Наследница трех клинков Плещеева Дарья
– Я придумал! – воскликнул офицер. – Идем, я кое-что покажу вам.
Эрике и в голову не пришло сказать «нет». Хуже того – она пошла бы вслед за офицером хоть в подвал, хоть на улицу.
Он же открыл третью дверь и жестом предложил Эрике войти первой.
Она вошла, оказалась в коридоре, коридор сделал поворот, офицер распахнул перед Эрикой еще одну дверь – совсем низенькую.
– Прошу вас!
Она вошла в помещение, которое не имело одной стены, вместо стены был барьерчик. Там стояли разномастные стулья и нотные пюпитры, на полу валялись разрозненные нотные листы.
– Не бойтесь, подойдите сюда, – тихо позвал офицер, стоя у барьера. Она подошла и поняла наконец, куда попала. Это были хоры, как в бальном зале, обычные узкие хоры для музыкантов, только внизу не дамы с кавалерами исполняли контрданс и менуэт, а мужчины в фехтовальных нагрудниках готовились к схваткам.
– Есть там ваш знакомец? – спросил офицер.
– Нет, – ответила Эрика. – Но он должен там появиться.
Она впервые видела фехтовальный зал, да еще сверху, и ей было любопытно.
– Сейчас там немного любителей, ближе к вечеру соберется отличное общество, – сказал офицер. – Позвольте представиться – Преображенского полка пятой мушкетерской роты подпоручик Громов.
Эрика улыбнулась. Она радовалась тому, что нравится этому офицеру. Это была ни с чем не сравнимая радость – в тот миг Эрика не имела ни прошлого, ни будущего, одно лишь настоящее. А в настоящем, как это ни прискорбно, уже не было ни вершка пространства и ни секунды времени для Валентина фон Биппена.
Офицер, видимо, ждал, что она скажет хоть слово о себе. Но она молчала. Она только отвела глаза от его лица – потому что так таращиться на мужчину неприлично, и то, что вдруг пришли на ум приличия, вдруг насмешило ее.
Внизу сходились и расходились фехтовальщики, что-то обсуждали, брали с длинного стола и сравнивали клинки. Их было четверо – да еще двое слуг, стоявших у стены. Двое встали в позитуры, один, в белой маске и в белых же перчатках, что-то им объяснил, они очень быстро проделали движения, раздался вскрик сильнейшего огорчения – нанесенный сверху хитрый удар парировать было невозможно.
Сверху Эрика видела дверь в торцовой стене зала. Вдруг эта дверь отворилась, быстро вошел человек в епанче, скинул епанчу на руки слуге, приветствовал приятелей широким жестом – раскинув руки, вздернул подбородок – и Эрика отшатнулась.
Это был Нечаев.
Эрике почудилось, будто их глаза встретились. Нужно было спрятаться, немедленно спрятаться – и она бездумно и стремительно нашла идеальное убежище – широкое плечо офицера. Их разделало всего-то три вершка, на узких хорах, среди старой мебели, вдоль всей стенки нельзя было встать, соблюдая достойное расстояние. И она, резко шарахнувшись от барьера и отвернувшись, оказалась в объятиях у офицера.
Он невольно обнял девушку – не страстно, а скорее как младшую неразумную сестрицу.
– Вас испугал тот господин?
– Нет… просто я не ждала увидеть его тут… пустите меня…
Эрика поспешно вышла в коридор, офицер – следом.
На лестнице им полагалось бы расстаться, но расставаться Эрика не желала – и видела, что этот преображенец хочет задержать ее подольше, да не знает как.
– Нас не должны видеть тут вместе, – сказала она. – Это очень важно. Мне нужно уходить.
– Но вы не отдали записку.
– Сегодня этот господин, наверно, уже не появится. Я… я буду искать его завтра!.. В это же время!..
И Эрика, подхватив юбки, устремилась вверх по лестнице. Она была в восторге и в ужасе одновременно – назначить свидание, когда тебя о том не умоляют?!.
Навстречу по лестнице вприпрыжку спускался кавалер в черном камзоле поверх розовой рубахи и в черных же штанах. Его лицо прикрывала рыжеватая кожаная маска. Собственно, так и должен выглядеть молодой человек, имеющий похвальное намерение час-другой поупражняться на рапирах-флоретах или даже на шпагах, именно так – если бы не тюрбан. Голова его была обмотала алым фуляром, как у мавра на картинке.
Увидев Эрику, этот кавалер остановился и пропустил ее.
Лестница сделала поворот, Эрика увидела офицера, глядящего ей вслед, встретила его взгляд – и поспешила исчезнуть. А вот кавалер в алом тюрбане дальше спускался без суеты и, пройдя мимо офицера, обернулся.
Но подпоручик Преображенского полка смотрел вслед Эрике.
Ей было уже не до разведки.
Единственное путное, что удалось узнать, – это местоположение хоров. Вряд ли они кому-то нужны ночью – значит при необходимости там можно прятаться. Зачем и от кого? Таких вопросов она себе не задавала. Взбежав наверх, она прислонилась к косяку и тихо засмеялась, потом словно окаменела – и слезы потекли по нарумяненным щекам.
Все смешалось в голове – взгляд красавца-преображенца, образ загадочного жениха, давние поцелуи Валентина и даже прикосновения Мишкиных рук. Четверо мужчин в голове одновременно – это и для опытной кокетки многовато, а Эрика, полагавшая себя верной невестой, готовящей месть, и вовсе от неожиданной цифры ошалела.
Этого быть не могло!
Девица, которая гордилась своей непоколебимой добродетелью, имела право ответить на мужской поцелуй только в том случае, если это поцелуй жениха после обручения. Тут совесть Эрики была чиста – более или менее чиста, потому что не обошлось без шалостей. Что касается Михаэля-Мишки – оправдание имелось, Эрике нужен был мужчина, способный на поединке заколоть князя Черкасского. Ради такой цели стоило позволить себе немного лишнего… совсем чуточку!.. Это же не измена погибшему жениху, это – необходимое условие вербовки бойца, и пусть будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает! (Знаменитый девиз ордена Подвязки дамы применяют ко всему на свете в качестве самого весомого аргумента оскорбленной добродетели, и что любопытно – у них это получается.)
Примерно так же Эрика могла объяснить себе и волнение от встречи с загадочным женихом. Он ее как-то причудливо и даже жутковато волновал – должно быть, предчувствием мести, для которой он должен был послужить орудием. Да и, пожалуй, иным предчувствием – ему предстояло осуществить пресловутое мужнее право, пугало для всех благовоспитанных девиц, и Эрика не могла понять – что в ней откликается на мысль о близости, откуда происходит волнение?
Но необъяснимая радость от встречи с преображенцем Громовым никаких объяснений и оправданий не имела. Она родилась сама, нежданно-негаданно, овладела душой – и не желала отступать! Вот она-то и была подлинной изменой Валентину!
Смятение чувств погнало Эрику в самую глубину комнаты, заставленной старой мебелью, и приказало отворить окно. Ворвалась влажная метелица, ударила в лицо и в грудь крылом, утыканным крошечными иголками, потребовала: «Впусти!»
Эрика глубоко вдохнула – и вдруг осознала, что счастлива. И что угрызения совести не имеют ровно никакого значения. Это было ужасно – и не просто ужасно, а непоправимо. В ней гуляла белоснежная радостная метель.
А Саня Громов, отыскав господина Фишера в его жилище и уговорившись о занятиях, помчался в слободу Преображенского полка.
Ему сказали, что князь Черкасский учит солдатиков на плацу. Он изумился – какая еще учеба в метель? Оказалось – князь выясняет отношения с троицей записных бездельников и дармоедов, которые во время обратного марша из Москвы в Санкт-Петербург немало набезобразничали. Они в мундирах, под которые были поддеты безрукавки из овчины, уже второй час проделывали под команду все уставные ружейные приемы, а князь наблюдал и чуть что – замахивался тростью.
– Черкасский! Вот ты где! – Громов выбежал на плац. – Иди сюда, чего скажу!
– Чего тебе? – недовольно спросил князь. – Видишь – подлецов школю! Потом – ты знаешь, беда у нас, две лошади пали, – живодеров вызвать надобно, коновала изувечить, мерзавца!
Он потряс тростью и всячески показывал, насколько грозен в гневе – не хуже матерого сорокалетнего вояки.
– Да выкинь ты из головы палых лошадей, ступай сюда!
Громов отвел друга подальше и прошептал прямо в ухо:
– Я ее видел!..
– Кого – ее?
– Рыженькую! Помнишь – из Царского Села?
– Рыженькую?
– Которой ты мне в Москве все уши прожужжал!
– Не может быть!
– Может! А угадай, где я ее встретил!
– Санька! – вдруг восторженно завопил юный князь, обхватил друга и давай его тискать.
– Да ну тебя! Что я тебе – девка? – отбивался Громов. – Да слушай же, чучела беспокойная… Я встретил ее в зале Фишера! Ее прислали туда отдать записочку…
– Ты с ней разговаривал?!
– Да, да!
Князь отпустил друга, дважды подпрыгнул и закружился в немыслимом пируэте. Громов расхохотался – пируэты под снегом, на плацу!
– Идем в казармы!
Хотя сын княгини Темрюковой-Черкасской мог приезжать в полк на отличных санях с дорогой запряжкой, кутаясь в соболью шубу, матушка решила: пусть служит, как все, авось правильная служба выбьет дурь из головы. И сынок был ей за это весьма благодарен. Он, как прочие офицеры, жил в собственном доме, на улице под номером пятым, что соответствовало номеру роты. Дом был куплен у офицера, решившего перейти в армию из гвардии, и обставлен без лишней роскоши. Петруше Темрюкову-Черкасскому такая спартанская жизнь казалась даже забавной.
Они ворвались в дом, переполошили денщика, сели за стол и приказали никого не пускать.
– Так как же ее звать? – домогался князь.
– Понятия не имею! Но завтра она в это же время будет у дверей зала! Ее кто-то подослал с запиской! А ты же знаешь – сейчас в Академии начнется самая суета! – весело рассказывал Громов. – Фишер уже составляет славные ассо! Веришь ли – какая-то фрейлина будет биться в маске!
– Да ну ее, ты мне лучше про рыженькую! Как ты, вертопрах, мог не узнать имени?
– Да я спрашивал – молчит и смеется! Так вот, завтра ты пойдешь со мной. Я тебя ей представлю. Кто бы она ни была – а имя Черкасских знать должна!
– Того-то и боюсь, – признался князь. – Я ведь знатный жених, это всем известно. А она – авантюристка…
– С чего ты взял?
– Ежели девица тайно проживает в Царском Селе, потом исчезает, а потом в Академию с записочками бегает – то уж никак не инокиня!
– Полагаешь скрыть свое прозвание?
– Ей-богу, не знаю… – князь призадумался. – А что она еще сказала? Как себя вела? Бойкая ли? И вблизи-то какова?
– Вблизи – хороша, – честно сказал Громов. – Лет ей около восемнадцати, в самом соку. По-французски говорит отменно, с прекрасным прононсом. Руки белые, нежные, холеные – не модистка из лавки.
– Ты и на руки поглядеть успел?
– Так о тебе, дураке, беспокоился! Завтра вели заложить своего Персея, поедем как приличные кавалеры, не на извозчике. Потом я останусь на урок, а ты – как знаешь. К Фишеру вернулся отменный фехтмейстер, звать – господин Арист, Фишер его премного хвалил. Он пробовал наниматься в хорошие дома, да что-то не сложилось. И, знаешь, вернулся капитан Спавенто!
– Все в той же маске? Хотел бы я знать, что за рожа под ней! – воскликнул князь. – Фехтмейстер он отменный, и все эти итальянские штуки умеет преподнести, как Тимошка Бубликов – свои антраша. Он, я чай, и есть итальянец, только что безносый!
– Может статься, – согласился Громов. – В том же Гейдельберге или в Иене студиозусы, как сцепятся драться, друг другу именно рожи калечат. Может, он в Германии носа лишился. Или же у него какая-то кожная хвороба. Иначе с чего бы ему постоянно носить перчатки?
– Я даже знаю, что за хвороба. К кузине как-то бородавки пристали. Так, пока бабка-ворожейка не заговорила и не отчитала, бедная кузина боялась на люди показаться – руки были страшные, как две жабы.
– Бр-р-р! – поежился Громов. – А знаешь, что я как-то о нем слышал? Будто он из знатного рода, но опозорился и перед ним все двери закрыты. И маску он носит, потому что у Фишера собирается приличное общество, даже, может, его родня бывает. Вот и не желает, чтобы признали.
– А перчатки зачем?
– А Бог его ведает! Может, на руке особая примета. Пятно родимое – помнишь, как у Свиридова? Там на лице и на правой руке вроде как таракан в вершок длиной. Сказывали, мать, когда брюхатая ходила, таракана испугалась…
– Слушай, Громов! – перебил князь. – А не велеть ли нам истопить баньку?!
Громов рассмеялся.
– Ты уж все средства готов в ход пустить, чтобы своей рыженькой добиться!
– А что – и готов! – и князь Черкасский не то что запел, а заголосил модную песенку, песенку удалых кавалеров, которую нарочно разучивал в надежде, что пригодится:
- Если девушки – мэтрессы,
- Кинем мудрости умы!
- Если девушки – тигрессы,
- Станем тигры так и мы!..
– Переборщил господин Сумароков, – смеясь, сказал Громов. – Есть русское слово «тигрица», а он…
– Ну что – «тигрица»? Тигрица – пошлая девка! А вот тигресса!
И князь, припевая, пустился в пляс, высоко вскидывая ноги и громко топая. Ни один народ в мире не признал бы этого пляса своим – а разве что молодой козел, резвящийся весной на лужайке.
Князь был совершенно счастлив.
Глава 17
Ее сиятельство Фортуна
У Мишки Нечаева были сложные отношения с арифметикой. Он приблизительно представлял себе, сколько денег в кошельке и сколько можно потратить, – но уж очень приблизительно. После ссоры с Воротынским, который руководил расходами и вел строгий счет деньгам, Мишка растерялся. Положение воистину было скверное.
Фомин обещал расплатиться с исполнителями своей затеи уже после вхождения в новую семью. Пока что он выдал аванс на похищение дуры и несколько раз подкидывал деньжат на ее содержание. Воротынский вложил в затею свои деньги – оттого и злобствовал. А Нечаев, поняв, что ближайших денег от Фомина ждать теперь придется долго, не менее недели, сильно затосковал.
Он уже был не рад, что связался с незадачливым женихом. За это время он мог исполнить более выгодные поручения – хоть бы попроситься к Фишеру помощником фехтмейстера. Деньги небольшие – да занятие красивое. И все время – на виду, в прекрасном обществе, среди гвардейцев и придворных. Кто-то взял бы в дом, чтобы учить шпажному бою младших братцев. Что может быть милее – служить фехтмейстером у какого-нибудь князя или графа? На всем готовом?
А вместо того он посадил себе на шею диковинную компанию – четырех женщин, одна из которых – изумительная дура, да еще кучера Андреича вместе с лошадьми и дормезом. И самому ведь тоже нужно трижды в день что-то съесть.
Так что оставался лишь один способ выжить – несколько побед в ассо.
После ссоры с Воротынским Нечаев провел ночь с обаятельными французами. Они угощали, уговаривали сыграть хотя бы в ломбер или макао. Но он твердо помнил свою клятву не брать в руки карт. Это был единственный настоящий запрет в его жизни – как будто можно было, лишив себя карточного удовольствия, искупить дурной поступок.
Бурдон и Фурье были редкими собеседниками – любезными и образованными. Они делали остроумные примечания о российской жизни, задавали вопросы, для русского человека смешные: верно ли, что к покойнику в могилу кладут купленный в лавке пропуск на тот свет? Мишка даже не сразу догадался, о чем речь.
– Нет, это лишь записка, в которой обозначены имя, возраст, звание, когда помер и отпустил ли ему батюшка грехи, – сказал он. – Кабы по такой бумажке можно было в рай попасть! Ей бы цены не было. А нужна она на тот случай, что много лет спустя откопают неистлевшее тело – так чтобы знали, кто таков. Может статься, это окажутся святые мощи.
– Это разумнее, чем нам казалось, – заметил Бурдон. – Вообще чем более живу в России, тем более смысла нахожу в ее обычаях. И российские вельможи внушают уважение – хотя на европейский взгляд они весьма причудливы. Взять того же господина Орлова – казалось бы, сей кавалер ни на что более не способен, кроме как служить государыне на свой лад. А как вызвался усмирить московский бунт – так вмиг явил неслыханные способности! Вы, господин Нечаев, с ним знакомы?
И далее Мишке пришлось перебрать весь двор, всех знакомцев и незнакомцев, всех дам строгого и не слишком строгого поведения. Этой темы хватило чуть ли не до утра.
Он постеснялся говорить французам, что должен заработать хоть немного денег в фехтовальном зале. Человек, близко знакомый с графиней Брюс (кто бы тут удержался от хвастовства?), не должен промышлять подобным ремеслом. Нечаев небрежно сообщил, что в Академии Фортуны у него назначено свидание – да заодно хорошо бы поупражняться.
Когда он приехал и вошел в зал, там были Арист и еще один знакомый фехтмейстер – его все называли капитаном Спавенто, отчего капитаном – Мишка не знал. И заморское имя, по всей видимости итальянское, тоже явно было взято для пущей важности – этот господин объяснялся главным образом по-русски. Спавенто являлся обыкновенно в зал, имея на лице белую кожаную маску, на руках – белые перчатки, при этом одевался не хуже придворного щеголя – в пуговицы его кафтана были вставлены небольшие бриллианты. Кроме фехтмейстеров, присутствовали два молодых человека, оба – лет пятнадцати-шестнадцати, и Спавенто чуть ли не по-отечески их школил.
Мишка приветствовал всех сразу, широко раскинув руки. Он действительно был рад оказаться в зале, среди приятных и ловких людей.
– Добро пожаловать, – сказал ему Арист. – Дама, с которой вам предстоит драться, уже приехала. Она скоро спустится к нам. Сейчас она будет в мужском наряде, во время ассо – в робе со шнурованьем. Потом, когда она уедет, явится некий господин, с которым вам следует сразиться в полную силу. Покажите, на что вы способны. Ко времени ассо у вас должна быть репутация непобедимого бойца. Вы ведь, как сказал господин Фишер, уже давно не бывали в зале.
– Сделаю все, что могу, – ответил Нечаев и подошел к столу с разложенным фехтовальным прикладом. – А как эта дама наденет нагрудник? Они же не рассчитаны на женскую грудь.
Арист рассмеялся.
– Эта дама – не девочка, которую старшие братья научили держаться за рукоять и размахивать шпагой с трагическим видом. Капитан знает ее не первый день… Капитан!
– У нее есть свой нагрудник из очень плотной кожи, вот он, – сказал Спавенто, кончиком рапиры указывая на дальний край стола. – Я не знаю, для чего ей фехтование при ее положении при дворе…
– Тс-с-с! – предостерег Арист.
– …но для женщины она фехтует превосходно. Слышите, господа? – обратился Спавенто к юношам. – Женщина, да еще изнеженная женщина! А какие у нее финты? Какие вольты?
– Господин Спавенто, позвольте нам остаться – взмолился старший. – Мы никому ничего не расскажем, мы постоим в сторонке!
– Что, Арист, позволим господам полюбоваться дамой? – спросил Спавенто.
– Это уж как решил господин Фишер. Вот он сейчас спустится и скажет свое слово, – отвечал Арист. – Господин Нечаев, разомнись-ка пока.
Мишка скинул кафтан, положил на стол свою шпагу и взял легкие кожаные туфли без каблука и с завязками. Биться в зимней тяжелой обуви было просто неприлично. Переобувшись, он стал выбирать себе клинок по руке и сразу обратил внимание на отличную шпагу, именуемую колишемард. Она считалась серьезным оружием, и Мишка сразу понял – побаловаться с занятным клинком, у эфеса – широким, через четыре вершка резко сужавшимся и трехгранным, ему сегодня не дадут. Пришлось выбрать длинный и тонкий фламберж.
– Нет, не это, – сказал Арист. – Возьми, сударь, обычный флорет. Будем считаться с желаниями и возможностями дамы.
Разминку Мишка проделал на манер танцовщика – с малыми батманами, плие и рон-де-жамбами, стараясь, чтобы колени глядели в разные стороны. Ступня в мягких туфлях натягивалась и изгибалась, так что даже самому было приятно. Арист, усмехаясь, глядел на него.
– Тебе только Оспу в балете танцевать, – съязвил фехтмейстер.
– Нет там никакой Оспы, – отвечал Мишка, сообразив, что речь о модном спектакле «Побежденный предрассудок».
– Как же нет, когда балет – про то, как государыне и наследнику оспу прививали? Непременно должна быть!
Спавенто рассмеялся.
– Доподлинно нет! Я видел – там пляшут Суеверие и Невежество, а заместо злой Оспы – страшная Химера, – сказал он. – А Альцинда представляет сам Бубликов. Вот кого бы к нам сюда зазвать. Ноги у него – золотые.
Мишка взглянул на собственные ноги – тоже ничего, дамам нравятся…
– Забыли главное! – воскликнул Арист. – Хочешь ли ты, сударь, выступить под собственным именем? Или придумаем тебе новое?
– Хотел бы под собственным, – продолжая разминать ноги, ответил Мишка. – Оно многим известно. Как я бьюсь – тоже известно. Это привлекло бы публику…
Тут он себе льстил – за пределами полка его таланты оценили пока немногие. Для гвардейцев отставной армеец – тоже не Бог весть какое сокровище, чтобы ради него бросать все дела и бежать в фехтовальный зал. Арист, понимая это, хмыкнул, но спорить не стал. До поры…
– Но лучше вы придумайте мне прозвище, – завершил Мишка. – Пусть думают, что кто-то из придворных господ развлекается. Это для дела полезнее, я считаю.
Фехтмейстеры переглянулись – Мишкина мысль их почему-то развеселила.
– Тогда уж и маску придется надеть, – сказал капитан Спавенто. – У меня есть красивая бархатная, для такого случая дам.
Дверь отворилась, бесшумно вошел кавалер в кожаной маске, в черном камзоле и штанах, с алым фуляром, намотанным на голову в виде тюрбана. Мишка посмотрел на него в недоумении – это еще что за диво? А вот Арист и Спавенто склонились в почтительнейшем поклоне. Тут до Нечаева и дошло, что перед ним – та самая дама.
Он стоял к загадочной даме ближе всех и поклонился самым изящным образом – это он умел. Глядя снизу вверх на рыжеватую маску, он подумал, что такого поклона дама, может, и при дворе не видывала. Пусть же знает, что и бойцы из фехтовального зала умеют блеснуть галантностью.
– Добрый день, ваше сиятельство, – тихо и как-то чересчур по-светски сказал Арист.
Дама кивнула.
Ого, подумал Мишка, ваше сиятельство! Какого черта нужно этой особе в Академии Фортуны? А юноши, стоявшие у стола, переглянулись и для верности еще друг дружку локтями подпихнули.
– Как прикажете обращаться к вам при посторонних? – спросил Арист.
– Мы ведь уговорились – мадемуазель Фортуна. Именно так и на листках пишите. Приступим? – спросила дама и, подойдя к столу, взяла свой нагрудник.
– Позвольте, ваше сиятельство, – шепнул Арист и завязал у нее на спине тесемки.
– Ваше сиятельство, позвольте представить вам господина Нечаева, – так же негромко сказал Спавенто. Мишке опять пришлось кланяться, а дама кивнула – может быть, милостиво, черта с два разберешь под кожаной маской.
Она была хорошего роста, со стройными ногами в серых чулках и легких фехтовальных туфлях, а каков стан – под широкой розоватой рубахой и камзолом понять было невозможно. Может быть, даже полноват.
– Угодно вам поупражняться на флоретах? – спросил Арист.
– Да, сударь.
Голос был негромкий, приятный, и Мишка мог биться об заклад – под маской дама улыбнулась немолодому фехтмейстеру.
Сколько же ей лет, подумал он, ведь голос молодой, ей никак не более тридцати. Она стройна и подвижна, она из высшего общества – как было бы любезно, если бы эта дама обратила внимание на своего партнера… и вон какой у нее перстень на левой руке, модный перстень с розовым бриллиантом. Даже если это не природный цвет камня, а всего лишь отблеск подложенной под него фольги, все равно – размер изрядный. Молодая, богатая и явно не имеющая сейчас любовника дама… уж не сжалилась ли Фортуна? Не послала ли после крупнейшей неприятности ценный приз? Вот ведь и прозвание дамы – не знак ли?
В тот миг Мишка напрочь забыл о благом намерении из первых же денег возместить ущерб, причиненный однополчанину и начать новую жизнь. О приключении с графиней Брюс он тоже забыл – даже не напомнил себе о бдительности.
Нужно было показать себя наилучшим образом и понравиться.
– Начнем с комбинаций д'Анжело, – сказал Спавенто. – Господин Нечаев, вы ведь занимались по трактату «Учение о фехтовании»?
В вопросе была насмешка. Знаменитый фехтмейстер разработал такие последовательности движений, про которых можно было обезоружить противника, но не убить его. Эти изобретения очень хорошо подходили для сцены – актеры, разучив их, не могли бы покалечить друг друга.
– Да, и по нему тоже, – ответил Мишка. – Извольте командовать.
Арист посмотрел на капитана Спавенто.
– Не будем дожидаться господина Фишера, – сказал тот. – Начнем без него.
Нечаев и мадемуазель Фортуна встали на должном расстоянии и отсалютовали друг другу флоретами.
– Ан гард, господа! – сказал Арист.
Первые же движения дамы сказали Мишке так ясно, как если б кто вслух произнес: она занималась фехтованием не для баловства, а у хороших учителей. Одним из них наверняка был сам Арист.
Они провели несколько схваток на флоретах, изучая друг дружку, и обнаружили, что у них много общего, и в первую очередь – врожденное изящество. Их поединком можно было любоваться, как танцем.
Нечаев сомневался сперва, что дама сможет устоять перед его стремительным натиском, и проявил галантность. А напрасно – с ней нельзя было медлить и давать поблажки. Последнюю схватку они провели в полную силу и по приказу «Выйти из меры!» разошлись очень довольные. При этом каждый пропустил всего по два укола, что и было вслух отмечено капитаном Спавенто.
Потом они взялись за шпаги – за небольшие шпаги с посеребренными эфесами, оружие настоящих дуэлянтов. Но Арист беспокоился за свою знатную ученицу – не было бы порезов. Наконец он предложил сделать перерыв.
Тут-то Мишка и двинулся в атаку.
Он подошел к даме и встал, как танцор, разведя носки и колени. Он заговорил, помогая себе правой рукой, придавая пальцам изящнейшие положения. Он сказал комплименты: сравнил мадемуазель Фортуну с Дианой-охотницей и с блистательной танцовщицей Сантини-Убри.
– Вы любитель балета? – спросила мадемуазель Фортуна.
– Да, ваше сиятельство. Полагаю, что и вы отменно танцуете. Жаль, что теперь дамы не участвуют в балетах, – сказал Нечаев. – Вы были бы отменной Флорой или лучше Рутенией.
– А вам пристала бы роль Альцинда.
Это был укол, попавший в цель. Альцинд, юное и нежное создание, едва не пал в балете жертвой Суеверия и Невежества. Если бы не вмешались Рутения с Гением науки – судьба героя могла быть печальна. Мадемуазель Фортуна единым словом показала, насколько она выше своего товарища по ассо.
– Я уж примерял на него роль Оспы, да оказалось, что ее в балете нет, – вмешался Арист.
– При чем же тут Оспа? – удивилась мадемуазель Фортуна, и Мишка всей кожей ощутил ее взгляд: она изучала его лицо, словно выточенное из алебастра, лицо с точными и острыми чертами и, кстати сказать, с безупречной кожей. Как у многих блондинов, у Мишки плохо росла борода, а перед приходом в зал он еще и побывал в цирюльне.
Тут ему повезло – выглянуло наконец солнце. Лучи проникли в зал, упали на Мишкино лицо, и аквамариновая синева глаз вдруг стала явной – словно бы на черно-белой гравюре явились вдруг два драгоценных камня такого цвета, как вода в Средиземном море. Сам он, понятное дело, не знал о проказах солнечного луча, потому что не изучал свою физиономию в зеркале при разном освещении. Но ощутил радость: солнце было для него добрым знаком.
Нечаев уже готов был к новым комплиментам, но тут вошел молодой преображенец и сразу направился к Аристу.
– Добрый день, господин Арист, я говорил сейчас с господином Фишером, – чуть заикаясь, сказал офицер. – Он сказал, чтобы я условился с вами о времени для занятий. И еще – сказывали, вы подбираете пары для ассо. Надо бы об этом потолковать.
Мадемуазель Фортуна, чтобы не мешать, отошла к столу с оружием и фехтовальными причиндалами. Нечаев, смекнув, последовал за ней.
– Я, ваше сиятельство, диву даюсь – как вы не боитесь биться на шпагах, ладно бы на рапирах. Давно ли изволите заниматься этим благородным искусством? – спросил он.
– И да и нет. Меня начали учить еще младенцем, и лет до десяти я занималась вместе с мальчиками и не хуже, чем они. Потом пришлось сделать перерыв, и я снова начала упражняться уже в шестнадцать лет. К счастью, я легко вспомнила науку.
– Верно ли, что дамы при дворе устраивают дуэли?
– Верно. Только если кавалеры, когда просят поля, идут биться под открытым небом, то дамы запираются в покоях. И все это сохраняется в тайне, господин Нечаев.
– А как бьются дамы, ваше сиятельство? Переодеваются в мужское платье, или в юбках?
– Называйте меня мадемуазель Фортуна, – с неудовольствием сказала дама. – Здесь я – Фортуна, и никому дела нет до моих титулов.
– Простите, Христа ради!
– Будьте умны, господин кавалер, и станем добрыми товарищами.
– Я готов служить вам!..
– А как вы собираетесь служить мне? Вам будет трудно удивить меня подарками, – насмешливо сказала она.
– Это я понимаю, мадемуазель Фортуна. Но то, что я подарю, не всякий придворный кавалер сможет повторить.
– И что же?
– Я научу вас щегольски проделывать обратную кварту и обратную терцию с малой шпагой. Вы ведь знаете, оружие это лишь недавно обрело свой окончательный вид. И еще не все фехт мейстеры поняли, на что оно способно. Угодно вам?
Мадемуазель Фортуна задумалась.
– Вы фехтмейстер, господин Нечаев? – спросила она.
– Нет, сударыня, я простой дилетант. Но я люблю это занятие, оно для меня… – Мишка задумался. – Оно составляет мою радость и мою гордость…
– А также дает возможность заработать немного денег?
– Я до сих пор не участвовал в таких ассо, за которые платят. Обстоятельства вынудили меня. Обстоятельства, с которыми я ничего не могу поделать, вы понимаете…
– Да, понимаю, потому что и у меня обстоятельства, с которыми я ничего не могу поделать, – сказала мадемуазель Фортуна с явным вызовом.
– Позвольте мне быть вашим другом, – помолчав, произнес Мишка. – Я знаю, вы у себя дома и во дворце окружены друзьями знатными и богатыми, а я… я не знатен, не чиновен, и не богат… Но и я могу… то есть, я счастлив буду…
Нечаев знал, когда нужно говорить с дамами связно, а когда – спотыкаться и с трудом подбирать подходящие слова. В некоторых случаях мужская растерянность – лучший комплимент, и ему случалось добиваться успеха именно таким образом, являя полнейшую свою беззащитность перед внезапно нахлынувшим чувством к женщине.
– Да, разумеется, я готова видеть в вас друга, – ответила дама, тоже с волнением. – По крайней мере, здесь, в зале… то есть, могут возникнуть обстоятельства…
Мишка улыбнулся, всем видом показывая – готов к пониманию и даже к нежности.
– Но мы будем биться честно! – предупредила мадемуазель Фортуна.
– Да, в последней части ассо, сударыня, – согласился Нечаев. – Однако я в невыгодном положении. Мы ведь оба будем без нагрудников. Я не смогу вас ранить, как ранил бы мужчину.
– Это у вас и не получится.
– Отчего же?
– Оттого, что меня слишком хорошо учили, господин кавалер. Я сумею защититься. Если мои учителя позволяют мне выйти в ассо – значит они во мне уверены.
Заносчивость и задиристый нрав мадемуазель Фортуны явились тут во всей красе – и Мишка не обрадовался. Но эта дама ему нравилась – он охотно поучил бы ее не только фехтовальному искусству, но и искусству поцелуя.
В таких случаях следует идти вперед без колебаний. Мишка очень деликатно взял левую руку мадемуазель Фортуны, как бы для того, чтобы рассмотреть толстую кожаную перчатку, приподнял – и, склонившись, сдвинул раструб и поцеловал узкую полоску кожи, почти на внутренней стороне запястья.
Мадемуазель Фортуна отступила назад, Мишка отпустил поцелованную руку.
Ее молчание немного его встревожило – придворные дамы получают таких поцелуев ежедневно десятки, а то и сотни, и даже если публичный поцелуй приятен – обязательно скажут что-нибудь забавное или колкое. А мадемуазель Фортуна смотрела на него озадаченно.
– Продолжим, господа, – сказал Арист. – Бьетесь флоретами. Встать в меру.
Нечаев и мадемуазель Фортуна повиновались, но бой разладился вконец. Ни терции, ни секунды, ни кварты не получались так, как следует, – с правильным положением пальцев и локтей, с учетом движений противника. Арист морщился, но не позволил себе выругаться. Наконец капитан Спавенто, видя, что товарищ недоволен, скомандовал «выйти из меры», и Мишка с дамой разошлись смущенные.
Читать бесплатно другие книги:
