из его снимков даже близко не стоит по силе воздействия к этому событию. И это очень плохо для него как для фотографа. Это значит, что он занимается совсем не тем, чем надо.

Цвет. Вот что нужно. Цвет, оказывается, сам в себе несёт сообщение даже помимо формы. А Макс всю жизнь занимается чёрно-белой фотографией; мыслит как график, видит как график: уровнями яркости, распределением полутонов, линиями и плоскостями, геометрией пространства. И он до сих пор начинающий. А цвет – это совершенно другой мир, живущий по своим законам. Надо учиться заново, не говоря о том, что технология в разы сложнее. Про негативную цветную съёмку можно даже не думать, это ему не осилить, разве что слайды…

Он вздохнул, посмотрел на часы и всерьёз забеспокоился. Скоро последняя электричка домой. А если Ирма не придёт ночевать, ему что, куковать всю ночь на лестнице? Если бы предупредить её хотя бы, а так вот уйти и оставить человека без ключей от собственной квартиры? Нет, нельзя.

Когда осталось двадцать минут до закрытия метро, и он увидел в лестничное окно, как за две улицы от их перекрёстка показался автобус, наверное, последний на сегодня, – он решился.

В школе ему хорошо давался спринт, но так, как Макс бежал на остановку сейчас, он не бегал никогда. Он влетел в автобус за секунду до закрытия дверей, стёр пот со лба и плюхнулся на коричневое сиденье икаруса-гармошки.

Как назло, они еле тащились; в недрах автобуса что-то натужно скрипело, Макс ежеминутно смотрел на часы и нервничал. Когда раскрылись двери, он рванул к метро с низкого старта и, еле успев затормозить, уткнулся в запертую дверь.

– Капец, приехал! – сказал он себе, развернулся и медленно побрёл обратно.

Он шёл пятьдесят минут по опустевшим улицам, ругая себя, чёртову трубу в щитке, этот несоразмерный человеку огромный город и гигантские дома, обещая себе, что если будет возможность выбора, он поселится в двух-трёхэтажном доме, не выше. В маленьком приморском городке, вроде Кюльмайоки, но только у тёплого моря. Чтобы можно было вечером выйти в сад босиком, в одних шортах и майке, поставить кресло, взять чайник и под стрёкот цикад читать книгу или беседовать с друзьями.

Когда он поднялся на этаж Ирмы, у него было сухо во рту, отваливались ноги и закрывались глаза. Он опять сел на приступок напротив лифта и незаметно задремал.

Макс открыл глаза, услышав чьё-то тяжёлое дыхание, и вздрогнул. Прямо перед ним маячила морда чёрного, как сажа, дога.

– Лорд, ко мне! – скомандовал хозяин, одетый, несмотря на жару, в душный чёрный костюм. Дог лениво двинулся за ним.

– Шайтан! – прошептал Макс ему вслед.

Дог развернул морду и вопросительно уставился на Макса.

– С-э-э-э-р? – протянул Макс.

Дог посмотрел на Макса, как на умственно отсталого, и с достоинством удалился.

Потом совсем рядом за шахтой лифта клацнул замок, и на площадку вышли люди.

– Везёт, как утопленнице, – сказала женщина.

Макс услышал, как щёлкнула зажигалка, кто-то засипел трубкой, и до Макса донёсся сладкий аромат табака.

– Ты ведь понимаешь, что он тебя не любит? – спросил мужчина.

– Конечно. Как и ты. Он – Крысолов, это его природа – увлекать души.

– Ты помнишь, что стало с крысами? – спросил мужчина.

– Ещё были дети, – ответила женщина. – Что стало с ними, никому неизвестно. Может, им повезло больше?

– Как-то меня не очень вдохновляет перспектива идти за Крысоловом с завязанными глазами в надежде на лучшее, – сказал мужчина и опять пыхнул трубкой.

– Ну конечно! Ты предпочитаешь всё режиссировать сам. А в конечном итоге вы друг друга стоите. Вас интересует только ваше дело. Он завлекает, ты играешь в игры.

– Ты заблуждаешься насчёт меня. Это не дело, это гораздо больше, это Игра с большой буквы.

Потом были звуки какой-то возни и смех женщины:

– Нет, Джокер, со мной это не прокатит…

Макс, против воли ставший свидетелем странного разговора, заинтересовался, но в этот момент опять открылась дверь, он услышал музыку, чёрное диско семидесятых, хлопнула дверь, и на лестнице опять стало тихо.

Он подумал, что у Ирмы очень занятные соседи, и опять закрыл глаза.

Его разбудил звук лифтового мотора. Кто-то ехал наверх. Макс посмотрел на часы, было полвторого. Раскрылись двери, и из кабины вышла женщина.

– Привет, Макс! – удивлённо сказала она. – Ты чё тут делаешь?

Это была Лара – костюмерша из театра Ирмы. Кажется, опять под газом.

Макс поведал ей печальную историю о дураке и трубе. Лара выслушала не очень внимательно, но извлекла из рассказа наиболее для себя важное:

– Так что, Ирма не придёт? Вот чёрт, а я такси отпустила!

Она села рядом с Максом, дохнув на него водочными парами. Макс поморщился. Впрочем, совершенно трезвой он Лару не видел никогда.

Минут через пятнадцать она встала, сказав:

– Всю задницу отсидела. Нет, надо что-то делать!

– И что именно? – вяло поинтересовался Макс.

Лара осмотрела дверь в квартиру, потом перевела оценивающий взгляд на Макса и сказала:

– Замок на соплях держится. Надавить чуть – вылетит. Поможешь?

Она упёрлась каблуком в щербину в полу и положила ладони на дверь.

Макс вспомнил комиксы Жана Эффеля: Адаму в одно ухо вещает ангел, в другое чёрт, и каждый тянет в свою сторону. Что для Адама ни при каком раскладе хорошо не кончается.

Надо только чуть нажать, – сказал чёрт Максу. – Не думай, просто раз – и ты ночуешь в тёплой постели.

Ангел осуждающе посмотрел на чёрта, открыл рот, чтобы возразить, но Макс не дал ему такой возможности. Он встал рядом с Ларой и нажал на дверь. С тихим кряком замок выскочил из косяка, и они ввалились в прихожую.

Макс кое-как приладил отломанные части и закрыл дверь на цепочку, а Лара поставила чайник.

Ангел пытался что-то сказать, но Макс только подумал, что поздно, уже всё сделано, и ангел, расстроенно махнув рукой, исчез.

Они выпили по чашке чая с остатками печенья и разошлись по комнатам. Макс к Ирме, а Лара – к соседке Ирмы Лизе.

Лёжа на мягком диване, Макс думал, как мало иногда нужно для счастья: минимальный комфорт, глоток чая, сохлая печенюшка и большая часть ночи впереди.

Утром ему снился звонок телефона, но он знал, что трубку снимать не надо. Он смутно помнил, что, уходя утром, его разбудила Лара, и он закрыл за ней дверь, значит, всё в порядке и можно никуда не торопиться. Примерно к двадцатому звонку он с трудом разлепил один глаз и осознал, что это не телефон, звонили в дверь.

– Ах ты ж ёшкин кот! – пробормотал Макс, ссыпавшись с кровати и силясь попасть ногой в штанину. – Да, сейчас, сейчас!

Он выбежал в коридор сонный и встрёпанный, в футболке наизнанку и кое-как побеждённых штанах, натянутых, даже застёгнутых, но всё равно сидящих криво.

Он снял цепочку и распахнул дверь. На пороге стояли Ирма, Лиза и какой-то худой парень – ровесник Макса, а может, чуть постарше.

– Ну, Макс, ты даёшь! – сказала Ирма, дослушав сагу о вылетевших в трубу ключах и быстро оценив положение. Её глаза слегка округлились, но больше она ничем не выдала своего удивления или недовольства.

Лиза зашла к себе в комнату, увидела смятую постель, чашку из-под чая со следами помады, рассмотрела висевший на соплях замок и резко сказала:

– Максик, дорогой, ты совсем охренел? Что это за бомжатник ты тут устроил? И что за девицу притащил?

– Это Лара, – примирительно ответил Макс. – Она сама пришла.

И сама ушла, – подумал он. – Оставила меня одного отдуваться.

– Да, мы договаривались с ней, – вмешалась Ирма. – Но я не успела на метро.

– И про взлом договаривались? – язвительно уточнила Лиза.

– Ладно, проехали, – ответила Ирма. – Я тоже виновата.

– Не, Макс, ну ты – стихийное бедствие, – медленно остывая, сказала Лиза. – А по виду не скажешь.

Лиза была девушка весьма призывная, но с очень сильным, практически штормовым ветром в голове. Она нравилась Максу, но он даже не пытался поближе познакомиться с ней. Не столько потому, что ей было двадцать, сколько из простого чувства самосохранения. А у парня, пришедшего с ней и благоразумно молчавшего во время разборок, диагноз ясно читался на лице. Он так смотрел на Лизу, что было ясно – пропал человек.

Макс протянул ему руку и представился.

– Тёма, – ответил парень и обаятельно улыбнулся.

Он производил приятное впечатление человека чуть не от мира сего, но очень живого. Тёма принялся помогать, когда увидел, что Макс вытащил из кладовки дрель, пробки, шурупы и стал капитально прикручивать замок.

Они сходили в булочную за плюшками к чаю и вернулись уже приятелями.

Потом, когда все вчетвером сели за стол, Макс с интересом наблюдал, как Лиза строит глазки Тёме, а он улыбается ей мягкой улыбкой. Макс даже ему позавидовал, хотя, казалось бы, чему? У Лизы на лбу крупными буквами написано Ищу неприятностей, но откуда он знает, чего ищет Тёма? Может быть, именно этого ему и не хватает?

Эх, про себя самого бы понять, что тебе нужно.

Он прикрыл глаза и попытался вспомнить то, что открылось ему вчера. Он увидел пустой пляж, кусты шиповника с каплями на розовых листьях и пшенично-жёлтые волосы девушки. Слышишь, как кричат чайки?

3. ВСЁ ИЛИ НИЧЕГО

– В ЛИЗУ все влюбляются, – сказала Ирма Тёме. – У мужиков от неё сносит крышу, будь осторожен.

Лиза улыбнулась своей джокондовской улыбкой, подлила Тёме чаю и сказала:

– Ты всё время молчишь.

Сказала так, что отвечать не требовалось. Достаточно было просто слушать её голос, любоваться её пепельными волосами и миндалевидным разрезом больших серых глаз.

Тёма взял чашку и счастливо улыбнулся в ответ.

– И этот туда же, – негромко заметила Ирма и покачала головой. – От шести и до шестидесяти.

– Мне восемнадцать, – парировал Тёма. – Я всего на два года младше Лизы.

– Да-а-а? – картинно удивилась Ирма. – А я думала, семнадцать с половиной!

Тёма впервые увидел Лизу в театре, где работал монтировщиком его одноклассник Кэп. Он познакомил их после одной из репетиций. Тёма и Кэп стояли в очереди в буфет, когда подошла Ирма с какой-то высокой девушкой в джинсовом костюме. Тёме тогда показалось, что она похожа на лису. Вернее, на лисичку.

– О, Габриель! – сказала Ирма, увидев пластинку, зажатую у Кэпа под мышкой. – Дай послушать!

– Это не моя, Тёмы, – кивнул Кэп.

– Дашь послушать? – спросила Ирма.

– Без проблем, – ответил он.

– Лиза, – представилась спутница Ирмы.

– Тёма.

Она посмотрела на него, улыбнулась хитро, как будто знала секрет и понимала, что он тоже знает. Как будто этот секрет – их общий, один на двоих. А может, ничего такого не было, просто Тёме показалось. Но уже тогда он был уверен, что эта встреча – не последняя, что их впереди много, что всё это неслучайно. Он словно увидел со стороны кадры из своей будущей жизни.

Они взяли кофе с пирожками и сели за один столик. Поговорили о музыке, о театре, о том, что наконец закончилась зима.

– А хотите, сейчас поедем ко мне в Кюльмайоки? – предложила Ирма. – Неблизко, конечно, зато на природе.

Дома у Ирмы всегда толклось много странных и интересных людей: актёров, фотографов, музыкантов и тусовщиков без определённых занятий. Здесь пахло табаком, кофе и странными экзотическими пряностями, которые Ирме привозили знакомые иностранцы.

На стенах висели фотографии, приколотые к обоям булавками. Много было снимков самой Ирмы: с репетиций, со спектаклей, с микрофоном на сцене какого-то клуба, в песочнице с бородатым мужиком и с батареей бутылок на переднем плане. Ирма в купе поезда, Ирма за барной стойкой, Ирма в обнимку с Цоем. Отдельно в рамке висел её большой портрет, где она сидела в полутьме, и свет падал на неё сбоку и сзади, создавая свечение вокруг головы, похожее на нимбы святых.

– Мой сосед Макс снял, – сказала Ирма Тёме, указывая на портрет.

Тёма кивнул. Портрет был хороший.

– Можно? – спросил он, беря гитару.

– Давай, – ответила Ирма. – Играешь?

Тёма подстроил гитару и сыграл Air on G string Баха.

– Здорово, – сказал Ирма. – Я так не умею.

Тёма поднял голову и увидел, что Лиза с интересом смотрит на него.

– Только классику играешь? – спросила она.

– Нет конечно! – ответил Тёма. – Рок, джаз. Больше люблю джаз.

И он сыграл им Autumn leaves. С оттяжечками, с ритмической пульсацией, с чувством. Сыграй он так на экзамене, его бы взяли. От воспоминаний об экзаменах ему стало неловко. Как он облажался! Почти год прошёл, а до сих пор стыдно. Конечно, можно было пойти учиться в заведение попроще, но он не хотел. Aut Caesar, aut nihil, как говорил не самый симпатичный из римских императоров Калигула. Или всё, или ничего.

– Ты крут, – сказала Лиза. – Где-то учишься музыке?

– Уже нет, – ответил Тёма. – Или ещё нет. Школу закончил, а в училище не взяли. Завалил вступительные. Посоветовали заниматься, набираться опыта, впечатлений и пробовать на будущий год.

– А мне кажется, что ты очень здорово играл, – сказала Ирма.

– Это только сегодня, – улыбнулся Тёма, смотря на Лизу. – Только сегодня.

Он набрался храбрости и попросил у неё телефон. Она, смеясь, дала. Тёма позвонил ей на следующий день. Они начали встречаться, если так можно было назвать их странные отношения.

Лиза открыла Тёме совершенно новый мир. Она водила его на квартирники, знакомила с музыкантами, фотографами, бородатыми философами. Тёма пил с ними вино в прокуренных коммуналках, ездил автостопом, ночевал на флэтах, где всей мебели было – накиданные на пол матрасы.

Он перестал стричься, и его волосы через пару месяцев превратилась в живописные лохмы, которые ему страшно нравились, а у работников милиции будили смутные подозрения.

Лиза много рассказывала о себе. Говорила, ничего не скрывая, это создавало ощущение безграничного доверия и близости. Он узнал, что с пятнадцати лет у неё был любовник, музыкант, намного старше её. Он инициировал её, ввёл в мир свободной любви, музыки и наркотиков. Через четыре года бросил. Собирая осколки своего мира, она порезала руки – на её левом предплечье было два больших поперечных шрама. Это называлось попиленные вены. В её среде такое не редкость, потом он часто видел подобное.

В мае они ещё раз ездили в Кюльмайоки вместе с Ирмой и Кэпом. Гуляли по берегу среди сосен, а потом купались. Залив ещё не прогрелся, но Кэп решительно скинул одежду и с криком Банзай! вбежал в воду, подняв тучу брызг. Ирма покачала головой и села на бревно, а Тёма с Лизой переглянулись и стали раздеваться. Они на секунду задержались у кромки воды, но тут Кэп влез на огромный камень у второй мели, поднял руки к солнцу и крикнул:

– Мир вам, люди!

Это звучало как откровение. Мир Кэпа был не «мир» с плакатов и конкурсов политической песни. Он был настоящий. Тёма поразился, как много смысла, оказывается, может быть в затёртой истрёпанной фразе.

Кэп бомбочкой прыгнул с валуна, и Тёма с Лизой побежали по мелководью ему навстречу с воплями, брызгами и хохотом.

Потом уже на берегу они играли в пятнашки, чтобы согреться. Каждый раз, когда Тёма касался Лизы, или она случайно хваталась за него, чтобы сохранить равновесие, он чувствовал электричество – оно искрило в пальцах, текло по позвоночнику в макушку и наполняло его ощущением полного безоговорочного счастья. Пожалуй, тогда он первый раз осознал, что любит её, что это не просто симпатия, не просто влечение.

Потом, вечером, они пили чай у Ирмы дома. Лиза сидела, закутавшись в плед, счастливая и умиротворённая, а Тёма смотрел на неё с такой нежностью, что только слепой бы не заметил, как он влюблён.

– Воздух чувствуете, а? – спросил их Кэп, стоя у распахнутого окна. Он закрыл глаза, вдохнул запах свежей листвы и улыбнулся. Он был пьян одним этим ароматом.

Тёма удивился тогда, что сам не пьянел от него раньше, понадобилось встретить Лизу, чтобы рядом с ней весенние запахи, сумерки, тишина и стрекот кузнечиков стали такими значимыми и счастливыми.

– Ты хорошо улыбаешься, Тёма, но всё время молчишь, – говорила ему Лиза. – Ты хороший. Был бы ты постарше, может быть, у нас что-то и получилось.

Да, она была старше его, но дело не только в возрасте. Разница в шесть лет с Ирмой им почти не ощущалась, разница в два года с Лизой казалась пропастью. У них был слишком разный опыт. Он оставался для неё только мальчиком-пажом.

Она проводила с ним дни, а к ночи её начинало тянуть на приключения. Она могла пойти в бар на крышу Европейской, а потом позвонить Тёме под утро совершенно пьяной или поехать ночевать к старому приятелю – музыканту Грише, которому недавно стукнул тридцатник.

– Не провожай меня, – говорила она и уходила, оставляя Тему мучиться от ревности.

Он ехал домой, гасил свет в комнате, чтобы родители думали, что он спит, а сам сидел и смотрел на часы, стараясь не думать, с кем сейчас Лиза и что она делает. У него не очень получалось, ему чудилось, что он слышит её тяжелое дыхание и стоны в чьих-то объятиях, и он сжимал до хруста кулаки и кусал губы. Твёрдо решив забыть её и никогда больше не видеть, он засыпал и видел её во сне – нежную и светлую, как в тот вечер в Кюльмайоки.

На следующий день он звонил ей с твёрдым намерением сказать прощай, слышал, как она говорила в трубку: Ой, Тёма, здорово, что ты позвонил! – и неожиданно для себя отвечал: Лиза, я так по тебе скучаю.

Однажды, когда они пили кофе в Гастрите, в кафе зашли двое: длинноволосый парень и сексапильная девушка в коротком платье. Девушку Тёма видел раньше на Невском в компании панков, а парень был ему незнаком.

– Видишь того брюнета рядом с Вороной? – тихо спросила Лиза, показав глазами на парня с волосами до лопаток. – Когда мы познакомились, ему было шестнадцать. Представляешь, был такой домашний мальчик, а его угораздило в меня влюбиться.

Тёма рассматривал парня, его длиннющие волосы, руки все в феньках, вытертую кожаную куртку, рваные голубые джинсы. Он давно был гражданином в том мире, где Тёма ещё получал вид на жительство.

– Правда, сдуру я с ним переспала, – добавила Лиза. – И у него тогда совсем крыша поехала. Бредил мной, бедняжка. А когда понял, что я его не люблю, хотел прыгнуть с девятого этажа. Родители его еле удержали. Потом он в дурке лежал. А сейчас, смотри, бодрячком.

Когда Тёма приходил домой, он вспоминал, что есть ещё другая жизнь, что надо готовиться к поступлению, по-хорошему надо бы играть каждый день часа по четыре. Он брал гитару, доставал ноты этюдов Черни, но через некоторое время замечал, что играет Отель Калифорния и вспоминает, как весной собирал с Ирмой в её маленьком садике прошлогодние листья, а из открытого окна звучали Eagles. Лиза бегала по саду, подбрасывая к неудовольствию Ирмы охапки листьев в воздух. Они падали Тёме на голову, сыпались за шиворот. Он, улыбаясь, вытряхивал их из-под рубашки, а Лиза звонко хохотала. Потом она положила руки им на плечи, и они стояли втроём, обнявшись, и смотрели, как ломкая высохшая листва сгорает в оранжево-красном пламени костра, как поднимается дым – бело-сизый и горьковатый. С тех пор этот запах всегда напоминал Тёме о ней.

А в конце июля они сидели втроём в новой квартире Ирмы. Было около двух часов дня, за окнами светило солнце, во дворе галдели дети. Пахло нагретым бетоном. Тикали настенные часы, заполняя длинную паузу в беседе. Шевелиться и разговаривать было лень.

– А давайте поедем в Ригу, – вдруг сказала Лиза. – К Ленке.

Ленка была подругой Ирмы, и у неё всегда можно было остановиться.

– Не-е-е-т, – протянула Ирма. – Не хочу. Мне лень.

Лиза перевела взгляд на Тёму.