Танжер Нагим Фарид
Я тихо собирался в прихожей. Он, склонившись набок, сидел на стуле и смотрел в окно, глаза его блестели.
– Пока, – сказал я.
Он промолчал.
– Не грусти. Надо съездить.
Он молчал. Его сгорбленная спина казалась очень маленькой. Очень маленькими казались поджатые ноги.
– Иди, иди, чего ты? – вздрогнул он. – Я же тебя не держу.
– Ну и пойду. А чего ты, как будто умираешь?
– Я не умираю. Возьми мою шапку, она теплая!
– Ты что, она мне маленькая.
– Да, маленькая, блин.
– Но я же вижу, что ты сидишь с таким видом недовольным, как будто обвиняешь меня!
– Я не обвиняю тебя… хотя бы шарф мой возьми, он шерстяной. Настоящая, колючая шерсть.
– Зачем, видишь, как эта куртка застегивается.
– Ты придешь сегодня?
– Ну, конечно приду, мне же только ботинки забрать и назад.
– Деньги возьми… вот… вот жетончики на метро… вот, на.
– Ты все свои деньги мне, что ли, хочешь отдать?!
– У меня еще есть. Возвращайся скорее, Анварик-фонарик. Видишь, как здесь хорошо, какая пустынная красота!
На асфальте дорожки еще виднелись замерзшие слюнные следы улиток. Я уходил, а он смотрел мне вслед. Я махнул рукой, чтобы он закрывал дверь.
Над гостиницей «Киевская» большой билборд с одним только словом «МУЖИК». Что за мужик, какой мужик? Доехал до Петровско-Разумовской. Подумал, что вот и год уже прошел. Успел на автобус. Снова снег за окном и серый холод. Подошел мужчина и показал мне удостоверение контролера. Я притворился глухонемым, засопел носом, задергал руками. Он задумался, а потом кивнул головой и ушел. Хотелось с кем-нибудь заговорить, но я был глухонемым.
Встретила Нина Васильевна. За столом сидел хмурый Вова.
– Ты на меня, наверное, обижаешься, Вова?
– Нет. Что же ты думаешь, что мы звери? – говорил он. – Не можешь отдать, не отдавай.
– Твоя жена приезжала, – по-родственному сказала Нина Васильевна.
И я вдруг подумал, что Асель вернулась, её научила жизнь горьким опытом, и она приехала ко мне, чтоб начать все по-новому.
– Какой-то человек, он назвался твоим спонсором, он позвонил тут и сказал, что приезжала твоя жена и просила передать тебе, что они уплатили все твои долги. Еще он спрашивал, должен ли ты за квартиру, – она посмотрела на меня, словно извиняясь. – Ну-у, вообще-то да, говорю. Думаю, раз он спонсор.
Кто бы это мог звонить, что за мужчина? Значит, не вернулась, раз «уплатили». Значит, не то.
– Надежда звонила какая-то, просила передать телефон, я записала, где-то тут, сейчас найду.
Я догадался, что звонил наверняка Гази, радуясь, что сделает мне больно. Потом подумал, что Асель, возможно, звонила Дудановой. Позвонил. Никто не брал трубку.
Из комнаты вышел заспанный Димка с чайником. Он хмуро кивнул мне и прошел на кухню. Я стоял в его комнате и недоуменно пожимал сам для себя плечами. Консервные банки с окурками, жирные вилки и ножи, комья пыли в углах, кровать без белья, значит, спит в одежде. Мне так хотелось рассказать ему что-то страстное, трагичное или смешное. «Если б ты знал, Дима, как хорошо в Крыму, какой чудесный мир, как мне там было одиноко»…
– Мне не понравился твой Суходолов, – вдруг сказал он сзади.
– А что так, Дим?
– А я думал, что он сухощавый, длинный, я его таким представлял по твоим рассказам.
– А он другой совсем, – засмеялся я.
– А ты где сейчас?
– В Переделкино, на даче одной.
– С этим?
– Да, это друга его дача.
– А этот Суходолов чем занимается хоть?
– Сейчас в какой-то фирме патриотической работает.
– А он невзлюбил меня с первого взгляда, когда мы с тобой на вокзал пришли, как если бы он девушка и любил тебя, а ты пришел с другой девушкой, с которой у тебя даже ничего не было, просто знакомой, а он невзлюбил.
– Ладно, Дим, не понял я, что ты хотел сказать.
– Он мне тоже не понравился.
– Ну и ладно, Дим.
– В нем что-то бабское есть.
– Да нет в нем бабского. Он просто литературу любит и помогает мне, вот и все, Дим.
– Не знаю, Анварка, я бы даже в Кремле не стал бы с ним жить.
– Ладно, Дим. Будешь пить?
– Нет. Мне работу искать надо.
– Ну, смотри.
– Нелли вышла замуж за какого-то крутого телохранителя. Звонила сюда, звала тебя в ресторан, бля.
– Да?
– Да, бля. Работает заместителем в журнале «МУЖИК», скоро будет главным.
Я прошел в свою комнату. Летом казалось, что я никогда уже не вернусь в этот дом, в эту жизнь и ничего из того, что было, уже не повторится, зимы не будет больше в моей жизни.
Достал зимний шарф, который нравился Асельке, понюхал его, он хранил запах её духов. Вряд ли это возможно, я, наверное, просто вспомнил этот запах. Он должен был пахнуть ею. Просто мозг запомнил. Смотрел в темноте на скособоченные коробки. Я всегда думал, что придет время, и будет место, где я поставлю эти коробки и выпотрошу их до самого дна, выверну наизнанку, перечитаю записные книжки, прослушаю кассеты и развяжусь с прошлым.
Пил с Ниной Васильевной и Вовой.
– А ты все так же на даче, Вов?
– Да…
Зачем же приезжала Асель? Наверное, по работе, командировка какая-нибудь. Как же грустно пахнет тот шарф. Если бы мы нечаянно встретились, я бы умер. Ей, наверное, рассказали тут про меня. Она и в Алмате в последний день его носила. А если бы она вернулась? «Анвар, давай простим все самим себе и начнем по-новой. Будем в общаге жить. Ты в аспирантуру пойдешь, тебя же приглашали, а я работать буду у Васьки в журнале „Где учиться“».
– А там не холодно, Вов?
– Холодно, вообще-то…
Ей рассказали, как я здесь бомжую и опускаюсь. Все рассказали. Дуданова усилила все краски, рассказала все про меня, как я здесь нищенствую и загибаюсь, сука.
– Это что, уже семь часов, что ли?! Ничего себе, вот же только было пять, куда летит время?!
– Опаздываешь? – поинтересовался Вова.
– Нет, я так. А где же Анатоль?
– Работаит, вот как ты уехал, устает, командуит даже иногда, – обрадовалась Нина Васильевна.
– Ты ему скажи, пусть он мой маленький телевизор принесет!
– Я ему говорила, Владимир.
– Ну, так что толку-то, что говорила? Говорила-говорила, сам не скажешь, так…
Я пошел и снова набрал номер Дудановой. Никто не брал трубку. Позвонил Надежде. Она сразу узнала меня. Договорились о встрече. Голос ее волновался.
Пошел к Димке, он ел.
– Гази с Аселькой твоей встречался.
– Я так и думал.
– Прекрасно устроена в социальном плане, в квартире сделали евроремонт с матерью.
– Прекра-асно, прекра-асно, – тянул я.
– На какой-то совместной английско-казахской фирме работает.
– Прекра-асно.
– Приезжала в командировку.
– Прекра-асно.
– Прекра-асно, прекра-асно, – сказал Димка. – Ебаный неудачник.
– Да, – сказал я и убрал с его лба прядь волос.
Он вздрогнул.
Пришел Анатоль и обрадовался мне. Он сильно изменился, даже стал красив мужественной красотой. Мы выпили с ним.
– А ты заматерел, заматерел…
– Я курить бросал, Анатоль.
Димка с конвертом. Письмо от Полины. Где она теперь, где ее искать? Оборвалась наша связь, Полина.
– Понимаешь, я тем самым хотел сказать, что я не к тому, а к тому, что я не хотел, чтобы ты обижался… – он был пьян, когда успел, пьяный анархист.
– Слушайте, уже одиннадцать?! Вот же только… Куда время летит?!
Я пошел в туалет и смотрел на свой живот. Да, заматерел, и пупок углубился. Всегда был плоский, а вот теперь углубился, даже какая-то одежная ватка начала в нем скапливаться. Странно, сам чувствую, что я заматерел, но из-за любви ко мне Алексея Серафимовича, оттого, что я с ним делаю это, и он со мной. И он своими руками готовит мне еду, и хорошо кормит меня ею. Я три года прожил с Асель и не заматерел. Нет, я с нею так и не заматерел. Вот как я заматерел, твою мать.
Достал из кармана конверт Полины. Открытка со звездой над пустыней и человечком в углу: Le Petit Prince. Бундеспочта так ударила молотком с печатью, что над пустыней появился еще и круглый оттиск солнца.
«Дорогой Человек! Пусть для тебя всегда горит звезда. Пусть ее свет не дает поселиться в твоей голове дурацким мыслям, и пусть ее присутствие на твоем небе иногда напоминает обо мне. Я поздравляю тебя с Днем рождения. Я знаю, у тебя все будет хорошо. „…Мы ответственны за тех, кого приручаем…“»
Маленький рыжий Лис.
Она писала гелевой ручкой и слово «рождения» чуть смазала пальцем. Потом снова пил, снова ходили с Димкой за водкой, пытались снять девчонок.
К последней электричке я опоздал, пустое табло, снег над железными путями, картонная тара летала по площади.
Ехал один в вагоне метро и казался умершим сам себе. Обращался к Асель и понял некую трагичную и такую безысходно трезвую истину, какую можно понять, только когда ты очень и очень пьян. Искал дом Надежды, постучал в ее окно, ветер сдувал с подоконников снежную пыль. Появилась женщина с распущенными волосами, потом злое мужское лицо. Я заблудился и встал в отчаянии.
Пешком вернулся на Петровско-Разумовскую. Дверь открыл Димка. Лег спать на кухне. Болела голова, хотелось есть. Жевал «Дирол». Аселька лежала с одного края, Алексей Серафимыч с другого, почти под столом, я метался в бреду между ними. Проснулся. Димка сидел в темноте рядом со мной, в руке бутылка водки.
– Ты чё, Дим?
– Страшно, бля, Анварка.
В электричке тепло, уютно и как-то правильно, не так, как у меня. Пьяный или с похмелья, ты обладаешь особой трезвостью, как бы иногда проваливаешься сквозь мягкое стекло этого мира в особо трезвую реальность. Надписи, типа НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ или ВЫХОДА НЕТ, виделись мне как приговор.
На станции было особенно холодно. Все в снегу, только деревья черные и черные гнутые рельсы на белом. На кривой дорожке, издалека огибающей кладбище и церковь, я встретил Алексея Серафимовича. Он показался мне особенно маленьким, обиженным, несчастным, и я пошел скорее, чтобы обрадовать его. Он узнал меня и будто хотел пройти мимо. У него были красные, сырые глаза и красные, набухшие веки. Я увидел, что он непроизвольно обрадовался мне и заставил себя стать равнодушным, холодным. И равнодушное лицо его вздрогнуло, трагически искривилось.
– Ты без шапки! – вскрикнул он.
– А, ну да…
– Твою мать, Анвар! Мороков так же уходил за картошкой… а потом звонил из Владивостока. Иди, я же не жена тебе. Ботинки взял?
А ботинки так и остались лежать в пластиковом пакете в Димкиной комнате, вместе с тем шарфом.
– Странно, как все предусмотрено в этом мире, – сказал он.
Приснилась Канаева, и ты пропал. Значит, они уже знали где-то там, что ты неизбежно не придешь ночью, все уже написано…
Он шел теперь такой важный, смешно распахнув куртку на груди, распустив шарф.
– Заборю тебя сейчас нахер!
– Ох, ты бля, силач Бамбула! – захихикал он и побежал боком.
– А кто это?
– Был такой советский фильм, его Толик любил… А пойдем за водой на источник сходим и на кладбище зайдем?
Шли вдоль ограды, и вышли на большую могилу Пастернака, она выдавалась квадратным выступом, на белом камне его молодой вдавленный профиль. Посидели на длинной скамейке. Казалось, сейчас должно что-то произойти, даже, несмотря на то, что знал – ничего не произойдет и не изменится в жизни.
Он стоял в отдалении, в странной задумчивости глядя на камень, ниже могилы Пастернака, там была выбита одинокая фраза: затопили нас волны времени, и была наша участь мгновенна.
Три
В воздухе появились редкие снежинки, а потом снег повалил, как из трубы крупными снежными лохмотьями. В комнатах стало светлее, мягче и радостнее. Весь день неумолчный гул, шипение и шуршание снежинок в сосновых лапах, их повсеместное и всепроникающее скольжение и круговерть. Выходил позвонить и встретил радостную Глашу Грошину. Договорились погулять вечером. Радовался этому, как знаменательному событию.
Приходил Сычев, радостный, уютный и мягкий, как снег. К вечеру прибежал Суходол, захлебывающийся от счастья и снега.
Суходол. Анварик, наконец-то я добежал! Это ты?
Анвар. Нет.
– Фонарик, я подумал, ведь уже зима, а мы так мало с тобой потребляем витаминов, я купил крымский херес, ты знаешь, что крымским хересом лечили Брежнева. Его печень уже не принимала никаких лекарств, и именно в хересе были все необходимые компоненты…
– И чего, как говорил твой Юка.
– Давай, это, полечимся.
– Можно.
– Сегодня покупаю котлеты у двух девушек, приятные такие, одна взвешивает, другая помогает ей. Стою, жду. «Вы что-нибудь желаете»? – спрашивает вторая девушка. И я, думая, что мне уже взвесили котлеты, говорю: «Я уже все отжелал». Им страшно понравилось. Они так смеялись. А я только потом понял двойной смысл.
– Да, смешно получилось… Мне позвонить надо.
– А я кА-атлеты пожарю. Возвращайся скорее. Я еще тебе булки с маком, с изюмом купил на утро, как ты любишь.
– Они тебе больше нравятся, вот ты их и берешь, а мне нет, особенно с изюмом.
Снег медленно парил, словно бы завис в ночном воздухе. Глаша ждала меня у железных ворот Дома творчества. Пушок на верхней губе. Брови, натужно хмурящиеся при любом вопросе. Ожидание какого-то подвоха или насмешки в глазах. Крепко сбитая фигурка, словно бы тесная ей. Казалось, что ей трудно переставлять ноги, так тесно они сжаты.
– Давай по парку прогуляемся?
– А ты что, у Жоры Ассаева живешь?
– Так, приезжаю иногда.
– А вы что, родственники, я не понимаю?
– Ой, Глаш, долгая история, короче говоря.
– A-а, а ты где работаешь?
– Помощником. Помогаю тем, кому делать нечего.
– Как это? A-а. Ну, ясно, я не поняла в начале. А как ты живешь?
– На желудочном соке, Глаш.
Снег на еловых лапах просвечивается насквозь и кажется, что он полый, надутый изнутри воздухом. Вдали надрывно кричит паровоз, слышна сирена милицейской машины. Гулко, коряво кракнула древесная плоть, потом еще, а снег все сыпал и сыпал. Все звуки казались странными и неземными. В одуванчике фонарного света снежинки и тени снежинок, тени теней снежинок. От снежинок кружилась голова, и казалось, что снег кружится сквозь тебя, уже парит внутри, будто ты стеклянный. Все уродливые поверхности стали прекрасны, округло ровны, небо работало с математической точностью и любовью.
– А ты сама, где работаешь?
– Я в газете работала, где мама работает, там у меня что-то не получилось. На радио опросы делала, тоже им что-то не понравилось. Потом на телевидении, на РТР.
– Та же фигня, да?
– Нет, но там у них интриги… сейчас, пока не работаю нигде.
Она была абсолютно беззлобный человек и везде ходила с мамой, будто замерла в своем детстве. Спешила за ней следом, если вдруг отставала.
– А вы чего, развелись с Аселью?
– Ага, точно.
– А чего?
– Просто я нехороший человек.
– Да, она мне звонила недавно, сказала, что ты мудак конкретный.
– Может, она не меня имела в виду?
– Тебя. Она мне не нравится, самая воображала была на нашем курсе.
Казалось, что если раздеться донага, то не почувствуешь холода. Так все мягко и глухо вокруг, что неслышно шагов, ничего не слышно, и уютно в одежде, будто ты пушистый. Мир замер в снежном гипнозе, и если сделать еще шаг, то очнешься в своей кровати и поймешь, все это приснилось. Можно было сойти с ума от этих сугробов, составленных из мириады легких звездочек, раздувающихся от движения ног, и блистающих мельчайшими, плоскими гранями; от тонко искрящегося, словно обман зрения, ночного воздуха. И потому особенно странным казалось, что я иду куда-то с Глашей, с которой у меня никогда ничего не будет и не может быть, с чужим для меня абсолютно человеком, с чужими мыслями и желаниями. Странно поражала эта не сочетаемость красоты и гармонии мира с нашей парой. Это было преступление, как антилопа с отрубленной головой, как выкидыш. В пустоте мы дошли до моста у кладбища, постояли в глухом вакууме, по отдельности оглушенные красотой мира, и пошли назад. Я проводил ее к даче отчима. Блестят глаза, блестят капельки на верхней губе. Она ждала, что я буду с ней что-то делать. Просто, на всякий случай, нагло смеясь над самим собой, поцеловал ее. Это были не мои губы. И мне было абсолютно все равно, что они чужие, и что мне их не дают, и озабоченно уже что-то обдумывают в темноте маленькой черепной коробки. Вот только жалко, что такая невероятная красота вокруг. Почему так всегда? Что за насмешка? Когда я шел назад, снова надломилась эта ветвь, а потом одна из биллиона снежных пылинок с оглушительным треском обрушила на землю эту махину, полился следом снежный водопад.
Сквозь оснеженные ветви ярко, сочно и глубоко горят окна. В свете фонаря над входом видна открытая дверь, Серафимыч такой смешной в этой своей высокой ондатровой шапке, в куртке, распахнутой на груди, как пьяный деревенский гармонист. Сейчас я его заборю.
– Ты где был?! – бросился он ко мне. – Где ты был, бля?! – с невероятной злобой крикнул он и вдруг сильно рванул меня за воротник, будто желая ударить. – Я искать тебя бегал, ёпт таю мать!
– Ничего себе!
– Что, что?! – его лицо замерло в пьяной надменности, он соображал и вдруг понял, что сделал что-то не то, а все еще держал меня за воротник, и будто уже хотел погладить.
– Руки убери. Убери руки! – крикнул я и вырвался.
– Что, что?
– Вот этого я и боялся больше всего! – не раздеваясь, прошел на кухню.
– Чего, Анвар? Чего? – вбежал он следом.
– Теперь понятно, почему гомики убивают друг друга, как убили Пазолини.
– Ты что, ты что, Анвар? – задохнулся он. – Это не так, не… зачем…
– Не смей меня никогда хватать! – я ушел к окну. – Ты и так уже один раз дернул меня в поезде за руку.
– Прости, прости… я боялся, что ты упадешь!
– И не трогай мою мать! – я ушел в угол, к шкафу.
– Прости! Прости! – Он снова подошел ко мне. – Прости! Прости, Анвар! Я не больно? Я же не сделал тебе больно?! Нет? Прости!
И казалось, что он задохнется, если я сейчас же не скажу, что прощаю его.
– Прости меня, – умолял он с высоты своего маленького роста и вдруг закашлялся. – Ведь тебя бил отец! Ая грубиян, у меня же не было воспитания. Боже, боже, прости меня… Поешь кА-атлеты, я их… Боже, что я наделал?! Прости… Ты же рассказывал, что тебя бил отец… Я больше не буду, не буду материться, я не контролирую себя, это воспитание, да, да, я грубо ругаюсь, о, боже, но я даже не слышу, я ведь на стройке работал.
– Что, неужели мне нельзя сходить на станцию и купить сигареты? – обиженно сказал я.
А он корчился и здоровой рукой сжимал свою иссохшую правую руку мальчика.
Ночью он тихо кашлял, то есть плакал, ему физически было больно.
– Завтра в город пойду, – спокойно сказал я. – Хоть на молодых людей посмотреть.
Жестко, резко сокращались брюшные мышцы, сгибая и дергая его маленькое тельце, как будто он смеялся.
Четыре
– Ну наконец-то приехал!
– Что, долго, Надь?
– Не очень.
Постель в большой комнате не застелена, и было видно, что она спит с дочерью.
– А у меня теперь таджики живут. Снимают ту комнату. Они урюком торгуют на рынке, – рассказывала она, блестя глазами, переводя дыхание и волнуясь всем телом. – Они по-русски так хорошо говорят. Чуть-чуть только акценту них… Застелю сейчас. Скоро дочка из школы придет, познакомишься…
В комнате холодно. Серый и ясный свет из окна, словно протертый этиловым спиртом. И в этом холодном свете вывернулся передо мной своей убогой изнанкой письменный стол для школьника, вылезли глупые внутренности постели, стул выказал свою недолговечную жизнь, раскрыл свою бессмысленную суть пыльный палас на полу. В этом безжалостном свете ненужным и мимолетным было мое голое тело, и бессмысленно молодым.
Три алкоголика пили на детской площадке.
Отогревал холодные пальцы, сжимая свои яйца. Повернул Надю спиной, чтоб не видеть в этом свете ее глаз. И сразу сильно сжал ее бока, чтобы за этой болью она уже не почувствовала холод моих рук. Странно податливым, автоматически знающим все движения, послушно быстрым было ее тело. Она сидела на коленях на краю кровати, пригнулась, удивляясь, прислушиваясь к этой новой позе и радуясь, что она хотела делать с утра совсем другое, а вот что теперь с нею будут делать.
К алкоголикам боком подходила бомжиха. Боится, что они ее прогонят. Прижимался, перекатывая, ломая член об ее ягодицы, но неожиданно он отвалился в нее и отдельно от меня чувствовал простуженный жар и мягкую шершавость слизистых стенок. Бессмысленно и неудовлетворенно, как карандаш точить в точилке. И наверное, от этого зимнего света сразу же ноющее и холодное кипение у самого корня. Странно, я же выпил. Лег на жесткий палас, она села на корточки над ним. Она уже привыкла к нему и толкла им сладость внутри себя, взбивала оргазм, резко, хозяйственно и привычно. Уже трудно было сдерживать бульки и пузырьки. Я и сам постучался к ней, ударился пару раз лобиком в ее створки. Дотянулся до ее сосков, один выскользнул, я его снова сжал. Так-так – ножка серванта, детский мяч и серпантин под ним, белый потолок, люстра, пол-лица Нади. Она почувствовала ту мою резкость, вздрогнула, совсем не ожидала, забылась… и заспешила, выронила, снова заправила, насела и уже совсем вялым им что-то раздавила в себе, растеклась, орошая меня всего всем своим телом.
Интересно, налили они бомжихе или нет?
Пробило мой насморочный нос, и согрелись ступни.
Минут через десять нас снова вставили в розетку. Она показывала альбом со своими фотографиями в молодости, потом покормила меня. Я звонил с кухни.
– О-о-о, ка-ляй-ка ма-ляй-ка, о, каляйка маляу, – запел я и засмеялся. – Привет, неудачник!.. Как с работой?.. Ясно, ясно… Как там Анатоль, в хор еще не устроился?
Она стояла у раковины и внимательно смотрела на меня.
– Димка, когда же мы пойдем в ресторан «Русский царь»?! – снова засмеялся я.
Потом я звонил Гарнику и тоже пел и спрашивал о ресторане «Русский царь», и смеялся.
– У тебя такой смех отчаявшегося человека, – вдруг сказала Надя.
– Да? Да, Надя, я и сам чувствую.
– Подожди, не уходи, сейчас дочка придет, сфотографирует нас.
– А она у тебя кто по гороскопу?
– Водолейка моя.
– Да, я же спрашивал.
– Не уходи, уже скоро…
Я, конечно, не стал ждать ее дочь.
– А эти таджики не пристают к тебе? – спросил я с насмешливой строгостью. – Что вы тут делаете ночами?!
А она испугалась и посмотрела на меня испуганным и таким мягким взглядом, что у меня сжалось сердце.
По заснеженному городу доехал до Гарника. У них ремонт. Эта злосчастная гипсокартонная стенка, разделившая однокомнатную квартиру на две конурки. Женька, замерший, задумавшийся и широко улыбнувшийся мне из своей кроватки. Так хотелось рассказать им что-то страстное, трагичное или смешное, но досадная пустота в душе, кислые слюни и никакой художественности.
– О-о, кал калай, агатай? – Гарник лежал в махровом халате поверх одежды на раскладушке в кухне.
Читать бесплатно другие книги:
