Трилогия Крысы (Слушай песню ветра. Пинбол-1973. Охота на овец. Дэнс, дэнс, дэнс) Мураками Харуки
— Да нет… Чего там, раз — и готово. Я, конечно, не лучший повар на свете — но уж закуску-то к пиву всегда приготовить смогу.
— А можно посмотреть?
— Конечно, — разрешил я.
Я смешал зеленый лук и телятину, жаренную с солеными сливами, добавил сушеного тунца, смеси из морской капусты с креветками в уксусе, приправил хреном васаби с тертой редькой вперемешку, все это нашинковал, залил подсолнечным маслом и потушил с картошкой, добавив чеснока и мелко резанного салями. Соорудил салат из подсоленных огурцов. Со вчерашнего ужина оставались тушеные водоросли и соленые бобы. Их я тоже отправил в салат, и для пущей пряности не пожалел имбиря.
— Здорово… — вздохнул Готанда. — Да у тебя талант!
— Ерунда. Проще простого. Я же ничего тут сам не готовил. Руку набил — и стряпаешь такое за пять минут. Вся премудрость — сколько чего смешивать.
— Гениально! У меня никогда не получится, — не унимался Готанда.
— Ну, а у меня никогда не получится изображать дантиста. У каждого свой способ жизни. Different strokes for different folks…
— И то правда, — согласился он. — Слушай, а ничего, если я сегодня уже не пойду на улицу, а заночую прямо у тебя? Ты как, не против?
— Да ради бога, — сказал я.
И мы стали пить темное пиво, закусывая моей стряпней. Закончилось пиво — перешли на «Катти Сарк». И поставили «Слай энд зэ Фэмили Стоун». Потом — «Дорз», «Роллинг Стоунз» и «Пинк Флойд». Потом — «Surf's Up» из «Бич Бойз». Это была ночь шестидесятых. Мы слушали «Лавин Спунфул» и «Три Дог Найт». Загляни к нам на огонек инопланетяне — наверняка подумали бы: «Так вот где искривляется Время!»
Но инопланетяне не заглянули. Зато после десяти за окном зашелестел мелкий дождик — очень легкий, мирный, от которого наконец-то осознаешь, что вообще живешь на свете, под звуки бегущей с крыши воды. Дождь, безобидный и тихий, как покойник.
Ближе к ночи я выключил музыку. Все-таки стены у меня — не то что у Готанды. На рок-н-ролл после одиннадцати соседи жаловаться начнут. Музыка смолкла — и под шелест дождя мы заговорили о мертвых.
— Расследование убийства Мэй, похоже, с тех пор никуда не продвинулось, — сообщил я.
— Знаю, — кивнул он. Видно, тоже проверял газеты с журналами в поисках любых упоминаний о ее гибели.
Я откупорил вторую «Катти Сарк», налил обоим и поднял стакан за Мэй.
— Полиция вышла на организацию, которая поставляет девчонок по вызову, — сказал я. — Наверное, что-то пронюхали. Не исключено, что до тебя попробуют дотянуться с той стороны.
— Возможно. — Готанда чуть нахмурился. — Но, думаю, все обойдется. Я ведь тоже между делом порасспрашивал людей у себя в конторе. Дескать, а что, эта Организация и правда сохраняет полную конфиденциальность? И представь себе — похоже, они с политиками связаны. Сразу несколько крупных чиновников получают куски от их пирога. То есть, если даже полиция их накроет, — до клиентов ей добраться не дадут. Руки коротки. Да и у моей конторы в политике тоже влияние есть. Многие звезды дружат с дядями в высоких кабинетах. Даже на якудзу выход имеется, если понадобится. Так что от таких нападок защита всегда найдется. Я ведь для своей фирмы — золотая рыбка. Разразись вокруг меня скандал — упадет в цене мой экранный имидж, и пострадает, в первую очередь, сама контора. Они же на мне столько денег делают — закачаешься! Конечно, если б ты выдал мое имя полиции — меня бы взяли за жабры всерьез. Ведь ты — единственное звено, которое связывает меня с убийством напрямую. Тогда никакая защита сработать бы не успела. Но теперь беспокоиться не о чем — проблема лишь в том, какая политическая система сильнее.
— Ну и дерьмо этот мир, — сказал я.
— Ты прав… — согласился он. — Дерьмовее не придумаешь.
— Два голоса за «дерьмо».
— Что? — не понял Готанда.
— Два голоса за «дерьмо». Предложение принято.
Он кивнул. И затем улыбнулся:
— Вот-вот! Два голоса за «дерьмо». До какой-то девчонки задушенной никому и дела нет. Все спасают лишь собственные задницы. Включая меня самого…
Я сходил на кухню и вернулся с ведерком льда, галетами и сыром.
— У меня к тебе просьба, — сказал я. — Не мог бы ты позвонить в эту самую Организацию и задать им пару вопросов?
Он подергал себя за мочку уха.
— А что ты хочешь узнать? Если насчет убийства — бесполезно. Никто ничего не скажет.
— Да нет, с убийством — никакой связи. Хочу кое-что узнать об одной шлюшке из Гонолулу. Просто я слышал, что через некую организацию можно заказать себе девочку даже за границей.
— От кого слышал?
— Да так… От одного человека без имени. Подозреваю, что организация, о которой рассказывал он, и твой ночной клуб — одна контора. Потому что без высокого положения, денег и сверхдоверия туда тоже никому не попасть. Таким, как я, например, лучше вообще не соваться.
Готанда улыбнулся.
— Да, я от наших тоже слышал, что можно купить девочку за границей. Сам, правда, никогда не пробовал. Наверное, та же организация… И что ты хочешь спросить про шлюшку из Гонолулу?
— Работает ли у них в Гонолулу южноазиатская девочка по имени Джун.
Готанда немного подумал, но больше ничего не спросил. Только достал из кармана блокнот и записал имя.
— Джун… Фамилия?
— Перестань. Обычная девчонка по вызову, — сказал я. — Просто Джун — и всё. Как «июнь» по-английски.
— Ну, ясно. Завтра позвоню, — пообещал он.
— Очень меня обяжешь, — сказал я.
— Брось. По сравнению с тем, что для меня сделал ты, — такой пустяк, что и говорить не стоит, — сказал он задумчиво и, оттянув пальцами кожу на висках, сузил глаза. — Кстати, как твои Гавайи? Один ездил?
— Кто же на Гавайи один ездит? С девочкой, понятное дело. С просто пугающе красивой девочкой. Которой всего тринадцать.
— Ты что, спал с тринадцатилетней?
— Иди к черту! Ребенку и лифчик-то не на что пока надевать…
— Тогда чем же ты на Гавайях с ней занимался?
— Обучал светским манерам. Рассказывал, что такое секс. Ругал Боя Джорджа. Ходил на «Инопланетянина». В общем, скучать не пришлось…
С полминуты Готанда изучал меня взглядом. И только потом засмеялся, разомкнув губы на какую-то пару миллиметров.
— А ты странный, — сказал он. — Все, что ты делаешь, — какое-то странное, ей-богу. Почему так?
— И действительно — почему? — переспросил я. — Я ведь не специально так делаю. Сама ситуация направляет меня в какое-то странное русло. Как и тогда, с Мэй. Вроде никто ни в чем не виноват. А вон как все повернулось…
— Хм-м! — протянул он. — Ну, хоть понравилось, на Гавайях-то?
— Еще бы!
— Загорел ты отлично.
— А то…
Готанда отхлебнул виски и захрустел галетами.
— А я тут, пока тебя не было, с женой встречался несколько раз, — сказал он. — Так здорово. Наверное, странно звучит, но… спать с бывшей женой — отдельное удовольствие.
— Понимаю, — кивнул я.
— А ты бы не хотел со своей бывшей повидаться?
— Бесполезно. Она скоро замуж выходит. Я разве не говорил?
Он покачал головой.
— Нет. Ну, что ж… Жаль, конечно.
— Да нет! Лучше уж так. Мне — не жаль, — сказал я. И сам с собой согласился: а ведь правда, так будет лучше всего. — Ну, и что у вас двоих будет дальше?
Он опять покачал головой.
— Безнадега… Полная безнадега. Другого слова не подберу. С какой стороны ни смотри — просто нет будущего. Так, как сейчас, — вроде все отлично. Украдкой встречаемся, едем в какой-нибудь мотель, где даже на лица никто никогда не смотрит… Мы так здорово успокаиваемся, когда вместе. И в постели она — просто чудо, я тебе, кажется, уже говорил. Ничего объяснять не приходится, чувствуем друг друга без слов. Настоящее понимание. Гораздо глубже, чем когда женаты были. Ну, то есть — я люблю ее, если уж говорить прямо. Но до бесконечности все это, конечно, продолжаться не может. Тайные свидания в мотелях изматывают. Репортеры, того и гляди, разнюхают — не сегодня, так завтра. Камерой щелк — и готово: скандал на весь свет. Случись такое — нам все кости перемоют. А может, и костей не оставят. Мы с ней на очень шаткий мостик ступили — вот в чем вся ерунда. Идти по нему тяжело, устаешь страшно. Чем так мучиться, вылезли бы из подполья на свет — да и жили бы вдвоем, как нормальные люди. Просто мечта! Еду готовить вместе, гулять где-нибудь каждый вечер. Даже ребенка родить… Только с ней это даже обсуждать бесполезно. Мне с ее семейством не помириться никогда. Слишком они мне в жизни нагадили, и слишком прямо я высказал им все, что о них думаю. Обратно дороги нет. Если б я мог решать это с ней один на один, отдельно от семейства — как бы все было просто! Но как раз на это она не способна. Эта чертова шайка использует ее холодно и расчетливо, как инструмент. Она и сама это понимает. А порвать с ними — не в состоянии. Они с предками — все равно что сиамские близнецы. Слишком сильная зависимость. Не разойтись никак. И выхода нет.
Готанда поболтал стаканом, перекатывая льдинки на донышке.
— Чертовщина какая-то, а? — усмехнулся он. — Могу позволить себе, в принципе, что угодно. Только не то, чего на самом деле хочу!
— Похоже на то, — согласился я. — Даже не знаю, что посоветовать. В моей жизни было слишком мало того, что я мог бы себе позволить.
— Да брось ты, ей-богу! — не согласился он. — Хочешь сказать, что тебе не очень-то и хотелось? Ну, вот, «мазерати» или апартаменты на Адзабу — неужели не хочешь?
— Не настолько сильно, — поправил я. — Сейчас у меня в этом нет никакой потребности. Сегодня подержанная «субару» и эта каморка удовлетворяют меня на все сто. Ну, может, «удовлетворяют» — слишком сильное слово… Но у меня с ними душевная совместимость. Я в них расслабляюсь. Никакого напряжения. Хотя, конечно, если со временем другое потребуется — может, чего-нибудь и захочу.
— Да нет же! «Потребность» — это не то. Наши потребности не рождаются сами по себе. Их нам изготавливают и подносят на блюдечке. Вот, например, мне всегда было до лампочки, где и в какой квартире жить. Небоскребы на Итабаси, спальные районы в Камэдо или элитные кварталы в Тюо-ку — все равно. Крыша над головой да покой в доме — больше ничего не нужно. Вот только моя контора так не считает. Говорят, если ты звезда — изволь жить в Минато-ку. И, даже не спрашивая, подбирают мне жилье на Адзабу. Кретины. Ну, что там есть, на этом Адзабу? Дорогие паршивые рестораны, которыми заправляют салоны мод, уродина-телебашня, да толпы всяких дур шарахаются с визгом по улицам до утра. И все!.. И с «мазерати» — та же история. Я бы сам на «субару» ездил. Отличная машина, как раз по мне. И бегает здорово. И вообще, скажи ты мне — что делать такому гробу, как «мазерати», на улицах Токио? Это же дерьмо в чистом виде!.. Но контора и тут за меня решила. Не пристало, мол, звезде разъезжать на «субару», «блюбёрде», или «короне». И вот — пожалуйста, «мазерати». Хоть и не новая, денег стоила будь здоров. До меня на ней разъезжала крутая певица энка[129]…
Он плеснул виски в стакан с растаявшим льдом, сделал глоток. И просидел с минуту, нахмурившись.
— Вот в каком мире жить приходится. Обеспечил себе жильё в центре, западную иномарку да «ролекс» — и ты уже «высший класс». Дерьмо. Никакого же смысла! Вот я о чем говорю. Наши «потребности» — это то, что нам подсовывают, а вовсе не то, чего мы сами хотим. Подсовывают на блюдечке, понимаешь? То, чего люди в жизни никогда не хотели, им впаривают как иллюзию жизненной необходимости. Делать это — проще простого. Зомбируй их своей «массовой информацией», и все дела. Если жилье — то в центре, если машина — то «БМВ», если часы — то «ролекс», и так далее. Повторяй почаще — одно и то же, разными способами, по триста раз на дню. Очень скоро они и сами в это поверят — и зачастят за тобой, как мантру: жильё — в центре, тачка — «БМВ», часы — «ролекс»… И каждый будет стремится все это приобрести — только чтобы почувствовать свою исключительность. Чтобы наконец стать не таким, как все. И не сможет понять одного: само стремление как раз и делает его таким, как все! Но на подобные премудрости у него уже воображения не хватает. Для него эта мантра — всего лишь информация. Милая сердцу иллюзия. Для всеобщего пользования — и, конечно же, для всеобщего блага. Как мне все это осточертело! Веришь, нет? Осточертела собственная жизнь. Хотелось бы жить по-другому — лучше, честнее. Но не получается. Слишком крепко контора за горло взяла. И рядит меня, точно куклу, в те наряды, какие ей хочется. Я задолжал им столько, что и пикнуть не смею. Попробуй заговорить с ними о том, чего сам хочу, — и слушать никто не станет! Только скажут — очнись, парень. Живешь в шикарной квартире, ездишь на «мазерати», носишь часы «патек-филипп», спишь с самыми дорогими шлюхами города. Да куча народу обзавидовалась бы такой жизни, чего тебе еще надо?.. Но, понимаешь, ведь это — совсем не то, чего я в жизни хочу! А то, чего я действительно хочу, мне недоступно, пока я живу такой жизнью…
— Что, например? Любовь? — спросил я.
— Да — например, любовь. Душевный покой. Крепкая семья. Жизнь простая и искренняя… — тихо сказал Готанда. И показал мне ладони. — Вот, смотри. В эти руки, если захочу, я теперь могу получить сколько угодно чужого дерьма. Вот чего я добился. И кичиться мне этим, поверь, совсем неохота.
— Я знаю. Ты и не выглядишь кичливым, не бойся. Ты абсолютно прав.
— То есть, я могу позволить себе все, что в голову взбредет. Бездна возможностей. У меня был свой шанс, и способности были. А кем я в итоге стал? Куклой! Захочу — почти любая из этих девчонок на улице будет в моей постели. Я не преувеличиваю, это действительно так. Но с тем, кого на самом деле хочу, вместе быть не могу…
Готанда, похоже, крепко набрался. Выражение лица совершенно не изменилось, но болтал он явно больше обычного. Впрочем, не скажу, что я не понимал его желания набраться. Перевалило за полночь, и я спросил, готов ли он сидеть дальше.
— Давай! Завтра мне до обеда на работу не надо. Или, может, тебе вставать рано?
— За меня не волнуйся. Я по-прежнему не знаю, чем бы заняться, — сказал я.
— Уж прости, что навязался на твою голову… Но, кроме тебя, мне совершенно не с кем поговорить. Это правда. Ни с кем не могу об этом. Скажи я кому-нибудь — мол, на «субару» мне в сто раз лучше, чем на «мазерати», так меня просто за сумасшедшего примут! И заведут мне психоаналитика. Сейчас это модно. Дерьмо высшей пробы. Личный психиатр кинозвезды. Все равно что профессиональный ассенизатор… — Он прикрыл глаза. — Что-то опять я сегодня… всё жалуюсь да чушь болтаю, да?
— Ну, слово «дерьмо» ты уже произнес раз двадцать.
— Серьезно?
— Но если хочешь еще — валяй, выговаривайся.
— Да нет… хватит, пожалуй. Спасибо тебе. Извини — плачусь тебе в жилетку все время. Но все, все, все, кто меня окружает — не люди, а какое-то засохшее дерьмо. Меня от них физически тошнит. Просто блевота к горлу подкатывает, я не шучу…
— Ну, и блевал бы.
— Настоящее дерьмо, так и кишит вокруг! — добавил он, и правда борясь с позывом. — Сборище вампиров — отсасывают страстишки большого города и тем живут. Не все, конечно. Порядочные люди редко, но встречаются. Только дерьма все равно в тысячу раз больше. Вурдалаки, у которых все по-человечески только на словах. Упыри, которые пользуются властью, чтобы загрести побольше денег и баб. Высасывают человеческие иллюзии и жиреют, раздуваясь от гордости. И во всем этом я живу каждый день. Ты просто не представляешь, сколько таких ублюдков вокруг! А мне с ними то и дело, хочешь не хочешь, выпивать приходится. И каждую минуту повторять себе: «Только не придуши никого! Не трать энергию на эту дрянь!..»
— А может, лучше сразу бейсбольной битой по черепу? Душить — это долго.
— Верно, — кивнул он. — Но, по-возможности, я бы все-таки душил. Мгновенная смерть для них — слишком большая роскошь.
— Согласен, — кивнул я. — Наши мнения полностью совпадают.
— На самом деле… — начал было Готанда, но умолк. Затем глубоко вздохнул и снова поднес ладони к лицу. — Ну, все. Вроде легче стало…
— Вот и хорошо, — сказал я. — Прямо как в сказке про царя и ослиные уши. Вырыл ямку, покричал в нее — и сразу полегчало[130].
— И не говори, — согласился он.
— Как насчет отядзукэ[131]? — предложил я.
— С удовольствием.
Я вскипятил воды и заварил простенькое отядзукэ с морской капустой, солеными сливами и хреном васаби. Каждый съел свою порцию, не говоря ни слова.
— На мой взгляд, ты похож на человека, который радуется жизни, — сказал наконец Готанда. — Это так?
Я оперся о стену и какое-то время молчал, слушая шум дождя.
— Чему-то в своей жизни — наверное, радуюсь. Просто радуюсь, не рассуждая. Хотя это вовсе не значит, что я счастлив. Для этого во мне тоже кое-чего не хватает — как и в тебе. Оттого нормальной жизнью и не живу. Просто передвигаю ноги шаг за шагом, как в танце, и все. Тело помнит, как ноги ставить, поэтому вперед еще двигаюсь. Даже зрители есть, которым интересно, что получается. Но с житейской точки зрения я — полный ноль. В тридцать четыре года — ни семьи, ни работы достойной. Так и живу день за днем. В жилищный кооператив не вступил, долгосрочных займов банкам не выплачиваю. В последнее время даже не сплю ни с кем… Как ты думаешь, что со мной будет еще через тридцать лет?
— Ну, что-нибудь обязательно будет…
— Точнее сказать, «или — или», — поправил я. — Или что-то будет — или не будет ничего. Никто не знает. В этом мы все едины.
— А вот в моей жизни нет ничего, что бы меня радовало.
— Может, и так. Но у тебя все равно хорошо получается.
Готанда покачал головой.
— Разве те, у кого хорошо получается, плачутся в жилетку при каждой встрече? Разве они вываливают на тебя свои проблемы?
— Всякое бывает, — пожал я плечами. — Все-таки мы про людей говорим. А не про общие знаменатели.
* * *
В половине второго Готанда засобирался домой.
— Чего ты? Оставался бы уже, — сказал я. — Запасной футон[132] найдется, а утром я тебе еще и завтрак гарантирую.
— Да нет. — Он покачал головой. — Спасибо, конечно, за приглашение. Да у меня уж и хмель прошел… Пойду домой.
Он и правда больше не выглядел пьяным.
— Кстати, хотел тебя попросить. Немного странная просьба, конечно…
— Давай, какие проблемы?
— Извини за наглость, но… Ты не одолжишь мне «субару» на несколько дней? А я тебе «мазерати» взамен оставлю. Просто, понимаешь, слишком уж «мазерати» приметный, чтобы с женой втихомолку встречаться. Куда ни приедешь — всем сразу понятно, что это я…
— Забирай и катайся сколько влезет, — сказал я. — Считай, «субару» в твоем распоряжении. Я ведь сейчас не работаю, машина так сильно не нужна. Бери, конечно, мне все равно. Хотя, если честно, получать взамен такой шикарный автомобиль не хотелось бы. Сам подумай — стоянка у меня общая, без охраны, ночью шпана что угодно вытворить может. Да и за рулем всякое случается. Помну, поцарапаю такую красоту — век с тобой не расплачусь… Слишком большая ответственность.
— Да мне-то что? Все эти расходы — дело моей конторы. Страхование на что, по-твоему? Против любой царапины сразу страховка сработает. Не бери в голову. Захочется — можешь на ней хоть с пирса в море сигать. Серьезно! А я тогда взамен другую куплю. Как раз недавно один знакомый писатель-порнушник свой «феррари» предлагал…
— «Феррари»? — тупо повторил я.
— Я понимаю, — рассмеялся он. — Но лучше смирись. Тебе, конечно, трудно такое представить — но в том мире, где вращаюсь я, с хорошим вкусом не выживают. «Человек с хорошим вкусом» — все равно что «извращенец с дырой в кармане». Возможно, его будут жалеть. Но уважать — никогда.
В конце концов, он сел-таки в мою «субару» и уехал. Я переставил его «мазерати» к себе на стоянку. Очень чуткий и до ужаса агрессивный автомобиль. Мгновенная реакция, сверхмощный двигатель. Нажал на газ — и словно улетел на Луну.
— Ну, милый. Не стоит так напрягаться, — ласково приговаривал я, похлопывая по приборной доске. — Полегче, не торопись…
Но он будто не слышал. Как ни крути — автомобиль тоже видит, кто им управляет. Ну и подарочек, подумал я. «Мазерати»…
Глава 33
Утром я сходил на стоянку — проверить, как поживает «мазерати». С вечера в голове так и вертелось: не угнали бы среди ночи, не изувечили бы какие-нибудь вандалы. Но машина была в порядке.
Странное чувство — видеть «мазерати» там, где всегда парковалась «субару». Я сел за руль и попробовал успокоиться — не получалось. Все равно что, открыв глаза поутру, рядом в постели обнаруживаешь абсолютно незнакомую женщину. Очень красивую. Только это не успокаивает. Это напрягает. Кому как — но мне нужно время, чтобы к чему-то привыкнуть. Характер такой.
* * *
В итоге за весь день я так никуда и не съездил. В обед прогулялся пешком по городу, посмотрел кино, купил несколько книг. Вечером позвонил Готанда. Спасибо за вчера, сказал он. Было бы за что, ответил я.
— Слушай, насчет Гонолулу, — продолжал он. — Позвонил я в Организацию. Действительно, прямо отсюда можно заказать женщину на Гавайях. Ну просто весь мир для клиента! Точно билет в купе-люкс заказываешь: «вам курящую или некурящую?»…
— И не говори…
— Ну так вот. Спросил я про твою Джун. Дескать, один мой знакомый через вас заказывал, остался доволен и советует мне тоже попробовать. Южно-азиатская девочка, зовут Джун. Они попросили подождать — дескать, проверят. Сказали, что вообще-то этого не практикуют, но для меня постараются… Только не подумай, что я хвастаюсь, но обычно об этом даже спрашивать бесполезно. А для меня — проверили. Точно, была такая. Филиппинка. Но уже три месяца как нет. Больше у них не работает.
— То есть, как — «не работает»? — не понял я. — Уволилась? Или что-то еще?
— Эй, перестань. Станут они тебе до таких мелочей проверять! Это же шлюха: сегодня работает, завтра — поминай как звали. Что им, с собаками искать ее прикажешь? «Не работает» — и весь разговор. К сожалению.
— Три месяца?
— Именно так.
Как я ни пытался осмыслить, что все это значит, — разумного объяснения в голову не приходило. Сказав спасибо, я повесил трубку. И пошел гулять по городу.
Стало быть, три месяца назад Джун пропала. А две недели назад совершенно реально спала со мной. И даже оставила номер телефона. По которому никто не отзывается. Чудеса, да и только… Итак, шлюх теперь три. Кики, Мэй и Джун. Все трое исчезли. Одна убита, две — неизвестно где. Словно их в стену замуровали. Исчезновение каждой замыкается на меня. Между ними и мной — Хираку Макимура с Готандой…
Я зашел в кафе, сел за столик, достал ручку с блокнотом — и попытался вывести схему взаимосвязей между всеми, кто меня окружает. Схема вышла ужасно запутанной. Прямо как диспозиция боевых сил Европы накануне Первой мировой войны.
Наполовину с интересом, наполовину с усталостью я долго разглядывал эту схему — но ни одной мысли в голову, хоть убей, не пришло. Три сгинувших шлюхи, актер, служители разных муз, красотка-подросток и гостиничная служащая с душой не на месте… Как ни смотри — нормальной дружбы в такой компании ожидать трудновато. Точно в детективе Агаты Кристи. «Я понял. Убийца — сам инспектор», — произносишь вслух, но никто не смеется. Слишком плоская шутка.
В итоге пришлось признать: больше никаких связей я проследить не могу. Сколько за ниточки ни тяни — все лишь запутывается еще безнадежнее. Цельной картины не выстраивается, хоть убей. Сперва была только цепочка Кики — Мэй — Готанда. Потом добавилась линия Хираку Макимура — Джун. А теперь, выходит, еще и Кики с Джун как-то связаны. Обе оставили мне один и тот же номер телефона. И все опять перевернулось с ног на голову.
— Да, дорогой Ватсон! Задачка не из легких, — сказал я пепельнице на столике. И, понятное дело, в ответ ничего не услышал. Умная пепельница предпочитала не влезать во всю эту кашу. Пепельница, кофейная чашка, сахарница, чек — все слишком умны и делают вид, что не слышат. Дурак здесь один только я. Вечно вляпаюсь в какую-нибудь передрягу. Вечно побитый жизнью и усталый. В чудный весенний вечер даже на свидание некого пригласить…
Я вернулся домой и попробовал дозвониться до Юмиёси-сан — но ее уже не было на работе. Сегодня решила уйти пораньше, сказали мне. Пошла, небось, в свой бассейн учиться плаванию. Как всегда, я тут же приревновал ее к бассейну. К обаятельному (точь-в-точь Готанда) инструктору, который берет ее за руку и нежным голосом объясняет, как грести в кроле. И я проклял все бассейны на свете, от Саппоро до Каира, — из-за нее одной… Боже, как всё дерьмово-то, подумал я.
— Всё — дерьмо. Дерьмо высшей пробы. Засохшее дерьмо. Просто блевать тянет… — произнес я, подражая Готанде. Как ни удивительно, и правда полегчало, — хоть я на это и не надеялся. Пожалуй, Готанде стоило бы стать проповедником. Так и начинать свои проповеди по утрам и вечерам: «Весь мир — дерьмо. Засохшее дерьмо высшей пробы. Взблюём же, дети мои!..» Наверняка собрал бы немалую паству.
И все-таки, несмотря ни на что — я безумно скучал по Юмиёси-сан. По ее чуть сбивчивой речи, беспокойным движениям. Мне нравилось вспоминать, как деловито она поправляла пальчиком очки на носу, с каким серьезным видом проскальзывала ко мне в номер, снимала жакетик и садилась рядом. От одних воспоминаний об этом на душе теплело. Я чувствовал в ней какую-то внутреннюю прямоту, и это очень притягивало меня. Интересно, могло бы у нас с нею, в принципе, что-нибудь получиться?
Она: работает за любимой конторкой в отеле, два-три раза в неделю ходит в бассейн — и, похоже, жизнью вполне довольна. Он: разгребает текстовые сугробы, любит «субару» и старые пластинки, хорошо готовит — и, похоже, крайне мало чему в жизни действительно рад. Такая вот парочка. Может, и получилось бы, а может, и нет. Данных недостаточно. Ответ невозможен.
А если мы будем вместе — неужели я действительно когда-нибудь сделаю ей больно? Как пророчила при разводе жена — я обязательно сделаю больно любой женщине, которая со мной свяжется. Потому что у меня такой характер. Потому что я всегда думаю только о себе, а других любить не способен. Неужели она права?
И все-таки — при мысли о Юмиёси-сан мне захотелось немедленно сесть в самолет и улететь к ней в Саппоро. Обнять ее покрепче и признаться: черт с ней, с нехваткой данных, я все равно тебя люблю. Но как раз этого делать нельзя. Сначала я должен распутать все, что уже перепутано. Невозможно начать новое, разобравшись со старым лишь наполовину. Иначе старая недоделанность перекинется и на новое. И куда б я потом ни двигался, сколько бы ни старался — все, что я буду делать дальше, затопят сумерки незавершенности. А это совсем не та жизнь, которой мне в итоге хотелось бы жить.
Проблема — в Кики. Да, всё замыкается на ней. Самыми разными способами она пытается выйти со мной на связь. Где бы я ни был — от кинотеатров Саппоро до пригородов Гонолулу — она, словно тень, все время мелькает у меня на пути. И пытается передать мне какое-то послание. Это ясно как день. Вот только послание слишком сложное, и я не могу его разобрать. Кики! О чем ты просишь меня?
Что я должен делать?..
Впрочем, как раз это я понимал.
В любом случае я должен ждать. Так было всегда. Когда запутаешься, как рыба в сетях, главное — не делать резких движений. Замри на какое-то время — и что-нибудь произойдет. Обязательно начнет происходить. Вглядись в мутный полумрак пристальней — и жди, пока там что-нибудь не зашевелится. Знаю по собственному опыту. Что-нибудь обязательно начнет шевелиться. Если тебе это нужно — оно обязательно зашевелится.
Ладно, сказал я себе. Подождем.
* * *
Несколько дней подряд мы с Готандой встречались — то выпивали дома, то где-нибудь ужинали. Постепенно эти встречи вошли у меня в привычку. И всякий раз он извинялся, что никак не вернет мою «субару». Не волнуйся, какие проблемы, отмахивался я.
— Как тебе «мазерати»? Еще не сплавил в море? — спросил он однажды.
— Да все до моря никак не доеду, — ответил я.
Мы сидели за стойкой бара и пили джин-тоник. Причем он набирался немного быстрее меня.
— На самом деле, было бы здорово его в море выкинуть! — сказал он, не отнимая стакана от губ.
— На душе, конечно, полегчало бы, — согласился я. — Только все равно после «мазерати» будет «феррари».
— А мы бы и «феррари» туда отправили.
— А после «феррари» что?
— Хороший вопрос… Но если каждую в море сбрасывать, страховая компания когда-нибудь тревогу забьет. Это уж обязательно.
— Да черт с ней, со страховой компанией! Давай мыслить масштабнее. Все-таки это наша с тобой пьяная фантазия, а не какое-нибудь малобюджетное кино, в котором ты снимаешься. У фантазий бюджета не бывает. Забудь свои комплексы среднего класса. Чего на мелочь размениваться? Шиковать — так на всю катушку. «Ламборгини», «порш», «ягуар» — да все что угодно! Появилась — выкинул в море, и так без конца. Стесняться нечего. Море большое. Выкидывай в него машины хоть тысячами — все проглотит и через край не перельется. Включи воображение, мужик!
Он рассмеялся:
— Поговоришь с тобой — просто гора с плеч…
— Так и у меня тоже. Машина-то не моя, да и фантазия чужая, — пожал я плечами. — Как у вас, кстати, с женой — все хорошо?
Он отпил джина с тоником и кивнул. За окном шелестел дождь, в баре было пустынно. Кроме нас двоих — никого. Бармен от нечего делать протирал бутылки с сакэ.
— У нас все отлично, — тихо сказал Готанда. И скривил губы в улыбке. — У нас любовь. Любовь, испытанная разводом, и ставшая от этого только сильнее. Романтично, а?
— До ужаса романтично. Сейчас в обморок упаду.
Он легонько хихикнул.
— И тем не менее, это правда, — очень искренне сказал он.
— Не сомневаюсь, — ответил я.
* * *
Примерно так мы и разговаривали при каждой встрече. С шутками-прибаутками — об очень серьезных вещах. Настолько серьезных, что не шутить то и дело было бы невыносимо. Пускай большинство этих шуток особым юмором не блистало — нам было все равно. Были бы шутки, а какие — неважно. Шутки ради шуток. Словно мы заранее договорились нести околесицу. Зная, насколько всё на самом деле серьезно. Нам обоим по тридцать четыре — очень тяжелый возраст, в каком-то смысле еще тяжелее, чем тридцать три. Когда начинаешь на собственной шкуре испытывать, что значит «годы возьмут своё». Когда в твоей жизни начинается осень, за которую так важно подготовиться к зиме. И прежде всего — понять, что для этого нужно. Формулировка Готанды была предельно проста:
— Любовь, — сказал он. — Все, что мне нужно — это любовь.
— Очень трогательно! — ответил я. Хотя, что говорить, сам нуждался в этом не меньше.
Готанда ненадолго умолк. Он сидел и молча размышлял о любви. Я задумался о том же. Вспомнил Юмиёси-сан. Столик в баре, за которым она выпила то ли пять, то ли шесть «Блади Мэри». Вот как. Стало быть, она любит «Блади Мэри»…
— Я в жизни столько баб перетрахал — видеть их уже не могу, — продолжал Готанда чуть погодя. — И постельными радостями сыт по горло. Трахни хоть десять баб, хоть пятьдесят — разницы-то никакой! Те же действия, те же реакции… А мне нужна любовь. Вот — хочешь, открою страшную тайну? Я не хочу трахаться ни с кем, кроме своей жены!
Я щелкнул пальцами от восторга.
— Высший класс! Святые слова. Гром среди ясного неба. Срочно созывай пресс-конференцию. И официально заявляй на весь белый свет: «Не желаю трахаться ни с кем, кроме жены!» Всех до слез прошибет, могу спорить. А премьер-министр, наверное, даст тебе медаль.
— Бери круче. Тут уже Нобелевской премией мира попахивает. Сам подумай — перед лицом всего человечества заявить: «Хочу трахать только свою жену!» Разве обычным людям такое под силу?
— Вот только «нобелевку» во фраке получают… У тебя есть фрак?
— Куплю, какие проблемы! Все равно на расходы спишется.
— Колоссально. Как Божье Откровение, честное слово…
— На церемонии вручения так и начну свою речь перед шведским королем, — продолжал Готанда. — «Уважаемые господа! Отныне я не желаю трахать никого, кроме своей жены!» Буря оваций. Тучи в небе расходятся. Солнце заливает лучами Швецию.
— Льдины во фьордах тают. Викинги падают ниц. Слышится пение русалок, — закончил я.
— Катарсис…
Мы опять помолчали, задумавшись каждый о своей любви. Обоим явно было о чем подумать. Я думал о том, что прежде чем звать Юмиёси-сан в гости, нужно обязательно закупить водки, томатного сока, лимонов и соуса «Ли-энд-Перринз»…
— Хотя не исключаю, что никакой премии ты не получишь, — добавил я. — Возможно, все просто примут тебя за извращенца.
Он задумался над моими словами секунд на десять. И несколько раз кивнул.
— А что — очень может быть! Ведь моё заявление — булыжник в огород сексуальной революции. Меня растерзает толпа возбужденных маньяков. И я стану мучеником за веру в моногамию.
— Ты будешь первой телезвездой, погибшей за веру!
— С другой стороны, если я погибну — то уже никогда не трахну свою жену…
— Логично, — согласился я.
И мы снова замолчали над своими стаканами.
Так мы вели наши серьезные разговоры. Хотя окажись рядом другие посетители — наверняка решили бы, что мы валяем дурака. Нам же, напротив, было не до шуток.
В свободное от съемок время он звонил мне домой. Мы договаривались, в каком ресторане ужинаем, или сразу ехали к нему. И так день за днем. Я решительно поставил крест на работе. Просто стало до лампочки. Мир продолжал спокойно вертеться и без меня. А я замер — и ждал, пока что-нибудь произойдет.
Я отослал Хираку Макимуре деньги, оставшиеся от поездки, и чеки за все, что потратил. Помощник-Пятница тут же перезвонил и предложил мне оставить побольше.
— Макимура-сэнсэй просил передать, что иначе ему будет неловко, — сказал он. — Да и у меня, если честно, только хлопот прибавится. Доверьтесь мне, я все оформлю как нужно. Вас это никак не обременит.
Препираться с ним было так неохота, что я просто ответил: «Ладно. Делайте как вам удобнее — только, прошу вас, поскорее». На следующий же день мне прислали банковский чек на триста тысяч иен[133] от Хираку Макимуры. В конверте я нашел расписку о получении денег «в качестве оплаты за сбор и обработку информации». Я расписался, поставил печать[134] и отослал бумагу обратно. Ладно. Все равно ведь спишут на представительские расходы. Как трогательно, черт бы их всех побрал…
Чек на триста тысяч иен я поместил в рамку и поставил на рабочем столе.
* * *
Началась и вскоре закончилась «золотая неделя»[135].
Несколько раз я поговорил с Юмиёси-сан по телефону.
Сколько нам разговаривать — всегда решала она. Иногда мы беседовали долго, а иногда она обрывала диалог, ссылаясь на занятость. Бывало и так, что она вообще ничего не отвечала — и через полминуты просто бросала трубку. Но худо ли бедно, какое-то общение получалось. Обмен недостающими данными происходил. И однажды она сообщила мне номер своего домашнего телефона. Прогресс просто налицо.
По-прежнему дважды в неделю она ходила в бассейн. Каждый раз, когда она заводила разговор о бассейне, мое сердце вздрагивало и трепетало, как у невинного старшеклассника. Меня так и подмывало спросить про ее инструктора по плаванию. Что за тип, сколько лет, симпатичный ли, не слишком ли с нею ласков и так далее. Но спросить как следует не получалось. Я слишком боялся показать ей, что ревную. Слишком боялся услышать в ответ: «Эй! Ты что, ревнуешь меня к бассейну? Терпеть не могу таких типов! Тот, кто способен ревновать меня к таким глупостям — не мужчина, а тряпка. Ты все понял? Тряпка! Больше видеть тебя не желаю!»
Поэтому я держал рот на замке и о бассейне не спрашивал. И чем дольше не спрашивал, тем громадней и безобразнее становилась Химера Бассейна в моей душе. Вот заканчиваются занятия, инструктор по плаванию отпускает всех, кроме Юмиёси-сан, и проводит с ней индивидуальные занятия. Инструктор, разумеется, вылитый Готанда. Поддерживает ее ладонями за живот и за грудь и объясняет, как правильно загребать в кроле. Его пальцы уже поглаживают ее соски, проскальзывают к ней в пах. «Не обращайте внимания…» — шепчет он ей.
— Не обращайте внимания, — повторяет он. — Все равно я не хочу спать ни с кем, кроме своей жены.
Он ласкает ее ладонью свой твердеющий член, и тот разбухает под ее пальцами прямо в воде. Юмиёси-сан в трансе закрывает глаза.
Читать бесплатно другие книги:
