Наследница трех клинков Плещеева Дарья
– Господин Нечаев, ты свою ошибку знаешь? – спросил капитан Спавенто.
– Рассеянность, – сразу ответил Мишка.
– Хуже. Ты на сей раз видел перед собой особу нежного полу. Начали вы отменно, а сейчас друг к дружке пригляделись, и тебе, сударь, вздор в голову вошел, – упрекнул Спавенто, как будто один Мишка был виновен в неудачной схватке. Но мадемуазель Фортуна поняла – это и к ней относится.
– Мы еще раз сойдемся, – сказала она. – Тут и моя вина есть. Приказывай, сударь.
Третья схватка была более удачна.
– Ваше сиятельство, – напомнил Арист. – Вам пора.
– Благодарю. Помогите мне, – сказала дама капитану Спавенто, и он распустил узлы, принял нагрудник и рапиру.
– До встречи, господа! – молвила она высокомерно и, не глядя, как все пятеро кланяются, устремилась к двери. Мишка забежал вперед, открыл дверь, и мадемуазель Фортуна, не одарив его прощальным взглядом, взбежала по лестнице.
Она смущена, сказал себе Мишка, это прекрасно, она смущена! Есть отменный шанс! Только надо бы приодеться. С первых же денег накупить чулок, исподнего, кружев, галунов! Чтобы даме не было стыдно за поклонника.
О том, что с первых же больших денег следует вернуть старый должок, он в тот миг не помнил.
– Завтра в то же время, – буркнул недовольный Арист и повернулся к юношам. – Господа, помогите друг дружке приготовиться, выберите большие фламбержи.
– И никаких шалостей, – добавил капитан Спавенто, подходя поближе. – Думаешь, я твоих амурных резвостей не видел? Еще раз увижу – сам с тобой биться буду и оставлю без носа, помяни мое слово.
– Да что же вы оба, сторожами к ней нанялись, ее добродетель стеречь? – спросил огорченный Мишка.
– Считай, сударь, что нанялись. Не вздумай ее выслеживать. Это добром не кончится. И возьми-ка фламберж, будешь вместе со мной школить недорослей.
Это Мишке понравилось, и он пробыл в зале по меньшей мере два часа – сперва развлекался учебными поединками с молодежью, потом пришел обещанный серьезный соперник, и там уж пришлось потрудиться до пота. Наконец Мишка снял нагрудник и перчатки, раскланялся и пошел домой – домом он звал квартирку на четвертом этаже, где сейчас держал почти все свое имущество.
Там был новый сюрприз – дура впала в меланхолию, ревела и никого видеть не желала.
– Ты что это, обезьянка? – спросил Мишка, присаживаясь рядом с ней на кровать и гладя по плечу. – Какая муха тебя укусила?
В ответ дуреха отпихнула его, да так, что он едва не слетел на пол.
– Дура! – сказал он. – Вот она, дурь, и вылезла! А думали – на поправку пошло! Аннушка, что это с ней?
– Не ведаю, сударь, – сказала Анетта. – Ни с того ни с сего.
Она прекрасно знала, что настроение у Эрики испортилось после разведки, но что случилось внизу – подопечная еще не рассказала, такой возможности не представилось. Она и в комнатку-то вернулась с немалым трудом – а Анетта переволновалась, пока удалось осуществить эту военную операцию.
– Ты уж ее как-нибудь угомони.
– Постараюсь, сударь.
Эрика дулась до вечера. А после ужина, оставшись наедине с Анеттой, сказала:
– Мне нужно завтра принарядиться и спуститься вниз, сударыня.
– Да как же? Ведь и сегодня еле удалось…
– Анетта, моя милая, это очень важно!
– Вы поняли, где в доме еще один выход, Като?
– Да, я, кажется, догадалась. Но я завтра должна быть хорошо причесана… и надо где-то раздобыть душистую воду, хоть фиалковую… У этой дуры Федосьи только розовое масло, а у него тошнотворный запах!
Анетта согласилась – запах не для утонченной девицы.
– Ногти! Мне нужно постричь ногти… какая я бестолковая, отчего раньше не догадалась раздобыть кусочек замши?.. Я могла их за это время изумительно отполировать! И мушки! Где взять мушки?
Тут Анетта забеспокоилась. Это было поведение девицы, которая хочет нравиться не всем мужчинам, которые попадутся по дороге, а кому-то одному.
Она не очень понимала, какую игру ведет Эрика. Несостоявшееся венчание Эрику расстроило – и Анетта ее тихонько утешала. Но, похоже, отчаянная девица, сбежав из-под надзора на полчаса, приглядела себе другого богатого жениха. Такое отношение к сокровеннейшему таинству Анетте не нравилось – но она ничего тут поделать не могла. Эрика спасла ее от смерти, она обещала Эрике свою вечную дружбу – а слово надобно держать.
И, в конце концов, пора уже попытаться найти родителей. Чума идет на спад, и те, кто застрял в Москве, понемногу едут в столицу. Не может быть, чтобы родители не догадались, что пропавшая дочь ждет их в столице!
И Валериан…
Как там Марфа с ним справляется? И где Алеша? Не мог он столько времени сидеть на Васильевском, дожидаясь, пока там опять появится ненавистная жена! Не мог – но нанять людей, которые станут стеречь Марфу, мог, денег у него на это хватит.
Нужно вырваться отсюда и найти родню, Ворониных. Хотя бы тетушку Прасковью Ивановну. И как было бы прекрасно, если б застать у нее матушку, отца, братцев!
– Анетта, ради Бога, придумайте, где взять замшу.
– Хорошо, Като, я что-нибудь придумаю.
Тут подопечная неожиданно обняла Анетту и поцеловала в щеку.
– Мы справимся, – сказала она пылко. – Все по-нашему будет!
Глава 18
Подарок судьбы
Вот уж что Эрика умела делать замечательно – так это подводить каменный фундамент под свои отчаянные поступки.
Красивый преображенец явился к Фишеру, чтобы после перерыва возобновить свои фехтовальные занятия. Значит, он мастер клинка. Значит, он может пригодиться – и он непременно пригодится! Ибо князь Черкасский, наверно, забыл о той дуэли и о вероломно заколотом противнике.
Встреча с богатыми родителями откладывается – но когда-нибудь она ведь состоится! И, возможно, удастся обойтись без венчания. Если в зал придут кавалеры, столько времени лишенные любимого развлечения, то преображенец поможет свести знакомство с нужными людьми – а он поможет! Эрика видела, что понравилась, этого ни с чем не спутаешь. Он будет искать случая услужить, он исполнит все просьбы. И, может быть, удастся вызнать, в каком знатном семействе семнадцать лет назад выкрали младенца женского пола.
Так что без преображенца не обойтись.
А то, что и он понравился, не нужно принимать во внимание. Красивое лицо, выразительные глаза, стройный стан – что ж тут удивительного? Это естественно, что девицам нравятся такие кавалеры, и это еще ровно ни о чем не говорит…
Утром была большая морока – привести себя в порядок и ускользнуть от Маши с Федосьей. Пришлось выскочить из квартиры и сбежать через мнимо-запертую дверь ранее, чем предполагалось, а потом мерзнуть на лестнице. Часов у Эрики не было – часы имелись напольные, а их с собой не потащишь, и потому она понятия не имела, когда появится преображенец. Наконец она пробралась на хоры, откуда виден был весь зал, и, присев на корточки, смотрела сверху, как бьются на рапирах Нечаев и кавалер в маске, чья голова была обмотана красным фуляром. Переговаривались бойцы и фехтмейстеры по-русски, по-французски выкликались лишь особые слова: темпе, аттаке, купе, ремиз, вольт…
– Кроазе! – воскликнул Мишка, молниеносным ударом выбив рапиру из руки у противника.
– Блестяще! – подтвердил его успех фехтмейстер в белой маске и белых перчатках.
Дверь отворилась, вошли подпоручик Громов и с ним – кавалер чуть пониже ростом. Они о чем-то спросили по-русски того из фехтмейстеров, что был без маски, он ответил.
Эрика, заволновавшись, поползла вдоль барьера к двери. Преображенец не нашел ее на лестнице – как бы он, решив, что обманут, не пошел прочь! Но такой беды не случилось – они сошлись на лестничной площадке, и Эрика лучезарно улыбнулась обоим кавалерам, а они почтительно поклонились. Ритуал был соблюден – теперь можно и пококетничать.
Анетта отыскала черную тафтяную ленточку, которой Нечаев подвязывал свою косицу, и вырезала из нее несколько крошечных кружочков. Клейстер, на который их посадить, сварили ночью, тайно, в ложке на свечке, из обычной муки. И теперь Эрика являла красавцу-преображенцу мушку на щеке и другую – над губой. Первая говорила о готовности выслушать признание, вторая – кокетство, страстность и некоторое легкомыслие, все вместе.
Раз уж у Эрики не было возможности пленить молодца по всем правилам искусства, начав с холодности и преувеличенной скромности, проведя его через огненные взоры и случайно вырвавшиеся пылкие слова, через мнимое равнодушие и несколько сценок ревности, через ссоры из-за пустяков и погони, завершающиеся украденным поцелуем, то она постановила действовать решительно. Этот человек был ей нужен не менее Нечаева. Но с Нечаевым приходилось изображать дуру, и это лишало Эрику пространства для маневра. А тут она могла блеснуть отличным французским и отменными манерами, поиграть глазками и плечиками, представить тот вечный девичий спектакль, который идет на сцене рода человеческого со времен допотопных.
– Сударыня, – сказал по-французски подпоручик Громов, – я счастлив видеть вас. Позвольте представить вам лучшего моего друга, князя Темрюкова-Черкасского! Оба мы – ваши покорные слуги!
Эрика окаменела.
Думать приходилось быстро. Громов – преображенец, друг его, очевидно, тоже, и вряд ли в столице два человека носят такую заковыристую фамилию и служат в одном и том же полку. Он, он!
Убийца Валентина был юноша, на вид – ровесник Эрики, светлоглазый и, сдается, светловолосый – его прическа была напудрена. Лицо он имел по-детски округлое, с нежными, вряд ли познавшими бритву, щечками. Так и хотелось назвать его «прелестное дитя». Но это был убийца.
И убийца смотрел на нее с невыразимым восторгом.
А вот подпоручик Громов улыбался, как человек, который сделал доброе дело и наслаждается своим успехом.
– Я рада, – с трудом произнесла Эрика.
Будь у нее под рукой нож – князю Черкасскому бы не жить. Однако ножа не было, он остался наверху, под периной, – зато прямо за стеной был длинный стол, на котором лежали клинки, не только легкие флореты с пуговкой на кончике, но и смертельно опасные колишемарды.
– Отыскали ли вы того господина? – спросил Громов.
– Да, я позже встретила его и отдала записку, – тут Эрика поняла, что придется как-то объяснить свое сегодняшнее присутствие на лестнице. Но она была в смятении. Ее хватило на простейшую ложь – но ничего более придумать она не могла.
А за стеной шел поединок между Нечаевым и кавалером в маске. Если бы там бились другие люди! Она вбежала бы и схватила бы первый попавшийся клинок!
Ей же на роду написаны три клинка, три абордажные сабли, и их-то теперь до боли недостает!
Нет, нет, зачем же, сказал чей-то спокойный и презрительный голос, зачем же самой?..
Эрика резко повернулась – она не поняла, что это был за голос, откуда взялся – мужской, властный и высокомерный, да еще задавший свой вопрос на чистейшем немецком языке?
Зачем же самой? Верно…
Эрика вдохнула и выдохнула. Верно. Не женское это дело – размахивать саблями, рапирами и прочими орудиями смерто убийства. На это мужчины есть. Пусть они друг друга рубят и протыкают. Как же все, оказывается, просто!
Перед ней стояли два кавалера, два гвардейца. Один смотрел на нее с неприкрытым восхищением, другой просто улыбался. Два друга… ну что ж…
– Вам удивительно к лицу эти ленты, – сказал подпоручик Громов. – Цвет, несомненно, самый модный. Как он называется?
– Яблочный, – ответила она. Собственно, от настоящего спелого яблока в нем было мало – скорее уж от неспелого, и то – такого, которого нет в природе. Ленты ей напоминали серьги в материнской шкатулке, которые всегда считались изу мрудными, пока кто-то умный не определил, что они из хризолита, камня не столь дорогого и знатного. Этот радостный, солнечно-зеленый цвет Эрике очень нравился и действительно шел к ее глазам и рыжеватым пышным волосам. Будь она действительно рыжей – получилось бы слишком ярко, не изысканно, а теперь ленты, удачно купленные Федосьей и завязанные Анеттой в красивые банты, укрепленные на корсаже модной «лесенкой», и впрямь были очень хороши.
– Как только дамы запоминают все эти мудреные названия? – спросил Громов. – И как они их только различают? По мне что цвет блошиной головки, что цвет блошиной спинки, что цвет блошиного брюшка – все одинаковы. А ты, Пьер, как полагаешь?
– Есть еще цвет мечтательной блохи, – неуверенно сказал князь Черкасский.
Эрика смотрела только на Громова – любоваться пухлыми щеками юного князя она не желала. И ответила она именно Громову:
– Есть еще цвет блошиных ножек, сударь. Вот он каков…
Улыбнувшись, Эрика проделала самое кокетливое в мире ретруссе – чуть приподняла край юбки, показала носок башмачка, этот тупенький носок показался, как зверек из норки, и тут же скрылся. Гувернантка-француженка была бы довольна – она полагала ретруссе одним из сильнейших соблазнов. И то, всю ногу показать – невелика наука, задери юбку и стой, как дура. А туфельку с пряжкой и заодно стройную щиколотку – это уже искусство.
– Изумительный цвет, – согласился Громов. – А ты, Пьер, как полагаешь?
План окончательно сложился у Эрики в голове. Отменный план – только бы обстоятельства позволили его исполнить.
И она заговорила.
Она говорила о цветах и их оттенках не хуже, чем хозяйка модной лавки, от цветов она перешла к акварелям, натюрмортам, к пейзажам. Но это не было монологом – она все время обращалась к Громову, чтобы он отвечал на ее вопросы и соглашался с ее выводами.
Громов все пытался втащить в разговор князя Черкасского, но Эрика делала вид, будто не замечает его неловких маневров.
В конце концов Громов вспомнил, что до сих пор не знает имени собеседницы. Но имя у нее уже имелось наготове – Екатерина. И, как государыню близкие люди называли Като, так и Эрика просила себя называть.
Когда опять вернулись к пейзажам (Эрика похвалилась своими акварельными успехами, особенно по части рисования букетов, и всячески наводила гвардейцев на мысль, что ей необходима натура; пусть побегают по зимней столице в поисках розочек, а заодно будет повод для новой встречи), дверь фехтовального зала распахнулась.
На пороге стоял кавалер в рыжеватой маске и с красным тюрбаном, совершенно закрывавшим волосы.
Этот кавалер обвел взглядом всех троих – Эрику и кавалеров, – после чего отступил. Дверь захлопнулась.
Очень Эрике не понравилось это молчаливое явление. Она вспомнила, что и вчера встретилась с фехтовальщиком. Но вчера он, кажется, просто пробежал мимо.
– Вам знаком этот господин? – спросила она кавалеров.
– Нет, сударыня, – чуть ли не хором ответили оба.
Эрике сделалось как-то беспокойно. Преображенцы не обратили внимания на то, что по ним-то кавалер в красном тюрбане лишь скользнул взором, а на Эрику чуть ли не уставился. Неужто узнал? А если узнал – кто бы это мог быть? Эрика в Санкт-Петербурге нигде не бывала. Нечаев да Воротынский, Маша да Федосья, еще Андреич и, конечно же, Анетта, – вот и вся ее компания. Ну, если брать всех, с кем сводила судьба, то нужно прибавить пожилого измайловца фон Герлаха, безумного Андрея Федоровича, мужика-перевозчика, загадочного жениха… нет, это не был жених, того она бы признала…
Но ведь в столицу уже вернулся брат Карл-Ульрих! Вернулись и остальные измайловцы! Что, если замаскированный кавалер – кто-то из тех курляндцев, что служат в Измайловском полку? Отчего он ходит в маске – это его забота, но вот если он доложит брату, что видел пропавшую сестру… ох, вот это будет некстати!..
Карл-Ульрих наверняка знал, что Эрика-Вильгельмина скрывается в столице. Ему сказал об этом фон Герлах и показал узел, оставленный ему на хранение. В узле было дорогое платье Анетты, взамен которого она купила простенькое. Но разве Карл-Ульрих разбирается в платьях? Он решит, что это наряд сестры, а сама сестра попала в крупные неприятности.
Видимо, нехорошие мысли отразились на лице Эрики. Она не замолчала, но стала отвечать кратко, и подпоручик Громов чувствовал себя очень неловко – ему одному пришлось вести беседу, старательно сводя друга и его загадочную возлюбленную.
Наконец Эрика решила, что лучше бы поскорее убраться с лестницы.
– Я, господа мои, сейчас нахожусь в сложном положении, – прямо сказала она, – и еще некоторое время не смогу жить так, как мне нравится. Сейчас я должна расстаться с вами. Вы оба уйдете и вернетесь через полчаса. Меня уже тут не будет. Дайте слово, что не станете подсматривать за дверьми и преследовать экипаж, в котором я уеду.
– Слово чести, – ответил Громов.
– Клянусь, не стану, – добавил Черкасский.
– Можете ли вы приходить в этот дом поздно вечером? Я не знаю, когда запирают двери и есть ли тут швейцар…
– Я договорюсь с господином Фишером, – пообещал Громов. – Может быть, он даже даст мне ключ от зала.
– Буду очень рада видеть вас, господа. Завтра после десяти часов вечера, коли угодно, – и она протянула руку для поцелуя подпоручику Громову, а насмешливый и соблазнительный взгляд метнула прямо в очи князю Черкасскому. И, не дожидаясь, пока преображенцы опомнятся, побежала вверх по лестнице.
Она отлично знала, что за разговор произойдет между ними. Князь будет недоволен собой – а вину попытается свалить на Громова. Якобы Громов полностью завладел вниманием красавицы и даже был допущен к ручке. А тот, вины за собой не зная, станет возражать, что-де старался для друга изо всех сил. И вот между ними будет вбит клинышек. Замечательный маленький клинышек, который (Эрика недаром выросла в усадьбе и видела вблизи многие работы, в том числе и плотницкие), будучи поливаем водицей, скоро разбухнет и разорвет волоконца дружбы, которая на первый взгляд крепче колоды из мореного дуба.
И она оказалась права.
Громов искренне привязался к младшему товарищу, и не из-за княжеского титула. Он по натуре был любознателен и заботлив, а Петруша Черкасский делал презабавные вопросы об астрономии и даже пытался читать недавно вышедшую ученую книжку – «Рассуждение о строении мира», ужасаясь на каждой странице. Автор-аноним (впоследствии Громов выяснил, что это был знаменитый академик Франц Эпинус, который в ту пору служил в Коллегии иностранных дел и заведовал там изобретением новых шифров и разгадыванием шифров вражеских) додумался, что хвостатые кометы имеют ледяное ядро, а если бы не имели оного – плохо бы пришлось Солнцу, поскольку кометы, притягиваясь светилом, падают на него и служат топливом его пламени. Князь никак не мог взять в толк, как изо льда получается топливо, и сильно из-за того расстраивался. Громов тоже был от этого открытия в недоумении.
Эрика, взбегая наверх, уже составила план – оставалось только раздобыть бумагу, перо и чернила. Она подала Анетте условный знак, мяукнув определенным образом, Анетта отвлекла Машу с Федосьей, и Эрика проскользнула в маленькую комнатку.
– Все идет отменно, милая Анетта, – сказала она подружке, когда они остались вдвоем. – Судьба на нашей стороне! Я получила сегодня прекрасный подарок судьбы!
Анетта посмотрела на нее с тревогой.
– Не судьба, а Господь, милая Като.
– Как вы скучны со своей религией, сударыня!
Но восторг Эрики несколько затуманился – и впрямь, Господь бы такой встречи не послал. Так чья же это работа, кто позаботился?
Кто бы ни позаботился, а это – ответ на беззвучные мольбы, решила она, и поучено именно то, что необходимо. Теперь она знает убийцу в лицо, может с ним встречаться. И, кажется, нашла даже шпагу, что пронзит его сердце.
Глядя на преображенцев, Эрика явственно видела: оба они простодушны, честны и доверчивы. И в ловушку пойдут охотно, не сомневаясь ни в едином слове красивой девушки. Черкасский – тот, сдается, просто глуп! Бывают же убийцы-дураки? А Громов… Громов не способен кого-то заподозрить во лжи, это у него на лбу написано…
Не такой смерти Эрика желала князю Черкасскому, не мгновенной – в том, что Громов попадет прямо в сердце, она не сомневалась, красавец-преображенец казался ей человеком, который за что ни возьмется – все сделает безупречно. Ей бы хотелось, чтобы он умирал долго и от заражения крови, от антонова огня, как бедный Валентин.
А потом… потом можно вознаградить гвардейца за услугу…
Она не собиралась с Громовым под венец! Если бы ей сказали, что она в глубине души желает этого, она бы возмутилась – а как же верность убитому жениху, обязательная для благородной девицы верность хотя бы в течение года? Нарушать срок траура она не собиралась – ибо сама установила этот траур для души. Венчание с загадочным женихом – дело иное, оно – часть интриги, оно – фундамент для мести, и тут уж пришлось бы делать все необходимое, замкнув на запор душу вместе с заключенным в ней трауром (так Эрика это себе представляла).
Но и того жениха она со счетов не списывала. Только с его помощью она могла стать богатой наследницей – а деньги понадобятся! Хотя бы для того, чтобы помочь подпоручику Громову в случае, если он тяжело ранит князя Темрюкова-Черкасского. А если ранит легко – деньги дадут возможность завершить месть. И вообще нищенское житье чуть ли не на чердаке научило Эрику уму-разуму. Она хотела вернуться к прежней своей жизни, к роскоши не вызывающей, но необходимой. Она не могла более обходиться двумя платьями!
Услышав, что нужно раздобыть письменные принадлежности, Анетта растерялась. Она не видела предлога, чтобы попросить их у Нечаева. Несколько книжек для себя, в том числе молитвослов, она получила, приклад для рукоделия – тоже. А просьба о пере, чернилах и бумаге могла вызвать у Нечаева всякие странные подозрения.
У Эрики опять испортилось настроение. Ей было просто необходимо написать несколько записок! Без них план мести летел в тартарары. Она срывала злость на Маше и Федосье – кидалась в них туфлями. И странная радость владела ею – хорошо все-таки, когда тебя считают безнадежной дурой! Можно хоть котелок с кашей прислуге на голову надеть – и это будет принято с покорностью, наказания не воспоследует.
Когда Мишка после фехтовальных экзерсисов явился наконец, очень довольный учебными схватками, ему пожаловались на дуру.
– Что ж ты, обезьянка? – спросил он участливо. – Тебя обидели? Ну-ка, пойдем, посидим, и ты мне пожалишься…
Анетта осталась с ними – и правильно сделала. Потому что Мишка, попытавшись обнять дуру, получил удар по руке, но сразу придумал другой способ утешить ее.
– Ну-ка, Аннушка, принеси уголек из печи!
Этим угольком он нарисовал на стене лошадку.
Эрика невольно улыбнулась – если бы не хвост, ввек бы не узнала животное. Тут ее осенило, она забрала у Мишки уголек и дала Анетте. Анеттина лошадка была уже более похожа на копытное животное. А главное – Эрике удалось передать подружке свою мысль.
– Вы бы, сударь, принесли нам бумаги, карандашей, красок, перьев с чернилами, – сказала Анетта. – Видите, ей это нравится. Я бы рисовала и тем ее утешала. Катенька, голубушка, вот лошадка!
– Лошадка, – повторила Эрика.
– С картинками она, может, скорее заговорит.
– Хорошо, на это баловство у меня денег хватит… – и Мишка насупился.
Господин Фишер и Арист уже заказали в типографии сотню листков с объявлением будущих ассо. На видном месте была картинка, скопированная с английской афишки: кавалер и дама наставили клинки друг на дружку. И внизу большими буквами по-французски – о поединке с мадемуазель Фортуной, господ зрителей просят записываться и делать ставки. Но ассо – через три дня, а в кармане – блоха на аркане да вошь на веревочке. Надобно же и в цирюльню сходить, загнуть букли, и свежую рубаху раздобыть, и купить наконец свои собственные фехтовальные туфли из мягкой кожи. А сукин сын Фомин не дает о себе знать! С перепугу, должно быть…
Анетта подмигнула Эрике – сладилось! И обе одновременно посмотрели на Мишку: Анетта – испуганно, не заметил ли тайного знака, а Эрика – с тревогой, не понимая, отчего он вдруг загрустил.
Нечаев ей нравился своим легким и незлобивым нравом. Да и лицом был хорош. Именно что нравился – любить этого человека она бы не могла… впрочем, если бы представить себе сон, в котором они наедине и нет никаких воспоминаний, то она, пожалуй, позволила бы поцеловать себя в губы… Его улыбка, которая сперва казалась ей лягушачьей, уже стала привычной, отчего бы и не позволить этим мужским губам кое-что лишнее? Во сне, во сне!
Получив письменные принадлежности, Эрика стала сочинять первое послание князю Черкасскому, и это был тяжкий труд: она хотела встретиться с князем наедине, но так, чтобы он ничего не заподозрил и не позволил себе лишнего. Само приглашение к такой встрече – уже чересчур увесистый намек. А Эрике требовалось несколько таких свиданий для того, чтобы потом нанести решающий удар.
Она уже не хотела сама тыкать в князя охотничьим ножом. Собственная безопасность стоила того, чтобы на несколько дней отсрочить наказание.
Наконец две записки были изготовлены. Осталось дождаться того вечера, в который Эрика собиралась увидеться с гвардейцами.
Сделав вид, будто хочет спать, она улеглась в постель. Анетта пошла заниматься хозяйством с Машей и Федосьей, Нечаев где-то пропадал. Потом Анетта вернулась, помогла затянуть тугое шнурованье и привести в порядок прическу. Наконец Эрике удалось через заветную дверь выбраться на лестницу.
На сей раз она прихватила шаль Федосьи – не новую и не дорогую, как хотелось бы, но во мраке сгодится. Был у нее и огарок свечи – а огниво она рассчитывала взять у гвардейцев. Хотя нужен ли свет для свидания, которое должно взволновать обоих преображенцев до полной потери рассудка?
Эрика стояла на лестнице, прислушивалась к шагам внизу и улыбалась. Это была настоящая жизнь – с тайными свиданиями и безумной интригой, не то что в усадьбе Лейнартхоф. И мужчины, которые явятся на встречу, достаточно глупы, чтобы поверить в любую ахинею. Нужно намекнуть, что приходится скрываться от недоброжелателей, что есть преследователь, который может причинить немало бед. И не мудрить, объяснить все очень просто – преследователь домогается ее любви. Это всякому дураку понятно. Затем – намекнуть, что есть и покровители, которые спрятали ее тут, а сами… сами уехали… куда бы их отправить подальше?..
Эрика и не подозревала в себе способностей к такому отчаянному сочинительству.
Когда она услышала голос Громова, история была сплетена не хуже, чем в дядюшкиных французских романах.
– Вы, должно быть, удивляетесь, для чего я позвала вас, господа, – сказала Эрика по-французски. – А меж тем мне более не к кому обратиться. Я – узница, бедная узница, я даже не знаю, где нахожусь…
– Как это возможно? – спросил Громов.
– Нас с сестрой привезли из Ревеля, – и тут Эрика поведала очень связную историю, в которой были и доверчивые опекуны, и сладострастный старый злодей. Громов с Черкасским попеременно ужасались.
– И вот я живу – сама не ведаю где, не имея теплой одежды, чтобы выйти из дома. Моя несчастная сестра прикована к постели, и положение ее с каждым днем все хуже. А самое ужасное – мне кажется, будто господин Менцендорф узнал, где мы прячемся. Я со дня на день жду появления госпожи фон Беллингсхаузен, которая должна забрать нас отсюда, а от нее нет даже записки. Когда я сказала сестре, что внизу фехтовальный зал, она вспомнила, что у госпожи фон Беллингсхаузен есть знакомый офицер в столице, отменный фехтовальщик. Сестра знает его, я – нет. Она написала ему и просила меня отыскать его. Но случилось что-то непонятное – я боюсь, что меня обманули! Человек, которому я показала записку, сказал, будто он и есть господин Соломатов, записку забрал и более не появлялся. Я боюсь, что он был подослан!
– Так чего же проще? Мы увезем вас с сестрой отсюда! – воскликнул князь, схватив Эрику за руку и пылко пожимая тонкие пальчики. – Мы поднимемся наверх…
– Нет, о нет! Это невозможно! Тогда вы все узнаете… а этого знать никто не должен… Господа, ради Бога, не спрашивайте, почему я вынуждена остаться тут с сестрой! О, это ужасно… это ужасная история… я не могу говорить об этом…
Эрика очень удачно изобразила готовность разрыдаться. Ужасная история была наготове – придуманной сестре следовало с минуты на минуту разродиться незаконным младенцем. Но история не понадобилась – преображенцы наперебой принялись убеждать ее, что говорить не надо.
Впервые в жизни с Эрикой было такое – она от души наслаждалась собственной игрой. Играть ей нравилось – но дома, в Курляндии, возможностей почти не было – разве что кокетство с молодыми соседями; потом пришлось изображать дуру, и это порядком надоело; лишь теперь Эрика ощутила себя в своей родной стихии!
Она стояла на темной лестнице, ступенькой выше гвардейцев, слушала их взволнованные голоса – и мысль ее летела ввысь, туда, где эти способности получили бы настоящее развитие, где умение сплести интригу решает вопросы государственные, где изумительные тайны придворной жизни и мужчины, в чьих руках судьбы европейских держав. Вот где место курляндской аристократке – а не провонявшая кошками лестница.
И это никуда не денется, сказала себе Эрика, и это предстоит испытать. Будет все – бриллианты, слава, титулы! Все будет, если сейчас набраться мужества и совершить все задуманное. Месть за Валентина – первая ступенька в великолепной судьбе… и кому ж взобраться по лестнице, если не той, кого природа одарила красотой, острым умом, стальным характером?..
Эбенгард фон Гаккельн мог бы гордиться!..
– Так чем же мы можем помочь вам? – спросил князь Черкасский.
– Только одним – бывать здесь каждый день, – ответила Эрика, – чтобы убедиться, что мы с сестрой целы и невредимы. Госпожа фон Беллингсхаузен обязательно скоро появится и заберет нас. Но если вдруг этот злобный старик… нет, нет, и думать не хочу, это было бы слишком ужасно…
– И вы каждый день будете к нам спускаться?
– Я не знаю, за мной ведь следят, это небезопасно. Но… но я могу, когда ускользну, сделать углем знак на стене, вот тут, – Эрика показала. – Я нарисую цветок, на следующий день – другой цветок. Это значит, что беды не случилось. Вам останется только проверять. И если вдруг цветка не будет – тогда…
– Бежать в полицейскую контору? – предложил Громов.
– Сперва – наверх. Может быть, я смогу оставить там знак для вас. Господа, вы единственные, на кого я могу положиться, вы – русские офицеры, дворяне… мне послал вас сам Господь…
– Мы сделаем для вас все, сударыня! – пообещал князь Черкасский и в потемках нашел руку Эрики. Она позволила сжать себе пальцы и втиснула князю в ладонь одну из двух записок.
Вторую записку Эрика, прощаясь, передала Громову.
Они были почти одинаковы:
«Сударь, я хочу встретиться с вами – только с вами. Приходите завтра в это же время» – такую просьбу получил князь Черкасский.
«Сударь, я хочу встретиться с вами – только с вами. Приходите через день в это же время» – такую просьбу получил подпоручик Громов.
Теперь оставалось молить Бога, чтобы эти два дурака не рассказали друг другу о записках.
Выпроводив их, Эрика медленно пошла наверх. Странные мысли рождались в голове – только что она ощущала себя победительницей, и вдруг праздник кончился, началось почему-то осмысление своей судьбы.
С того самого дня, когда она тайно обручилась с Валентином. С высоты сегодняшнего вечера, когда перед ней обозначился прекрасный путь ввысь, соответствующий ее способностям, нраву и красоте, желание стать всего лишь супругой молодого гвардейского офицера показалось каким-то детским, даже глуповатым.
Тогда я еще не знала, на что способна, говорила себе Эрика, тогда я была другой. Меня не закалила жажда мести, говорила она, я была глупой девицей из богатой усадьбы, которую научили рисовать и бренчать на клавесине. Первый же заезжий кавалер вызвал восторг, а восторг сельской красавицы непременно включает в себя мечту о свадьбе, иначе нельзя. А теперь… теперь…
Ей страшно было додумать до конца крамольную мысль: теперь, если бы Валентин воскрес, она отменила бы помолвку. Валентин был необходимой ступенькой на ее пути – и ступенькой, более не нужной. Впереди были другие – ведущие вверх, а эта осталась внизу.
Глава 19
Материнская забота
– Я должна побывать у родни, сударыня, – сказала Анетта. – Во что бы то ни стало! Он этого зависит вся жизнь моя!
Эрика посмотрела на худенькое личико, на сдвинутые бровки – и поняла, что затеяла гувернантка и компаньонка. С Анетты вполне бы сталось, накинув на плечи одеяло, растолкать Машу с Федосьей и выбежать на улицу – без теплой обуви, без денег. Она держалась из последних сил.
О материнстве у Эрики было смутное понятие. Она знала, что мать ее по-своему любит – любовь проявлялась в заботе. Кого еще так наряжали, кому еще дали такое светское воспитание? Выдать Эрику замуж мать хотела из тех же соображений – позаботиться, чтобы дочка стала хозяйкой богатого имения.
Любви, при которой один человек просто не может жить без другого человека, Эрика еще не знала. Разве что допускала любовь к мужчине – и то не к всякому, а к тому, кто мог стать женихом и мужем. Любовь к тому, кого можно гордо назвать своим – и едва не сойти с ума, если этого человека жестоко отнимут.
А маленькая Анетта любила мужа, который чуть не отправил ее на тот свет. Она утверждала, что муж не виноват, и к тому ж «у меня такого в заводе нет, чтоб сегодня любила одного, а завт ра другого!». Она безмерно тосковала по своему малышу. Она обожала родителей, скучала по своим теткам и кузинам, словом, была бы идеальной женой-домоседкой, если бы не черномазый младенец.
Эрика подозревала, что Анетта и ее как-то умудрилась полюбить, хотя они ссорились. Сама Эрика, если бы ее кто спас от смерти, относилась бы к тому человеку с благодарностью, но отнюдь не с пылкими страстями. А Анетта время от времени клялась ей в дружбе и преданности, что для Эрики было сперва очень странно.
Неизвестно, что бы предприняла Анетта, если бы компанию не покинул сердитый Воротынский. Он загадочным образом сманил с собой кучера Андреича. И оказалось, что некому ходить в лавки за съестным.
Нечаев куда-то съездил и раздобыл шубу – Маша, увидев эту шубу, сказала, что ее сняли ночью под мостом с пьяной купчихи. Размера она была нечеловеческого, а возраста – Мафусаилова, крыта сукном допотопного цвета, над которым потрудилась моль. Но делать нечего – Маше пришлось в этой шубе и в валенках, принадлежавших, видать, той же купчихе, ходить по лавкам с корзиной.
– Я должна побывать у родни и найти мою мать. Она уже знает, что случилось, Алеша рассказал ей. Конечно, она вступилась за меня, сказала, что я не могла ему изменить! Но этого мало – нужно что-то придумать, нужно показать Валериана докторам! – твердила Анетта.
– Но я еще не нашла такого выхода из этого проклятого дома, чтобы вы могли незаметно выйти и вернуться, сударыня, – сказала Эрика. Честно говоря, и не искала – она больше была озабочена интригой с преображенцами.
– Я знаю, сударыня.
После того как Нечаев понял, что Воротынский не вернется, он приказал Маше с Федосьей строже смотреть за дурой и ее гувернанткой. А Маша – баба здоровенная, лучше ее не злить. Они временно прекратили вылазки вниз – на целых три дня. Эрику огорчало, что она не может видеться с Громовым и Черкасским, но выручали уроки кокетства, преподанные гувернанткой-француженкой: иногда полезно исчезнуть, чтобы страсти вскипели. Она успела один раз встретиться с князем и один раз – с Громовым, и этого хватило, чтобы совсем заморочить им головы. Потом Эрика по ночам исправно рисовала углем цветочки на обшарпанной стене и развела целую клумбу.
Анеттино сердце все же не выдержало. И случилось это именно так, как боялась Эрика: вдруг оказалось, что Федосья возится в маленькой комнатке, Маша занимается стряпней, а шуба с валенками – на видном месте, и дорога открыта!
Совершенно без всякого рассуждения Анетта, не снимая домашних туфель, сунула ноги в валенки, схватила тяжеленную шубу – и на лестницу! Она даже не думала о том, как будет возвращаться. Господь непременно послал бы ей такую возможность – ведь бросать Эрику она не собиралась, не по-божески было бросать заносчивую и причудливую немку, которая спасла тебе жизнь…
Шубу она надела в рукава уже в переулке. Ходить с непокрытой головой замужней женщине стыдно, да и холодно, поэтому Анетта подняла стоймя воротник и поспешила на Невский.
Ее тетка, на которую она возлагала большие надежды, Прасковья Воронина жила на Аглицкой перспективе, которую только начали застраивать. Там тетка с мужем отгрохали такой особняк, что всю родню могли принять, ни в чем себя не стесняя. Мать Анетты, перебравшаяся с мужем в Москву, всегда там останавливалась, наезжая в северную столицу.
Анетта добежала до Гостиного двора, повернула на Садовую – и все прямо, прямо, только Сенную площадь пришлось обойти. Там такая суета царила, что Анетта попросту испугалась.
Город вообще казался ей тревожным – она уже которую неделю не появлялась днем на улице. Да и раньше пешком в этих краях не ходила – пешком разве что по Невскому или по набережным. Садовая была бесконечна, но в конце концов Анетта дошла до особняка неподалеку от Фонтанки и остановилась, чтобы справиться с волнением.
Тетку Прасковью она любила, как и всех материнских кузин; знала, что тетка охотно приютит ее и поможет; но это было старое знание, возможно, уже недействительное. Если тетке известно, что племянница родила черного младенца, то неизвестно, как она к этому отнесется. Тем более, если она это узнала от Алеши, а мать…
Тут Анетта даже остановилась – такой страх одолел. Все это время она отчаянно молилась за родителей и братцев, которые остались в чумной Москве. Они должны были уцелеть! Но чума пошла на убыль, вот уже и карантины сняты, гвардия вернулась, и страх, невзирая на молитвы, воскрес в душе. Что, если тетка Прасковья сейчас скажет страшное?
Анетта отвернулась к стене, чтобы прохожие не видели ее лица и беззвучно шевелящихся губ. Подняв руку в длинном тяжелом рукаве, она крестилась быстро и мелко – неправильно, не так, как учили. Одно дело – рот, зевнувши, закрестить, другое – когда вдруг родилась горячая мольба…
И вдруг она сорвалась, побежала к воротам. Невозможно же стоять, когда все можно узнать через минуту!
Швейцар, пожилой и осанистый, выросший при родителях Прасковьи Ивановны и считавший себя чуть ли не ее родственником, удержал Анетту. Она прикрикнула на него – тут, в особняке Ворониных, она была чуть ли не у себя дома и могла распоряжаться слугами. Тогда швейцар узнал ее – и всю его вальяжность как рукой сняло.
– Да как же все обрадуются! Да вас же, голубушку нашу, чуть не хоронить собрались!
На громкие его восклицания прибежали люди, Анетту с торжеством повели в господские покои.
– Что матушка, что батюшка? – спрашивала она взволнованно. – Николенька, Федя?..
Имя мужа назвать она не решалась.
Кто-то из девок побежал предупредить Прасковью Ивановну и Варвару Дмитриевну, Анеттину мать. И, войдя в малую гостиную, она сразу попала в теплые душистые объятия.
– Матушка, матушка!.. – повторяла Анетта, и уверенность, что все дурное закончилось, охватила ее душу облаком искрящегося света. Слезы текли по щекам, а она улыбалась. Вернулось давнее ощущение всеобщей любви и привязанности, вернулось счастье.
– Анюточка, душенька моя, жизненочек! – твердила Варвара Дмитриевна. – Нашлась, нашлась! Сегодня же молебен велю отслужить! Где ты была, отчего не показывалась?
Прасковья Ивановна меж тем строго наказывала домашним женщинам молчать и не бегать по особняку с новостью, а наипаче смотреть, чтобы господа, супруги Прасковьи Ивановны и Варвары Дмитриевны до поры ничего не узнали: надо будет – жены им сами все скажут, что сочтут нужным.
Читать бесплатно другие книги:
