Танжер Нагим Фарид
– В Симферополе?
– Да. А она выбрала меня. Маленького, косоглазого студента культпросветучилища. Она первая сказала мне: «Ты не урод! Никакой ты не урод. Это к тебе совсем не относится!»
«Она, наверное, сейчас толстая смешная тетка, эта Ролла, у нее, наверное, внук мой ровесник»?
Суходолов. Она должна была приехать ко мне в Ялту с подругой по фамилии Гаева. Я купил персик. О, какой это был персик! Полный сока и влажной мякоти, скрываемой всего лишь тонкой пушистой шкуркой. Долго ждал, рассматривал все троллейбусы. Стоял с персиком и дрожал. И смеялся тихо, и смех был как дрожание. Там у стены стояла какая-то алкоголичка. «Ну что ты смотришь на меня?! – вдруг закричала она. – Да не дам я тебе, косой, не дам!» Я и не смотрел на нее, может, глаза косили только. И вдруг я увидел Роллу. Она приехала одна, без Гаевой. Помню, как мы шли по Киевской, мимо цирка. Она кусала персик и неслышно втягивала губами сок. Мы молчали, почему-то боясь заглянуть в глаза друг другу. Потом на улице пьяный парень пошел прямо на нее, и она так хорошо и весело обошла его. Она умела себя так повести, что ее не нужно было ни от кого защищать.
Ветки старого парка на берегу моря цеплялись за нашу легкую летнюю одежду, словно пытались остановить нас. Единственная, не скрытая облаком, горела в небе звезда, которую, может быть, я уже никогда не отыщу в другие дни и не отличу от множества других.
Дома, в одной комнате спали курортники, а в другой – мать с отчимом. Она легла на кровать, а я – на полу. Отчим и курортники были страшно заинтригованы, что к заморышу пришла такая девушка. Они стеснялись ее и уважали. Я не знал до этого дня, что у нее есть столько платьев: синее, голубое, белое, они мелькали передо мной…
Сегодня, в красивом, слегка морозном и солнечном дне с новогодней суетой, в которой поблескивали хрупкие елочные игрушки, я вспомнил ее платья, их цвет и красота раскрасили мою серо-белую память.
Странно, что я так крепко обнимал и прижимал его, чтобы только он нечаянно не ударил, когда кончает.
– О, Анварик… ты… ты самый… ты единственный, о-о-о, как мне хорошо…
Как содрогается, удивительная, судорожная сила у этого дела. У него больше, чем у тебя. Опаснее всего, когда кончает. О, Ксения. Какая маленькая смугленькая грудь, почти мальчишеские бедра, только удлиненные… О, Ксения, какая ты сильная, как ты сильно трахаешь… «АСМО-пресс», с пожеланием. Отнесу Юле Алексеевне трудовую книжку, буду работать с нею редактором и выебу ее.
– …больше всех люблю тебя, я всего себя отдам тебе, все свое – это твоё, я так хочу, чтобы у тебя все получилось…
Замолчи! Вот не дает сосредоточиться, и ведь пиздит же в наглую, просто так принято. Скорее бы кончил.
– …как я боюсь, Фонарик!
Не любит сперму, она ему кажется грязной. Я и сам так со своей.
Анвар. Он любит меня… как женщина. Но он, то, что называется «советский человек», он не может переступить последнюю грань.
– …я буду все-все твое любить, твоих детей, я буду им дедушкой, буду нянчить маленьких Анвариков. Я только хочу, чтобы все было по любви, высокая, стройная и умная девушка. Я буду нянчить твоих Анвариков.
Он гладил и гладил меня по одному и тому же месту, и меня вдруг обозлило это, я вспомнил, что так же гладил Асель, когда задумывался о чем-то своем.
Смешно, что если бы меня сейчас видел Гарник, то мне само собой пришлось бы изобразить на лице «голубую» гримасу, иначе бы он не понял меня, никто из них не понял бы меня, я бы и сам себя не понял… Мне не будет жизни с ним. Он проживет до ста лет, как Саня Михайловна, он меня переживет, пока у него климакс наступит…
– О чем ты думаешь, Фонарик?
Биссмилля рахман и ррахим, какие только мысли… не думать об этом…
– Та-ак, о своем думаю… а тебе какой фильм больше всего нравится?
– «Пепел и алмаз» Анджея Вайды, моего, можно сказать, земляка.
– Почему такое название?
– Наверное, в сочетании самого мягкого и самого твердого, какая-то мысль?
– Пепел и алмаз, интересно. А мне нравится «Касабланка»!
– Хорошее название, а про что там?
– Это гениальный фильм, я его не смотрел.
– Что? Не смотрел? Ха-ха…
– Да, и не буду смотреть, никогда не буду его смотреть, чтобы он так и оставался гениальным.
– Шутник, Степной барон. Кстати, а почему ты Степной барон?.. Ох, я, наверное, сдохну, Анвар!
– Чего ты?
– Тебе не кажется странным, что Сыч давно не приходит?
– Георгий Аббакумович… Да, как будто затаился.
…………………………
…итак, что вы можете нам сказать по поводу этих выборов: Буш или Кэрри, что может значить для нас, победа того или другого…
…………………………
И каждый вечер я ждал его с работы. Замирал в радостном предощущении, будто должно было появиться нечто другое, а потом вспоминал, что только он. Он оставался единственный мой человек в Москве, единственный человек, который спешил ко мне, сам с собой разговаривал со мной где-нибудь в холодной электричке и улыбался своим мыслям и мне уже оттуда. Я лежал в темноте на кровати и чувствовал его уже за несколько минут до прихода. Легкое напряжение и шевеление в этом облаке вокруг дома, в его ауре. Что-то щелкало на кухне, вздыхали половицы, словно проверяя свою прочность, ахнула и оживилась его пустая ниша в коридоре, нет, мне это только кажется, но уже начинала ерзать и подрагивать дверь, и ворковала замочная скважина в ожидании ключа, это от холода… и я уже ясно слышал заполошный стук его башмаков, промерзший и звонкий скрип ступеней крыльца…
…………………………
…каков экономический и политический расклад
…………………………
Быстро и весело щелкал ключ в замке, что-то топало, шелестело, сыпалось, падало, хихикало, кричало мне наверх. Я спускался к нему, и, ловя ребенка в себе, смотрел на его сумки, карманы, на него самого, будто он мог измениться, чтобы радостно удивить меня. С жаждой, будто желая в чем-то удостовериться, читал газеты, которые он приносил, и ждал от него необычных новостей, рассказов и вообще чего-то нового. Мы, наверное, вместе ждали чего-то, надеялись, что нужно чего-то дождаться, и весело проводили свои вечера, тратили друг на друга время. Мы ждали чего-то и ждали потому, что подсознательно чувствовали – наши отношения должны что-то развязать в нашей жизни, к чему-то нас подвести, к концу какому-то.
– Вот смотри, какие яблоки купил! – Он весело тер свои жидкие волосы ручкой. – У нас в Крыму такие раньше были. Откуда яблоки? – спрашиваю. «Из Крыма», – говорят. Вот, узнал. Попробуй, их сейчас даже в Ялте нет. Они назывались Сенап.
– Может быть, Синоп?
– Нет, Сенап, точно помню, и продавались обернутыми в папиросную бумагу.
Холодильника не было, и скоропортящиеся продукты мы вывешивали за форточку на мороз.
Потом что-то начинало звякать, стукаться тусклым фарфоровым стуком, журчать, шипеть и шкворчать на газовой плите, появлялись вкусные запахи, появлялась, отражаясь в полировке стола, запотевшая от московских морозов, бутылка крымского вина. И мы заново вспоминали нашу странную встречу, которая не должна была состояться. И поражались тому, что все еще живем здесь, что спасаемся в этом доме. Получалось, что ради нас, для того чтобы здесь поселился Ассаев, а уж потом и мы, свершилась вся эта трагическая перестройка. И я слушал его, уже не разбирая слов, я слышал музыку его речи.
И ночи наши были такими, может быть потому, что он думал, будто я так уж этого хочу, будто и ту функцию он добровольно исполнял за какую-то женщину, либо сам избывал что-то мучительное во мне. Он стал всем для меня: женщиной и мужчиной, и уже становился персонажем.
И часто мы ходили с ним в тот холодный год в театры, к импрессионистам в Пушкинский музей. Потом, в киоске на Киевском, он покупал маленькую бутылку «Мартини» и я соглашался с ним – с ней нам будет веселее добираться, необходимое для наших организмов утонченное горючее. В электричке я все сжимал ягодицы на холодном сиденье, подкладывал перчатки. Потом мы быстро шли с ним от станции к даче. Такой каленый мороз, что в воздухе запах горения. В носу хрустит от холода. Плоскими кристаллами вспыхивал на дороге снег, и остро, болезненно взвизгивал под ногами. Сосны продолговато скрипели всем телом своих стволов. Я вспоминал, как в детстве шел с родителями от бабушки и закрывал глаза, чтобы быстрее вернуться в наш теплый дом и заснуть. Мерзли и чувствовались коленные чашечки.
Так тепло было на этой нашей деревянной даче, что хотелось зарыдать от счастья. Слышно жаркое локомотивное гудение газовой печи за дощатой стеной.
– Наша маленькая крепость, спасающая от ужаса судьбы, – сказал он. – Анварик, это мы с тобой и как я счастлив!
…………………………
– Анвар, давай убежим в Крым и никогда не вернемся.
Я тихо смеялся.
– Там много твоих собратьев, татар, а значит, и моих тоже.
Я тихо смеялся.
– Слушай, а что означает твое имя?
– Анвар с арабского значит – лучистый свет.
Он так и подскочил.
– Ты подшучиваешь надо мной как всегда, – недоверчиво засмеялся он.
– Нет, это правда – лучистый свет.
– Невероятно, я же говорил-говорил, что ты – Фонарик, это же я сам придумал. Как это красиво – лучистый свет.
Семь
В вязкой и тяжкой сонной тишине, из другого мира зазвонил будильник. Суходолов поднялся, и мне было очень тяжело за него. Потом я слышал, как он собирался в прихожей. А потом он открыл дверь, и я услышал его возглас, услышал топот ног, морозный скрип, визг досок и чужой голос, у меня сжалось сердце. Да, это был чужой голос Ассаева. Плоско стукнулась заледеневшая сумка, брякнулась рукавица, потом каменно грохнулась обувь. Я встал и быстро оделся. У них был очень напряженный разговор.
– Анвар – Георгий Аббакумович… Анвар – Георгий Аббакумович…
Слышал я Ассаева, стоя у двери.
– Ты че, Леша? Что, мне уже и приехать нельзя…
Спустился вниз. У Ассаева было морщинистое, словно изжеванное лицо. Шапка набекрень. Свесился со стула набок, колени широко расставил. Он замолчал при виде постороннего. Чтобы не обижать меня, как постороннего.
Все молчали. Казалось, что ему странно чувствовать себя хозяином, и странно, что нужно выглядеть сердитым на меня, постороннего. Очень жалко было Суходолова – шокированное облако у заиндевелого окна.
– У вас напряженный разговор, – сказал я, встав в дверях на кухню. – Не надо. Я понимаю, что это из-за меня. Алексей Серафимович не виноват, – говорил я. – Я уйду сейчас.
И я вдруг увидел, как смягчилось лицо Ассаева, он вдруг что-то почувствовал в моем голосе, глубина появилась в его глазах и внимательное удивление.
Суходолов побежал в Дом творчества, позвонить и предупредить, что он опоздает на работу. Ассаев спросил насчет унитаза.
– Так, ничего страшного, – сказал я.
Он снова спросил насчет унитаза.
– ………, – невнятно ответил я.
– Я посмотрю, – отстраненно сказал он.
– Я сам сделаю, Егор Константинович.
Он ушел в ванную. И я понял, что он знает, как я там подкрутил этот рычажок проволокой, чтобы не протекало, об этом знал только Сыч.
Пришел Суходолов. Я поставил чайник.
– Анвар, нельзя спичку в мусорку бросать, загорится, – искоса глядя на меня, сказал Ассаев.
Я увидел, как сжался Алексей Серафимович. Как изменилось его лицо от бессилия помочь мне.
– Я ее в раковине вначале тушу, – легко отозвался я. – И только после этого в мусорку…
Потом Ассаев оделся и молча ушел.
– Он к Сычу пошел, я урою его, он, бля, не знает, как страшен я могу быть, – он сжимал кулачок своей высохшей ручонки.
Потом сидели и говорили о чем-то, но сами только и ждали его возвращения. Серафимыч смотрел на меня, будто карауля малейшую мою реакцию.
Ассаев вернулся и сказал у порога:
– Так, ребята, вы знаете, что я этого не приемлю!
– Ну что еще, Егор, что?
– У вас какие отношения, мужские или нет? – Он, скособочась, стоял у порога, точно боялся зайти на кухню, гримаса исказила его лицо.
– Это тебе Сычев все наплел, да, Егор? Этот старый окорок?
– Не ругайся, Леша.
– Поэтому ты так все осматриваешь здесь, будто невесть что ожидал увидеть?
– Я просто спросил. Мне надо знать.
– И ты пришел и так вот брякнул с порога, а ты не думаешь, что ты, например, Анвара мог обидеть, Егор?
Ассаев сел на табурет, у него был растерянный вид.
– Я же не говорю, Егор, что этот старый козел таскает сюда баб, своих поэтэс-с!
– Прекрати истерику, Леша. Он ходил в ментовку, выяснить насчет вашей регистрации.
– Ох! Он имеет огромную квартиру в Москве, дачу здесь, так ему и этого мало, он хочет и отсюда меня выжить, чтобы устроить здесь бордель.
– Вот вы оба про бордель! Замудохали! Всё, Леша, устал я от вас! – Ассаев махнул рукой и поднялся к себе.
Суходолов дрожал и смотрел на меня остановившимся и будто бы чужим взглядом.
– Анвар, я только сбегаю туда и обратно, ты только меня дождись, никуда не уходи. Поднимись наверх и закройся. Не бойся, я всё улажу. Только никуда не уходи, прошу тебя, не ломай мои планы.
– Да-да, хорошо, конечно.
Потом, когда Суходолов ушел, мы с Ассаевым ремонтировали унитаз. Было неловко рядом с его мужским телом. Было женское желание предложить ему что-то, как-то особенно помочь, чтобы уже не стесняться и не быть зависимым от него и не бояться его.
– Че он?! – злился Ассаев. – Где здесь затопляет-то?
В бачке проржавел и вывалился стержень, крепящий поплавок и цилиндр, впускающий воду из трубы. Мешал сильный напор воды, но все же нам удалось вставить вместо стержня гвоздик. Теперь бачок не шумел.
Я тихо сидел в нашей комнате. Измерил ее: четыре моих обычных шага в ширину и шесть в длину. Действительно маленькая. «Посмотри в глаза, я хочу сказать: я забуду тебя, я не буду рыдать» – одно и то же песенное в голове. Сложил в сумку зубную щетку, бритву, трусы, носки. Оделся теплее. Ассаев вышел на лестницу и смотрел на меня.
– Егор Константинович, передадите Суходолову, что я пошел к тетке…
Он смотрел на меня, как на неземное существо.
– Сегодня, наверное, не приду.
Он повернулся боком, и снова гримаса исказила его худое заросшее лицо, будто бы он крался в какой-то другой мир, а я его не вовремя окликнул и застал врасплох на самой границе.
– Наркотики здесь не храни, – сказал он, стоя спиной ко мне на самом верху лестницы.
– Хорошо.
Вернусь ли я сюда? Так жаль, что не дописал свою пьесу.
Из Дома творчества позвонил Димке. Не брали трубку. Приеду в город, еще раз позвоню.
Восемь
– У-у, эти черные, изиты, слоны, бля!
Вдруг услышал я в толпе на Киевском вокзале. Дернулся, оглянулся и увидел Юру. Он шел с парнем, совсем чужим, абсолютно не таким, какими были мы все – друзья с первого курса Литературного института.
«Юра!» – хотел крикнуть я и сдержал себя. Хотел радостно засмеяться и сдержал себя. Спрятал лицо и двинулся за ними. Они вышли на площадь. Он еще больше сгорбился и был очень плохо одет. Они подошли к джипу. И я видел, как заискивающе суетится Юра вокруг толстого москвича, подгибает свои колени, льстиво смеется. Грустно было смотреть на этого почти родного человека, с которым столько прожил в общаге.
Выпил чекушку коньячку. Закурил. Почувствовал, что все хорошо. Позвонил Герману, по поводу песни и проститутки. А до этого не мог позвонить из-за 100 долларов долга. Звонил Надежде. Звонил Димке, чтобы сказать, что посвятил ему песню. Нет никого. Куда Нина Васильевна могла деться со своей ногой?
…………………………
уважаемые товарищи пассажиры скорый поезд одесса-москва
…………………………
– Привет, Нелли, это я…
«Анвар, голубчик, привет… ты вернулся… Я буду сдавать на права… помнишь тот красный джип? Степа дарит его мне… Мы переезжаем в новую квартиру, правда очень далеко, не в центре, это пока… Запиши мобильный, там у нас нет обычного телефона…
…написала статью про оральный секс и про секс в ванной. В журнале „Мужик“ опубликовали… пятьсот долларов».
«Привет, Анвар».
– Здравствуйте, Степан Мих…
«Элька хочет машину водить… Ты же знаешь, какое движение в Москве… а у меня сердце… Скажи ей…
…а все они одинаковы, Анвар, от всех пахнет дохлой селедкой… шучу-шучу, Эль».
«Анвар, голубчик, приезжай к нам. Я тебе покажу фотографии, как мы на Кубе отдыхали, только Степа сейчас не пьет, записывай адрес… Нет, не пьет… Да, слушай, Анвар, а давайте как-нибудь соберемся в нашей общаге, ты, Артемий, Гарник, я, все. Напьемся, и будем вспоминать, как плохо нам было, как мы все голодали».
– Не знаю, даже, Нель. Можно… Я тут песню для тебя заказал французскую, по радио «Ностальжи»… Въенн-въенн, Мари Лафорэ.
…………………………
посмотри в глаза, я хочу сказать, я забуду тебя, я не буду рыдать
…………………………
Сегодня негде было ночевать, и я пошел в ночной клуб. Чем ближе подходил к гостинице «Россия», тем меньше казался сам себе. Охранники брезгливо осмотрели мой флаере и пропустили. «Манхэттен-экспресс» изменился с тех пор, как мы были здесь с Асель. Всё, начиная с охранников и кончая барменами, уставшее, постаревшее, обшарпанное и какое-то провинциальное.
Среди толпы танцующих бегали пьяные и веселые офисные работники в костюмах с галстуками и в колпаках Санта-Клауса. Я стоял, прижавшись к колонне. Выпил самого дешевого пива и снова стоял у колонны. Потом освободилось место у стены, я сел. Чувствовалось, что за окном страшный мороз. Читал журнал в прыгающем разноцветном свете.
У тебя симметричное лицо и столь же симметричное тело? Наши поздравления. Биологи и психологи считают, что ты – самый желанный сексуальный партнер для женщины…
Пошел и взял еще пива. Бармен не замечал меня, делая кому-то очень дорогой коктейль. Другой бармен жонглировал разными емкостями. Денег оставалось очень мало.
Я смотрел на девушек, сидящих группками у стены напротив, и мучительное чувство несоответствия чего-то чему-то стискивало мне грудь. Думал о Волкадаеве и Нелли, и мне хотелось задать ему вопрос насчет проституток. Забыл какой. Утратил смысл женщины, утратил смысл семьи, и оставалась только правильная, логичная пустота между людьми, и это мучило меня. Я оглянулся, словно желая спросить у кого-то совета. Какой-то парень смотрел на меня из-за стойки, это ему делали дорогой коктейль. Он улыбнулся мне. Продолжая думать о людях, я тоже улыбнулся ему. В тот вечер я так обозлился на Асель за то, что она купила коктейль за пять долларов. Мне было физически больно. Пять долларов за какой-то коктейль! А потом глотнул у нее и успокоился. Потом танцевали. Потом я пил из горла бренди «Слынчев бряг» возле старой церкви. Я злился, но, оказывается, я был тогда счастлив. Напился, потому что когда пьешь из горла, не следишь за мерой. Был пьяный и смешил ее, мне и самому было смешно, какой я смешной и пьяный.
Позаботься о том, чтобы в твоем ежедневном рационе хватало железа и белков. Ешь меньше мяса и больше рыбы, избегай пищи с высоким содержанием животных жиров.
– Привет, а мы с вами нигде раньше не встречались?
«С девушкой кто-то знакомится, – подумал я. – Так глупо, бля».
…Это позволит тебе держать свой вес в норме и может сыграть определенную роль в предупреждении преждевременного облысения.
У парня был такой голос, что я сразу вспомнил то кафе для «голубых», где был с Кириллом.
Через некоторое время я обернулся. Он смотрел прямо на меня, тот парень, который улыбался.
– А мы могли где-то встречаться раньше?
– Меня часто путают с кем-то, – сказал я.
– С кем же?
– С кем-то из своих знакомых.
– А вы часто тут бываете?
– Нет, не часто.
– Я не назойлив?
Абсолютно спокойное, рассеянно-задумчивое лицо, но когда он перекладывал коктейль из руки в руку, я увидел, что они у него дрожат. И я вспомнил, как дрожали когда-то руки у Серафимыча.
– А вас как зовут?
– Анвар.
– Акбар? – удивилось его лицо.
– Анвар.
– Очень приятно, Анвар, а я – Максим.
Это, конечно, смешно – Ей стоило только улыбнуться, думая совсем о другом, и вот, возле Нее сразу партнер.
– Этот клуб раньше был ничего так, а сейчас, конечно, не то.
– Да, – сказал я, бесцельно осматривая зал. – Вначале все хорошее.
Отступил, чтобы прошли девушки.
– А мы могли бы созвониться, Анвар? – он снова переложил коктейль из руки в руку.
Я едва не выпустил Ее из своих глаз, это Она уже кривила в этой ухмылке мои губы. Это Ее безвольный характер капризничал во мне. Конечно, он был дорого одет, от него дорого и тонко пахло, он был уважителен.
– Нет… у меня нет телефона.
– Простите, – кто-то задел меня плечом.
– Возьмите, это моя визитка. Позвоните, хорошо?
– Хорошо.
Она взяла его визитку, опустила ее в задний карман джинсов. Очень громкая музыка.
Я пошел в туалет. Здесь было тише. Замешкался и чуть было не вошел в туалет для женщин, уже протянул руку, чтобы толкнуть дверь. Какой-то парень резко шагнул на меня из темноты, я отшатнулся. Это был я – в большом зеркале. И после этого мне стало страшно. Мочился и дрожал. Я не знал, где я нахожусь, и кто я, и что меня ждет, и на улице такие холодные, безденежные и безысходные пространства.
Я подошел к тому бармену и сел на маленький стульчик.
– Отдохни.
– Что, простите?
– Не устал жонглировать?
– Я не… жонглирую… я… микширую.
– Меня это раздражает.
– Извините?
– Я говорю, что меня это раздражает.
– Да? Чем же, простите?
– Тем, что это может ёбнуть меня по голове.
– Простите, музыка, я не слышу. Что вам?
– Пива.
– Какого?
– «Афанасий».
– Закончилось. Есть «Будвайзер». Дринк?
Я пошел к другому брезгливому бармену, и он налил мне пива. Денег почти не осталось.
Выпил и пошел танцевать. Танцевал, как все. Потом вдруг побежал и бегал по кругу изо всех сил. Бегал и смеялся, будто кто-то гнался за мною. Потом я стал маршировать, как солдат в армии, мне было все равно. А когда оглянулся, то за мной маршировало еще несколько пьяных парней. Я начал танцевать в присядку, и они тоже. Потом мы снова маршировали и отдавали друг другу честь. На всякий случай подошел охранник. Я устал, взял стул и танцевал, сидя на стуле. Охранник забрал у меня стул. Я попросил у него прощения. Отдал свитер гардеробщику, вернулся и снова во весь дух побежал по кругу, иногда меня заносило. Я бегал и бегал. Из кухни вышли работники в белых халатах и смотрели на меня. Потом я стал ловить световые круги и зигзаги на полу. Потом я танцевал специально не в такт, очень медленно, как идиот. Сел на пол и прыгал на заднице. Охранник сказал, чтоб я встал. Он стоял, чуть склонившись, прижав руки к паху, и чувствовал свое превосходство надо мной. Я встал и сел у колонны. Помахали рукой девушки. Я понял, что они машут мне. Пошел к бармену.
– Можешь налить мне обычной воды бесплатно?
– Нет, – подумав, сказал он.
Я замер и смотрел на него. Он натирал бокалы. Я пошел в туалет и напился из крана. Вернулся, мне снова помахали девушки у стены. Я подошел к ним и что-то сказал в тему. Они оказались очень молоденькими. Потом одна из них, которую я не заметил, пригласила меня, и мы танцевали с ней медленный танец. Она спокойно держала ладонь на моем мокром плече.
– Ту девушку, которая у стены сидит, зовут Юля, – сказала она.
– А-а.
– А это танцуют Ванька с Таней, они влюблены. Мы учимся вместе.
– А где?
– …ский… нный… тут… риста.
Целое поколение юристов подрастает или туристов.
– А еще с нами была Лена, она очень красивая, но она ушла.
– Я-асно.
Я не прижимался к ней из-за своей мокрой майки.
– А ты кто?
– Драматург… Пьесу пишу.
– А-а, а мы думали, что ты под наркотиками.
– Нет, просто настроение хорошее.
– Очень хорошее, – засмеялась она. – Даже слишком. Я ни разу такого не видела.
– Будешь пить?
– Нет, что ты?!
Танцевать с ней было приятно и тяжело. Она всякий раз замирала и напрягалась, будто ей что-то мешало свободно двигаться.
– Слушай, а может ты «Бейлис» попробуешь?
– А что это?
– Это типа молочного коктейля.
Читать бесплатно другие книги:
