Плацдарм непокоренных Сушинский Богдан

40

Первый снаряд, перелетевший с того берега, упал за гребнем гряды, метрах в семидесяти, но осколки его, вместе с осколками камней, градом отшумели рядом с Беркутом и его бойцами. Второй артиллеристы положили чуть ближе к кончику косы. И сразу же, не тратя больше снарядов на пристреливание, ударили, очевидно, всем дивизионом.

Это был залп, способный очистить от врага половину плато, залп, после которого можно было отчаянно цепляться за этот берег, за косу. Однако бой все еще шел на том берегу. И ни один солдат — ни свой, ни вражеский — на лед пока не ступил. По крайней мере бойцы гарнизона не видели его.

Три выпущенные Беркутом ракеты взвились в небо одна за другой и догорели над плавнями, почти над тем местом, где под их светом угадывались руины охотничьего домика. После них дивизион дал еще два залпа, которые они вынуждены были переждать, прижавшись друг к другу в тесной ложбине.

Но эти залпы уже ничего не меняли. Немецких солдат на плато было немного. Основную массу их командование временно рассредоточило за пределами возвышенности, считая, что с остатками гарнизона каменоломен покончено и нечего зря терять людей под обстрелом русской артиллерии. Капитан был уверен: подкрепление они подбросят сюда в последние минуты, когда станет ясно, что русские прорвутся к этому берегу.

Взяв у Хомутова один из трофейных автоматов и рассовав по карманам рожки с патронами, он повел свою группу в плавни, к руинам охотничьего домика, к тому месту, которое было определено в качестве плацдарма. Уже спустившись с плато, Беркут отметил про себя: ни один снаряд на плавни не упал. А ведь где-то там, на островках и, возможно, возле руин, немцы конечно же оставили заслоны.

К первому такому заслону они вышли с тыла. Очевидно, гитлеровцы приняли их за полицаев или власовцев. Один из них, сидевший чуть в стороне, за перевернутым баркасом, поднялся навстречу бегущему первым Звонарю, и тот с хода сбил его с ног. Двое других приткнулись у подножия невысокой, похожей на свернутый парус, скалы. Услышав шум, они разом выскочили из-за своего укрытия.

— Не стрелять! — успел крикнуть Беркут по-немецки. И мгновений, которые капитан выкроил себе этим предупреждением, хватило, чтобы скосить одного из них. Но другой успел дать такую же короткую очередь, и Андрей услышал, как чуть позади него яростно вскрикнул от боли Хомутов. Вторая очередь прошла над головой Беркута, когда он был уже буквально в трех шагах от немца. Так, не разгибаясь, он и врезался штыком в промерзшее сукно шинели.

— Лейтенант, к скале!

— Понял!

Перебегая по исполосованному космами камыша льду на соседний островок, Беркут успел заметить, что лейтенант и Калина, подхватив под руки Хомутова, потянули его к этой парусоподобной скале, обложенной со стороны берега мешками с песком, так что образовался своеобразный дот.

«Туда бы еще пару бойцов, — подумал он. — Вот только где их взять? Зато у Кремнева пулемет. И две колодки с патронами… И Калина — со своим снайперским умением».

— Не стрелять! — вновь крикнул он по-немецки, когда, охватывая с двух сторон поросший ивняком островок, Звонарь и Кобзач начали подходить к домику со снесенной крышей. — Мы из полиции!

То ли пулеметчик не расслышал его, то ли разгадал эту нехитрую хитрость, но пулеметная очередь выкосила густой куст ивняка прямо у ног капитана. Он метнулся в сторону, залег за ствол старой ивы и уже оттуда повел прицельный огонь по окну и двери, в которой был пристроен пулемет. В то же время Звонарь, пригибаясь и отталкиваясь левой рукой, то ли бежал, то ли передвигался на четвереньках, и, прикрытый стеной кустарника и камыша, уходил все дальше и дальше вправо, пытаясь подобраться к пулемету.

«А ведь храбрый, черт! — заметил про себя Беркут. — Хотя с виду — всего лишь неприметный солдатик-строевичок…»

Пули вспороли тонкий лед на недавно затянувшейся полынье, и Андрея окатило черной леденистой жижей.

«Это еще не самое худшее, — мрачно успокоил он себя, вытирая лицо грязной рукой и чувствуя, что и рот наполнен этой зловонной, настоянной на болоте жидкостью. — Куда хуже, что на берегу, на косогоре, тоже ожили и засуетились».

Теперь он оказался под перекрестным огнем двух пулеметов. Пора было уходить из-под него, но тот, что засел в двери домика, намертво вцепился в капитана. Бывает же такое, что пулеметчика буквально заклинивает на одном человеке, и он, забыв о том, что обязан видеть все поле боя, «вгрызается» в него до тех пор, пока не «выковыряет» или пока не «выковыряют» его самого.

Беркут знал недостаток множества даже очень храбрых солдат: они не видят поля боя. Их не приучили к этому. Но самое удивительное, что точно так же не видят его, загипнотизированные «псалмопением смерти», многие офицеры.

Взрыв гранаты. Взлетающие в воздух остатки развороченной крыши. Треск разнесенных простенков. Облако пыли.

— Мальчевский… громовержец, — мрачно пробормотал Андрей. — А ведь наверняка можно было бы обойтись без гранаты. Тогда бы не угробил пулемет, который нам еще очень пригодился бы.

Перекувыркнувшись через левое плечо, Беркут преодолел выстриженный пулеметчиком островок камыша и метнулся к домику. Из рассеивающегося султана пыли и снежной крошки выкатились сцепившиеся в рукопашной схватке Звонарь и рослый, в изорванной шинели, немец. — Мальчевский! — окликнул капитан, приседая под развороченной оконницей.

— Здесь я! — донеслось то ли из-за домика, то ли изнутри его. — Блаженствую под стенами Лувра.

— Следи в оба! Не вспори меня!

— Вспороть любимого командира — это я за милую душу!

«Вот мерзавец!», — ухмыльнулся Андрей.

Рывком поднявшись, он прощупал пулями пространство за окном, пронесся до двери и, отбив ногой ствол пулемета, в упор выстрелил в медленно приподнимающегося гитлеровца. Лишь после этого, поскользнувшись на заиндевевшем каменном крылечке, бросился в ноги повернувшемуся к нему спиной немцу, с которым схватился Звонарь.

— Не трожь! — неожиданно прохрипел тот, пиная сапогом уже сбитого с ног унтер-офицера. — Не трожь, бога мать! Я сам его!

— Не время устраивать гладиаторские бои!

Вцепившись в ремень немца, Беркут подтянулся поближе к его туловищу и выхватил из-за голенища нож.

— Не замай, Христа Бога! — вдруг осатанело отбил его руку Звонарь.

Но все же Беркут сумел дотянуться до уже вставшего на четвереньки немца и, вывернувшись из-под заваливающейся на него огромной туши, почти на ощупь отыскал свой автомат. То, что в проеме двери показался именно Мальчевский, он понял только тогда, когда выпущенный им последний остававшийся в магазине патрон отметился в камне чуть выше головы младшего сержанта.

— Кончай воевать, капитан, — на удивление спокойно охладил его Мальчевский. — Остальные трое готовы.

— Значит, плацдарм мы все же очистили, и считай, что закрепились на нем.

— Мы то здесь закрепились, — иронично хмыкнул Мальчевский, но беда в том, что наши поперли немцев с правого берега, — объяснил Мальчевский, подавая Андрею руку и помогая встать на ноги. — Вон, до сотни их сунет сюда.

— До сотни — это многовато.

— И я уверен, что мы так не договаривались. Но выбор у нас небольшой: не фрицы, так наши сгоряча пришьют.

Но, вместо того, чтобы тут же выбрать позицию и приготовиться к бою, они еще какое-то время безмолвно, очумело наблюдали, как, широко расставив ноги, Звонарь все рубил и рубил тыльняком немецкого автомата извивавшееся, никак не поддающееся смертному успокоению мощное тело вражеского пулеметчика. И, казалось, никакая сила не способна была оторвать солдата от этого страшного занятия, никакое слово, никакая пуля не в состоянии были умерить его слепую ярость.

«Жизнь есть жестокое милосердие Божье!» — уже в который раз вспомнилась Громову-Беркуту поразившая его когда-то надпись на сельском распятии. Очень некстати вспомнилась…

41

— Не вовремя тебя, служивый, ох, не вовремя! — приговаривал Мальчевский, помогая Беркуту перевязывать Звонаря.

Даже получив в плечо пулю от засевшего на склоне долины снайпера, Звонарь еще дважды опустил оружие на тело напавшего на него унтер-офицера, и лишь тогда, все еще не выпуская из рук автоматической «секиры», осел на колени рядом со своей жертвой и, опираясь руками на ствол «шмайссера», яростно, словно обреченный зверь, зарычал:

— Я знал, — хрипел он, — знал, что случится это именно здесь! Они гнали меня на смерть. Полгода загоняли меня под эту пулю. А она здесь… Как же она меня, скотина, нашла?!

Еще две пули щелкнули рядом с ним. Но ветки деревьев мешали снайперу вести прицельный огонь.

Опомнившись, Беркут и Мальчевский сумели затащить Звонаря в домик и уложить на сохранившуюся железную кровать с иссеченным осколками матрацем. Пуля ударила Звонаря в плечо и, очевидно, раздробила лопатку. Однако осматривать рану уже некогда. Да и не было особого смысла.

Бинтом, изъятым в убитого немца, капитан наспех перевязывал раненого прямо по окровавленной гимнастерке.

— Как думаете, товарищ капитан, выживу? — тихо спросил Звонарь. А ведь Беркуту показалось, что до этого боец на несколько минут потерял сознание. Слишком уж терпеливо и безмолвно сносил бесцеремонное ворочание, которому они подвергали налитое огнем тело.

— А черт тебя знает, служивый! — ответил за командира Мальчевский. — Может, и выживешь, если подыхать не захочется.

— Черта два — подыхать, — в тон ему ответил Звонарь. — Зачем мне… подыхать? Мне бы в санбат. Нет уж, чтобы теперь — и вдруг подыхать!

— Ага, в санбат… — иронично «поддержал» его Мальчевский. — Погоди, сейчас врачей кликну.

— Не трави душу. Лучше дай две гранаты. Вон, ящик в углу с гранатами. Дайте одну — и положите меня за домик. Там я вас с тыла прикрою.

— Три гранаты не пожалею. Только не дрыгайся. Дай тебя, доходягу, спокойно перевязать. Немчура, вон, уже на льду. Наши их прямо на нас прут. Гад буду, затопчут.

Мальчевский связал концы бинта и вопросительно посмотрел на Беркута. Уткнувшись затылком в стену, раненый дрожал от холода и матерился. Капитан, как мог, укутывал его шинелью.

— Положить его надо, потому что не усидит, — подсказал Мальчевский.

— На грудь, на спину? Как лучше, Звонарь?

— А кто его… знает. Только, слышь, капитан, никакой я не Звонарь.

— Не понял?

— Не Звонарь я. Кожухов… фамилия моя.

— Кожухов так Кожухов. Красноармеец Кожухов, значит, — успокаивающе уточнил Беркут. — Я-то слышал: все тебя Звонарем кличут, потому и… Так что извини. Да ты, по-моему, и сам так представлялся… Сержант, глянь, где немцы.

Мальчевский выскочил в соседнюю комнату и по бревнам обвалившейся части потолка ловко вскарабкался на стену.

— Орда у стен крепости, великий князь! Часть фрицев еще цепляется за тот берег, остальные отстреливаются, лежа на льду, — доложил оттуда. — Здесь, на склоне, тоже бой. На старшину и его ребят поперли. Засекли их.

— Рановато, черт!

— Ты не понял, капитан, — упорно обращаясь к Беркуту на «ты», вновь заговорил Звонарь. — Это не просто кличка. — Говорить ему становилось все труднее. Слова он выдыхал вместе со стоном и болью. — Не просто. Я… это… словом, штрафник.

— Что значит «штрафник»?

— А то и значит, что из штрафного батальона. Он здесь недалеко, чуть левее Каменоречья, оборону держал.

— Штрафник, говоришь? — рассеянно переспросил капитан. — Ну, штрафник так штрафник. Тоже солдат. А воевал ты здесь прекрасно, мы с Мальчевским и лейтенантом Кремневым письменно это подтвердим.

— А коль с ранением подфартило, то считай, что искупил, — бросил сверху Мальчевский. — Кровью. Теперь — такой же вольный стрелок, как и мы с капитаном.

— Да бежал я из батальона… — не реагировал на его слова Звонарь. Андрей все еще не мог свыкнуться с его настоящей фамилией. — Как раз той ночью, когда вы прибыли сюда…

— Дезертировал из штрафного?! — удивленно переспросил капитан, и лишь теперь, возможно, впервые за все время знакомства с этим человеком, внимательно присмотрелся к его лицу. Да только что он мог вычитать на этом заросшем, грязном, искаженном болью лице солдата, истекающего кровью на поле боя?

— Может, мне лучше рвануть к Кобзачу, а, командир? Сомнут ведь ребят, — не обращал Мальчевский внимания на исповедь Звонаря.

— Не думаю. В крайнем случае уйдут в каменоломни. Мы должны быть здесь. Нужно помочь нашим зацепиться за этот берег, — резко ответил Беркут.

— Здесь так здесь. Я ж не дезертирую, как этот дураша. Какого ж ты черта к нам попер? — спросил он уже Звонаря. — Драпал бы к немцам, или куда-нибудь подальше, за реку, в тыл…

— В плавнях прятался. А потом проведал, что на косе каменоломни, — тихо объяснил раненый капитану. — Думал, пересижу.

— И за что же тебя в штрафники? — спросил Мальчевский.

— Из сибирских лагерей, искупать кровью.

— А в лагерях почему оказался?

— Хлеб из села увозили. Перед войной. В тридцать третьем, перед голодом великим. Подчистую подметали. А я комсоргом был. Против выступил. Голодухи боялся, потому и против. Приехали в село за хлебом, а я хлопцев своих собрал, обоз в село не впустили. И письмо. В Москву, самому… Нельзя, мол, так, чтобы подчистую, до зернышка. Чтобы хлебопашец на своей земле, при урожае, с голода…

— Тебя, конечно, в контру…

— Потом, уже в лагере, узнал от земляка, что почти все село наше вымерло от голода. Весь мой род, до последнего человека. Это ж пятнадцать семей! Как меня не расстреляли, до сих пор не пойму. А в начале сорок второго — добровольцем попросился. Долго не брали, но потом — в штрафной. А мне что: в штрафной, так в штрафной.

— Почему же теперь дезертировал?

— Почему? — он помолчал. — Дай пить. — Беркут приподнял его голову и, поглядывая на Мальчевского, какие там у него вести, напоил из фляги. — Не мог я воевать. Ни за фашистов, ни за этих, которые всех нас голодом… Которые нас голодом, лагерями и зверством…

— Ну об этом мы пока помолчим, — предложил Мальчевский. — Особенно сейчас. С этим когда-нибудь попозже разбираться будут, и уже, очевидно, после нас.

— Что ж после нас, что после нас?! А мы то на что? Не знаешь ты, младсерж Мальчевский, что там, в сибирских лагерях, творится. Да разве только ты?! Наверное, никто и никогда не узнает этого.

— Поняли мы все, Кожухов, поняли, — ворвался в их диалог Беркут. — Полежи пока молча. Лишь бы выбраться отсюда. И считай, что ниоткуда ты не дезертировал. Просто отстал от своих и прибился к нам. Тут все такие, прибившиеся. А дрался, как полагается. Даже странно, что так отчаянно дрался.

— Так ведь… увидел, что вас тут горстка. Да что там, я ведь и сам порой не могу понять себя. Закрутила меня жизнь на семь узлов. А мне бы на село свое взглянуть, пусть даже вымершее. На долину… Хата у нас под лесом… стояла.

— Ты еще увидишь ее, — как можно тверже сказал Беркут. — Обязательно увидишь. А пока молчи, береги силы. Скоро подойдут наши, и совершенно иная жизнь у нас с тобой пойдет, совершенно иная.

42

Теперь уже ясно было, что в штабе дивизии решили прорвать оборону немцев именно здесь, в районе плавней.

Там, напротив косы, германцы еще держались в разбросанной между крутыми оврагами деревушке, и не чувствовалось, чтобы бой становился ожесточеннее. А здесь, после сильного артналета на берег, в прорыв пошло не меньше батальона. На том берегу красноармейцы не закреплялись, преследовали немцев уже по льду, по всему участку.

И все было бы славно. Однако теперь появилась опасность, что в плавни спустятся немцы с этого, левого, берега. Да и стрелять отсюда, из руин, по тем, что на льду, было делом бессмысленным: пойди разберись, где свой, где чужой.

— Сержант, хватай колодки. Переносим пулемет вон на ту высотку, что левее, поближе к реке, как раз напротив руин.

— Затопчут нас, командир, — упал Мальчевский рядом с Беркутом через несколько минут. В руках у него было по колодке пулеметных лент. — Лучше отойдем к группе лейтенанта Кремнева.

— Лейтенант — само собой, но главное — плацдарм. Хоть небольшой. Дать нашим зацепиться. Иначе на кой черт нужно было все это ползание под землей?

— Ну, отцы-командиры, погубите вы нас сегодня. И себя тоже, — пророчествовал Мальчевский. — А не хочется подыхать, не ко времени как-то. Если успею, подброшу вам еще пару гранат.

Позиция ему досталась удачная, — Беркут понял это сразу. С болотистой высотки открывался почти весь речной затон.

К тому же теперь они с лейтенантом могли поддерживать друг друга огнем. Где-то между ними должен будет пристроиться со своим автоматом и Мальчевский. Правда, то, что немцы очень скоро обойдут его слева, Андрей тоже понимал. Но минут десять все же продержится. Этого должно хватить.

Когда сержант уложил рядом с ним еще четыре гранаты, Беркут уже отсекал от берега первые группки немцев. То же самое делал и Кремнев.

Не понимая, что происходит, гитлеровцы перли прямо на их пулеметы, кричали: «Свои! Не стреляйте! Прекратить огонь!». И под этим же огнем падали.

— Я все еще жив, командир! — напомнил о себе младший сержант, устраиваясь на соседнем островке, в зарослях камыша. — Если что, свистни!

Наконец немцы поняли, что перекрестный пулеметный огонь — это не ошибка «своих» пулеметчиков. Одни уходили влево и исчезали в камышах, другие залегли прямо у бровки берега, находясь под огнем пулеметов и медленно надвигающихся русских. Но капитану уже несколько раз приходилось разворачивать свой пулемет, отстреливаясь от гитлеровцев, которые постепенно просачивались в плавни с крутизны речной долины. Да и невидимая отсюда батарея немцев ударила по этому участку плавней заградительным огнем, предпочитая сражать и своих, лишь бы не дать зацепиться противнику.

Развернувшись в очередной раз, чтобы отсечь группу немцев, подступающих к домику, капитан услышал, как в развалинах прогрохотал взрыв.

— Ты что, оставил Звонарю гранаты?! — спросил он Мальчевского.

— Две. Это он рванул!

«Вот тебе и дезертир, — подумалось Беркуту, — доброволец из сибирских лагерей!». А вслух произнес:

— Поспешил он, явно поспешил.

— Кстати, он еще и покаяться перед тобой не успел, капитан.

— Почему вдруг передо мной?

— Помнишь того кладовщика, «особо доверенного»? Так вот, Звонарь его сам подстрелил, чем и тебя самого, и учительницу твою спасал.

— Чепуха. Кладовщик погиб в бою.

— Этот трус — в бою?!

— Мне это хорошо известно: в бою он погиб, понял, Мальчевский? Оговорил себя Звонарь — только и всего.

Мальчевский помолчал, осмысливая сказанное, а потом вдруг сразу же согласился:

— И я о том же, что в бою, смертью храбрых. На каждом собрании… — со спокойной совестью подтвердил Сергей. — В бреду чего не скажешь.

Упавший неподалеку снаряд на какое-то мгновение оглушил Беркута и засыпал целой лавиной жидковатой, болотистой земли. Не обращая на это внимания, Андрей снова взялся за пулемет, но успел выпустить лишь две-три короткие очереди. Следующий взрыв, возникший впереди, опрокинул его вместе с пулеметом и снес в перемешанную со снегом болотистую кашицу низины.

Все еще не теряя самообладания, Беркут снова взобрался на свою позицию, поднял пулемет и вдруг увидел, что ствол его жестоко искорежен осколками.

— А-а, проклятье! — взбешенно потряс капитан пулеметом, отшвырнул его в сторону и, схватив по гранате в каждую руку, кубарем скатился по правому склону.

Он еще успел швырнуть в заросли одну из гранат. Но следующий, немного замешкавшийся, снаряд рванул почти в центре высотки, похоронив Андрея вместе с зажатой в руке второй гранатой.

43

…Беркут приходил в себя медленно, словно выплывал из речной глубины. Потом, уже в полубреду-полусознании, долго выбарахтывался из болота, и чудилось ему, что он бредет бесконечной заснеженной трясиной, которая все глубже и глубже засасывает его.

Какое-то время он обреченно смирялся с этим, но, когда ощутил, что тело его вот-вот должно уйти в бездну, в последнем, отчаянном рывке бросился на какую-то кочку, ухватился за нее руками и с величайшим трудом попытался подняться, вырваться из ледяных объятий трясины.

Однако вырваться было не так-то просто. Попытки следовали одна за другой, и после каждой из них Андрей все явственнее ощущал, что силы окончательно оставляют его.

Но лишь когда понял, что их не осталось даже на такую, вот, жалкую, очередную попытку, — закричал. Отчаянно, безысходно, что-то нечленораздельно-страшное.

— Товарищ майор, тут кто-то вроде бы живой! — несмело остановился возле барахтающейся кучи грязи молоденький робкий связист, который боялся не столько смерти, сколько — нарушить приказ комбата ни на метр не отставать от него.

— Видно, фриц ожил, — повел комбат стволом пистолета в его сторону. Однако выстрелить в медленно распрямляющееся, потерявшее человеческий облик существо не решился. К тому же и связистик вдруг прозрел:

— Кричал-то, кажется, по-нашему!

— Если «по-нашему», то матерился бы, — возразил умудренный жизнью майор. Рано созревший для майорской звезды, он был всего лишь годика на три старше своего связиста. — Ну да черт с ним, задние подберут и разберутся. Вперед, Гордиенко, не отставать!

Комбат торопился. Его батальон уже дрался в окопах на гребне долины, а на пятки наступали бойцы второго эшелона, который должен был повести с этого плацдарма атаку на плато.

— Но это, кажись, точно наш! — отпрянул связист от все еще не распрямившегося, почти двухметрового роста болотного существа, у которого уже едва заметно вырисовывалось нечто похожее на человеческое лицо.

Но еще больше он испугался, когда это существо вдруг шагнуло наперерез пытавшемуся обойти его комбату.

— Товарищ генерал, мы продержались. Мы, как приказано было: до последнего солдата, — тяжело выдавил из себя этот человек, падая к ногам вконец перепуганного парнишки-связиста.

— А ведь точно, — уставился на него майор. — Бредит вроде бы по-русски.

— Мы, как приказано… Это я, капитан Беркут, — последнее, что услышал комбат. Однако фамилия эта ни о чем ему не говорила. Капитана с такой фамилией в их полку не было, это он знал точно.

— Ладно, Гордиенко, ладно! — вновь поторопил он связиста, размахивая пистолетом с такой решительностью, словно не одного-единственного солдатика подгонял, а вновь пытался поднять в атаку целый батальон. — Крикни задним, что, мол, свой, и вперед! Только вперед!

Могилев-Подольский — Коктебель — Одесса