Плацдарм непокоренных Сушинский Богдан

9

К одиннадцати вечера в светлице дома Брылы перед Беркутом предстали лейтенант Кремнев, сержант-разведчик Исмаилов, а также Мальчевский, Сябрух и Калина Войтич. Ни слова не говоря им, капитан подождал еще немного, и лишь когда в комнату ввалился запыхавшийся лейтенант Глодов, прошелся перед этим небольшим строем.

— Судя по всему, немцы готовят атаку на нас с правого берега, по льду. Бойцы, засевшие на косе, в руинах, которые мы называем «маяком», видели группу офицеров, которые в бинокли изучали наш берег, и солдат, которых они заставили испытывать лед на прочность.

— Так и было, испытывали, — поддержал его Кремнев. — А со стороны реки плато наше более доступное, нежели со стороны левобережья.

— Поэтому, — продолжил излагать свой план Беркут, — я принял решение нанести противнику упреждающий визит вежливости. Сегодня в полночь.

— Опять идти на тот берег? — не сдержался Сябрух. — Дык яны ж нас перебьют еще на льду! У них там теперь пуляметы, по берегу панад рэчкаю! Они сейчас так укрепились после того, как вы в плен унтер-офицера ихнего взяли.

— Точно. Напротив косы замечено две пулеметные точки. И ходит патруль, — простил Сябруху его несдержанность капитан. — Но мы перейдем речку южнее, в районе села.

— Села?! — еще больше удивился Сябрух. — Дык это ж верная погибель.

— Со стороны шоссе у нас более плотная опека. Кроме того, немцы привыкли, что наши вылазки обычно нацелены на шоссе, на долину. А вот на том берегу с диверсионным рейдом мы еще ни разу не побывали. Войтич, вы покажете, где лучше войти в село, объясните на местности, как там в нем ориентироваться, и вернетесь к группе лейтенанта Глодова, которая будет прикрывать нас, затаившись на льду у левого берега.

— Я пойду с вами только в том случае, если возьмете с собой в село, — тут же отрубила Войтич. — И не надо базарить по этому поводу.

— Даже не собираюсь возражать, — мгновенно сориентировался в ситуации Беркут. — Просто, я не вправе был заставлять вас принимать участие в этой операции.

— Нам уже пора выяснить и договориться, капитан: боец я или не боец? Если не боец, тогда воюйте без меня. Если же боец, тогда никаких исключений, я участвую во всех операциях гарнизона.

— Этого альпийского стрелка в юбке надо бы зачислить, — посоветовал Мальчевский. — Она одна укладывает стольких, сколько все мы, остальные.

Беркут сдержал улыбку, выдержал приличествующую случаю паузу и жестким приказным тоном произнес:

— Рядовой Калина Войтич, отныне вы зачислены в состав гарнизона, на должность снайпера, и будете находиться в моем непосредственном распоряжении.

— Вот так бы с самого начала, — самодовольно пробубнила себе под нос Калина.

— А теперь слушайте задание. Реку переходим ниже косы, со стороны плавней. На правом берегу тоже видны островки камыша — это облегчает подход. В селе сейчас полно немцев. В том краю села, где мы появимся, у машинного двора, скопились десятки машин. Да и на улицах их немало. Конкретного объекта рейда у нас не будет. Каждый действует в одиночку. Наша задача: вызвать панику, не дать врагу нормально отоспаться, уничтожить как можно больше живой силы и техники. На весь этот рейд в село — час. Через час, под прикрытием группы Глодова, которая будет состоять из пяти человек, отходим на свой берег.

— К моменту отхода ваши бойцы, лейтенант, — обратился он к Глодову, — должны подтянуться к берегу и рассредоточиться до ста метров по фронту, создавая видимость, будто действует большая групп. Вопросы есть?

— Простите, товарищ капитан, — подал голос Глодов, — мне не совсем понятен замысел этого рейда. Нам приказано удерживать плато, готовить плацдарм. Мы это делаем. Идти на тот берег — значит, дополнительно рисковать людьми и тратить боеприпасы.

— Чтобы ответить на ваш вопрос, лейтенант, следует вначале ответить на вопрос: «В чем смысл войны?» — Андрей остановился напротив лейтенанта, прощупывая его рослую, но довольно мешковатую фигуру придирчивым взглядом. — Дело не только в плацдарме. Мы должны вести активные боевые действия в тылу врага, используя для этого любую возможность. Обычные бои на истребление. Или, может быть, вы трусите?

— Товарищ капитан, просил бы…

— В таком случае отучитесь задавать бессмысленные вопросы, — резко одернул его Беркут. — Все, готовьтесь. Всем взять по две гранаты, ножи, патроны. Проверить, смазать оружие. На той стороне в виде трофеев подбирать только патроны и гранаты. Ну, еще пулемет, если посчастливится. Без пятнадцати двенадцать сбор у плавневого колодца.

Когда бойцы ушли, Беркут вдруг вспомнил об Арзамасцеве. Неужели прошел линию фронта? Он уже твердо решил, что не станет докладывать о дезертирстве ефрейтора, а если и возникнет этот вопрос, заявит, что сам послал его в разведку. Еще лучше — на связь. В общем, ответ подскажут обстоятельства.

Подсказать, конечно, подскажут. Однако мрачное предчувствие нашептывало капитану, что с этим человеком приключилась беда. Он знал о нерешительности Арзамасцева, о его беспомощности в рукопашной, о проявлявшемся в самые неподходящие моменты безволии. Вряд ли такой человек способен в одиночку пройти линию фронта. И если попадется в руки немцам, тоже вряд ли выдержит. А ведь его примут за разведчика. Или диверсанта. Если узнают, что сбежал из плена и партизанил, — тоже не пощадят.

Ну а на допросах их прежде всего будет интересовать личность коменданта. И когда в гестапо или СД узнают, что здесь оказался их старый знакомый, Беркут… Того и гляди, где-то поблизости объявится Штубер. Как специалист по вскрытию укрепрайонов и подавлению дотов.

«Да, Арзамасцев… Проявил ты себя, ефрейтор!».

Нет, кто бы мог подумать, что этот парень действительно решится на дезертирство? Крамарчук никогда бы не позволил себе такого. Крамарчук — нет. Господи, скольких ребят он потерял за эту войну!

«А может, и Крамарчук еще жив! — в который раз уже подумалось Беркуту. — Ведь везло же ему до сих пор. Но, даже завидев его перед собой, тебе трудно будет заставить себя поверить в это воскрешение».

— Войтич, — позвал он девушку, выйдя в коридор. И, хотя Калина не ответила, осторожно приоткрыл дверь.

Девушка сидела, прислонившись к теплой стене, за которой была печка, и старательно чистила затвор карабина. Беркуту показалось, что она делает это благоговейно. Он еще не встречал женщины, которая бы с такой любовью относилась к оружию и столь хладнокровно вступала в бой. Для санинструктора дота Марии Кристич оружия как бы вообще не существовало, а Калина… Эта вела себя, как заправский фронтовик.

— Чего тебе?

— Хочу спросить. Только ответьте искренне. Ответ ваш останется между нами. Вы действительно дали возможность Арзамасцеву уйти на тот берег, к линии фронта? Вы ведь сказали, что, еще спускаясь на лед, заподозрили…

— Я еще задолго до рейда «заподозрила». Что из этого? Я ведь тогда все выложила, капитан. Какого дьявола? Зачем он тебе нужен?

— Хочу знать, где он, что с ним.

— Передай по рации, что сбежал. Там его перед строем, как дезертира. Или в штрафбат. Тогда тебе сразу полегчает.

— Странная вы женщина, Войтич, — теперь Беркут упорно обращался к ней только по фамилии. Проведенные вместе ночи — как бы не в счет.

После всего что он узнал о Калине, мог бы вообще не разговаривать с ней. Хотя никакой особой неприязни к ней не питал. В конце концов она была надзирательницей коммунистического, а не фашистского, концлагеря. А значит, Родины не предавала.

Калина медленно поднялась, вставила затвор в карабин и ловко, по-мужски перебросив его из руки в руку, повернулась к нему. Первое, что поразило Андрея, — перед ним словно бы стояла не Калина Войтич, а совершенно иная женщина. Она впервые предстала перед ним без головного убора, и капитан был удивлен, увидев эти вьющиеся, спадающие на плечи волосы, которые, как оказалось, она старательно прятала под огромной заношенной, превращающей ее в уродину солдатской шапкой. В постели он обратил внимание, что у нее довольно длинные волосы, однако не придал этому значения, не сумел полюбоваться ими.

Еще при первой встрече с ней, когда капитан даже не предполагал, что перед ним девушка, он заметил, какое у «этого парнишки» грязное, словно припудренное золой, лицо, какие неестественные синие круги под глазами. Теперь же, глядя на ее довольно привлекательное обличье — прямой, с детской курносинкой нос, не очень выразительные, но слегка припухшие губы, и голубые (он заметил это еще тогда, когда, Войтич появлялась перед ним с умышленно состарившимся лицом), словно бы подсвечиваемые изнутри глаза, — Андрей как бы заново открывал ее для себя, заново знакомился.

— Что, капитан, началось? — не насмешливо, а скорее сочувственно, улыбнулась она. — Извини, платье одеть не успела. Но ты поменьше пялься, легче будет смириться. Тем более что весь мой марафет — только на эту ночь. Перед рейдом на тот берег. Как-никак домой наведываюсь.

— Почему только на одну? — оторопело пробормотал Беркут. И глаза отвести не смог. Лицо Калины и так оказалось слишком близко, а она еще и тянулась, тянулась к нему, уже приподнимаясь на носках. — Оставайтесь, какой вы есть, привлекательной, я бы даже сказал, красивой.

— Ты бы «даже сказал»!.. — передразнила его Калина.

— В любом случае, маскироваться уже нет смысла.

— Чтобы превратиться в солдатскую шлюху: не немецкую, так красноармейскую? — грубые жаргонные словечки, время от времени слетавшие с губ девушки, воспринимались с еще большей неестественностью, чем карабин в ее руках.

— Но речь не об этом.

— Об этом, об этом. В лагере — да, там я вовсю старалась, марафетилась. Представляешь, тысячи жадных, голодных на мужиков, физически и внешне опустившихся баб?! Видел бы ты, с какой бабьей ненавистью глазели эти стервы, когда я появлялась перед ними: волосы в пояс, на губах помада, юбочка в обтяжечку и хромовые сапожки? Вот ради них, ради стервозных взглядов этих лагерных потаскушек, я бы и сейчас вовсю старалась.

— А ради мужчин — нет? — механически уточнил Андрей, не ощущая никакого желания развивать эту тему. — Странная позиция.

— Ради мужчин — уже не то! — вдохновенно вскинула подбородок Калина. — После женского концлагеря — уже не то! Мужчины, они, конечно, алчны, плотоядны. И все же плотоядство их не идет ни в какое сравнение со стервозной опостылостью лагерниц. С их изголодалой бабьей завистью… — глаза Калины светились азартным огнем мести, а губы передернула преисполненная садистского наслаждения улыбка палача, для которого казнь — не суровая обязанность, а порыв вдохновения.

Беркут поморщился, закрыл глаза и отступил от девушки. Слушать все это было невыносимо.

— Через час пойдем на тот берег, — напомнил он, пытаясь поскорее увести Войтич от лагерных воспоминаний, — попытайтесь отдохнуть перед дорогой.

— Да что мне отдыхать? Я готова. Что, не нравится, когда я про лагерь начинаю? Не нравится… Чувствую.

— А почему это должно нравиться мне? — резко спросил Андрей. — Я вообще принципиально, не желаю слышать об этих лагерях. И, если хотите знать, воюю вовсе не для того, чтобы в это время где-то за Уралом создавались новые лагеря для «врагов народа».

— Сказал бы ты такое по ту сторону фронта, капитан, тут же и быть бы тебе лагерником. Да не бойся, на тебя не донесу, — с ленцой проговорила Калина, выдержав едкую, изнуряющую паузу. — Приглянулся ты мне.

— Только поэтому?

— Только.

Андрей молча, понимающе кивнул. Прозвучало откровенно.

— Словом, так, Войтич: вы доведете нас лишь до того берега. Объясните, как лучше войти в село — и сразу же возвращаетесь.

— Ни черта подобного! Я же сказала: готовлюсь дом проведать. Может, на месте его только пепелище осталось.

— Тогда — на свой страх и риск. Вне группы. Выделить провожающего?

— Спасибочки, капитан, — иронически улыбнулась Войтич, и, взяв со стола обойму, ловко вставила ее в магазин. — Сам-то провожать небось не пойдешь?

— Ситуация не позволяет.

— Не позволяет, ты прав. Да не беги ты… — остановила уже на пороге. — Погибнем мы здесь, капитан. Все погибнем. Видела я сегодня. Целая колонна немцев приперлась в Заводовку. По нашу идрит-тя душу.

— Почему же не сообщили? — спокойно поинтересовался Беркут. — А ведь появление колонны еще раз подтверждает мое предположение — что немцы готовятся ударить на нас с правого берега.

— Можешь не сомневаться, ударят. Не завтра, так послезавтра они нас сомнут. А потому совет: давай сегодня же уйдем за линию фронта. Я там, за селом, болотце одно знаю. Постов на нем нет, и быть не может. А будет — снимем в два ножа. Мин на болоте тоже не ставят. Пройдем. Своим скажешь: не смог вернуться с вылазки, немцы оттеснили. И меня в свидетели. Я ведь человек не фронтовой. Да и какой с тебя спрос? Ты ведь здесь залетный, случайный.

— Исключено, Войтич.

— Слушай, иногда ты мне напоминаешь одну нашу учительницу, которая к колоколу себя привязала, не позволяла снимать его с церкви, — нервно вцепилась она в ложе карабина.

— Допустим, напоминаю. И что из этого следует?

— Не терплю таких. Не терплю, понял?! Ну, иди-иди, черт с тобой! — раздраженно повела стволом, словно уже собиралась конвоировать его. — Спасти тебя хотела, идиота-самоубийцу…

10

Ровно в полночь, короткими перебежками, подстраховывая друг друга, группа преодолела уснувшую подо льдом реку и засела на склонах подступающего к ней оврага.

— Когда Кремнев устроит заваруху возле машинного двора, немцы будут рваться к нему вон через тот мосточек, — показала Калина на едва очерчивавшиеся в синеватом полумраке перила. — Поэтому вам лучше засесть за холмиками, на лужку, и ударить по ним сзади. Оттуда легко отходить к реке, к камышам.

— А ты? — негромко спросил капитан.

— Сразу домой. На порог ступлю — и то легче будет. Потом огородами, садами… Еще и постреляю маленько.

Замысел ее отхода Беркут так и не понял. Хотя желание ступить на порог родительского дома, дотронуться до дверной ручки — воспринималось им вполне по-человечески. Андрей легко мог представить себя на ее месте. Однако меткий карабин Войтич очень пригодился бы им и здесь, у мостика.

Последним, по-стариковски шаркая сапогами, перебежал и свалился к ногам капитана младший сержант Сябрух. Услышав, как тяжело он дышит, капитан пожалел, что взял этого обозного сержанта с собой. Впрочем, он и взял-то его только потому, что знал чуть-чуть лучше других. Был бы Арзамасцев…

— Машинный двор — вон, за теми домами, лейтенант, объяснил Кремневу капитан. — Пойдешь к мосточку, оттуда огородами мимо двух усадеб, за которыми, на окраине, открывается долина.

— Понял.

— Гранатный удар, несколько очередей по бакам — и к реке. Главное — выманить немцев из села.

— Так и сделаем.

— Там только пост. Сможете снять его без стрельбы — так сможете, нет — так нет. Подкрепление, судя по всему, попрет отсюда. Мы с Мальчевским попридержим его, примем удар на себя.

— Затопчут они вас, капитан. Не дадут уйти.

— Попробуем продержаться.

— Может, лучше вместе? Ударим по технике и уйдем.

— Техника — это хорошо. Но завтра на нас не техника, а шинели пойдут. Так что хватит причитать. Исмаилов, Сябрух, идете с лейтенантом.

Увлеченный разговором с Кремневым, Андрей не заметил, как перебравшаяся на другую сторону оврага девушка исчезла. Ему показалось, что тень Калины мелькнула сначала возле заснеженных кустов у крайнего сарая, потом между заиндевевшими деревьями сада. Он вдруг с тоской подумал, что видит ее в последний раз. И хотя предаваться предчувствиям было не ко времени, капитан еле сдержался, чтобы не окликнуть девушку, не остановить.

Вскоре группа лейтенанта ушла. Беркут сам провел ее до моста и внимательно осмотрел подходы к нему. Улица все еще оставалась безмолвной. Приказ немцев уничтожить в селах всех собак срабатывал сейчас против них. Капитан видел, как, не доходя до крайнего дома, Кремнев и его бойцы свернули с дороги и пошли огородами. Пока что все выстраивалось строго по замыслу.

— Мальчевский, постарайся впустить их на мост, даже пропусти большую часть, и только тогда швыряй гранату, — уточнял план действий Беркут. — В ту же секунду я ударю по ним из пулемета. Вон оттуда, из ложбинки напротив дома. Буду прикрывать и тебя, и группу лейтенанта.

— А где дом нашей Кровавой Магдалены? — курил в кулак Мальчевский.

— Судя по ее рассказу, справа от нас. Третий, нет, четвертый… да, точно, четвертый дом от края.

— Немцы, значит, мимо нее будут проноситься. Хоть бы не вздумала палить, сирена иерихонская, потому что выковыряют в два счета.

— Должна бы к тому времени вернуться. Или уйти напрямик к реке.

— Видел, как она сегодня расфуфырилась? Без шапки пошла. Кто у нее там дома? Муж, сосед-жених?..

— Пустой дом. Никого.

— То есть это она тебе на психику действовала, капитан. Хороша… соблазнительница из приюта для бездомных.

— Талант у тебя, Мальчевский. Хоть бы записывал кто-нибудь твои изречения. Фантазии человеческой не хватит увековечить потом все изобретенные тобой словеса.

— Стоило бы и мне сбегать туда, к четвертому от мостика? — пропустил Мальчевский его шпильки мимо ушей. — Пока они там загрохочут, я бы ее и приласкал, и приконвоировал. Разве что, может, она вообще намерена остаться в селе?

— Трудно сказать. Объясняемся мы с ней как-то слишком усложнено.

— Но как она под пацана работала, змея эдемская! Кто она на самом деле? Ты видел, как она стреляет? Неужто ее наши специально оставили? Грубоватая, правда, как немецкий битюг, из скотомогильника сбежавший…

— Маль-чев-с-кий! — поморщился Андрей.

— Пардон, капитан, срываюсь иногда, как гусар на графском девичнике. Этот проклятый пажеский императорский корпус, с его изысками воспитания! Придется поступать в Парижский университет.

11

Неожиданное «Хальт!» прозвучало в морозной ночи настолько оглушительно, словно часовой находился где-то рядом. И сразу же заиндевевшую тишь прорезала длинная, напропалую, очередь из «шмайссера». Вот только знать бы — чьего. Двое в группе лейтенанта тоже были вооружены «шмайссерами». А Беркут четко отличал его «голос» от ППШ.

— Кажись, напоролись ребята, — бросил капитан и, подхватив свой нелегкий «дегтярь», начал выбираться из оврага, с минуты на минуту ожидая гранатной атаки группы Кремнева. «Почему они медлят? Почему медлят?!» — отстукивало в висках, пока, оступаясь на заледеневшем склоне, Андрей добирался до ближайшего кустарника.

Взрыв прогремел именно в те секунды, когда, поскользнувшись и яростно матерясь, капитан несколько метров проехал на спине, держа над собой больно бьющий в грудь пулемет. Затем один за другим прогрохотало еще два взрыва и, наконец, четвертый, но уже не гранатный, вслед за которым в воздух взметнулся столб красно-черного пламени.

Первыми всполошились немцы, квартировавшие по ту сторону мостика, на которой находился капитан. Их было всего несколько человек. Они выскакивали, что-то кричали, метались по переулку… Но стрелять по ним Беркуту было неудобно: мешали деревья и постройки, да и не хотелось раскрываться. Капитан слышал, как их голоса удалялись в сторону машинного двора. Однако это не тревожило его: группа лейтенанта уже должна была отойти к реке.

Тем временем подняли по тревоге роту, расквартированную в школе. Появился свет, зазвучали команды офицеров. А еще через несколько минут первая волна немцев хлынула на свет пламени — напрямик, через овраг. Но, очевидно, в том месте он оказался засыпан снегом, потому что «первопроходцы» долго, слишком долго барахтались в нем.

— Обходить по мосту! Всем к мосту! — командовал кто-то из германских офицеров. — На той стороне разворачиваться в цепь!

Беркут понимал, как неуютно чувствует себя сейчас Мальчевский, лежа за изгибом оврага, где его в любую минуту могли обнаружить. Но еще с большей тревогой прислушивался к смещающейся к реке автоматной перебранке, свидетельствовавшей, что уничтожить охрану машинного двора группе Кремнева не удалось и она сейчас с боем отходит. Единственным утешением во всей это кутерьме оказался неожиданно прозвучавший взрыв — очевидно, разметавший бак одной из горящих машин.

Первую, небольшую группу немцев Беркут пропустил в переулок только для того, чтобы дать возможность ворваться на мост основной массе нападающих — человек двадцать, не меньше. Выждав, пока первые из них достигнут склона оврага, он рывком поднялся, прислонился, для большей устойчивости, плечом к стволу дерева и длинной густой очередью прошелся чуть выше перил.

Увидев, что первая граната Мальчевского легла по ту сторону моста, Беркут мысленно похвалил его, приземлил очередь так, чтобы она прошлась буквально над настилом. Тем временем сержант метнул еще одну гранату, по тем, что рассыпались по правую сторону оврага, а третью уложил прямо на мост, после чего тот вздыбился, и часть его, вместе со взлетевшими в воздух перилами, рухнула в овраг.

«Не драпаем, о, боги-генералы, а токмо отступаем!» — вспомнилась Андрею им же рожденная еще на курсантском полигоне поговорка. Он выскочил из оврага, пробежал по склону долины метров двадцать, опустился на колено возле небольшого куста и вновь прошелся очередью по тем, кто пытался подняться, по вспышкам выстрелов… — «Не драпаем, о, боги-генералы…».

— Сержант, где ты там?! — громко позвал он, приземлившись прямо посреди замерзшей лужи.

— Здесь, живой! — откликнулся Мальчевский, поддержав его огнем из своего автомата. — Не знаешь, чего они сегодня так взъелись на нас? Мы ж хорошие хлопцы! — бубнил он, выбегая по ложбинке на берег реки уже позади Беркута. — Хватит палить, капитан. Они все поняли и осознали. Теперь дай бог ноги.

— Придержи их чуть-чуть, я с пулеметом устроюсь за камышами!

Едва Андрей успел договорить это, как несколько пуль срезало кочку у его ног. Еще одна прожгла рукав шинели, и вслед за ее обжигающим теплом капитан ощутил струю морозного ветра. Упал он тоже вовремя: следующая очередь должна была прошить его, а так всего лишь угрожающе отшелестела над головой, чуть не сорвав шапку.

Капитан съехал-скатился прямо на лед и, пригибаясь, перепрыгивая через наледи и островки смерзшегося камыша, устремился к середине реки, откуда уже можно было простреливать гребень довольно высокого в этих местах берега.

— Сябрух, ты? — признал он младшего сержанта по мешковатой его фигуре. Тот полз наискосок, пересекая ему путь и держа курс строго на косу.

— Дык, а хто ж, година лихая!

— Ранен, что ли? — на ходу спросил Беркут, пробегая еще метров десять и тоже сворачивая к косе. Сейчас он очень опасался, что на том берегу тоже могут показаться немцы. Во всяком случае, они уже давно всполошились.

— Да не ранен я, но ведь стреляют же!

— Ну и черт с ними, пусть стреляют, — в тон ему ответил капитан, удивляясь наивности аргумента младшего сержанта. — Где Исмаилов?

— Дык, где-то там, — неопределенно молвил Сябрух, указывая автоматом в ночную темноту.

— Где «там»?

— Где и лейтенант его.

— Здесь я! — послышался голос Кремнева, когда Беркут уже развернулся, прощупывая глазами и стволом пулемета береговую линию. — Тащил-тащил, да только мертвый он…

— Исмаилов, что ли? — уточнил Андрей, как только лейтенант упал в нескольких метрах от него и подбежавшего Сябруха.

— Немец. Думал: будет жить. Вроде бы хрипел.

— Так ты что, тащил его в лазарет? — иронично поинтересовался Беркут.

— Привычка разведчика: вдруг разговорится! Сообщили бы нашим.

— Нечего уже сообщать, и так все ясно.

Капитан чуть приподнялся. На берегу, на фоне едва пробивавшегося сияния месяца, четко вырисовывалась жидковатая цепь немцев. Не видя ее, Мальчевский отступал не к группе капитана, а вдоль берега, и, под его прикрытием, — в сторону косы.

Все бы ничего, но на левом берегу немцы уже тоже пошли цепью и, рассеивая свинец по плавням, начали приближаться к ледяному полю. Единственное, чего они не учли, что там, в засаде, их поджидает пятерка Глодова. И все же последние метры все они — и группа Глодова в том числе — пробирались к косе ползком, отстреливаясь из-за береговых уступов и прибрежных валунов.

12

На плато никто не спал. Все, кто мог держать в руках оружие, заняли оборону вокруг входа в центральную штольню. Возвращение капитана с бойцами они восприняли, как чудо.

Беркут тотчас же упорядочил оборону, выставил несколько секретов на подходах к плато. Однако немцы ограничились только тем, что прочесали плавни и с обоих берегов основательно обстреляли все наледи на реке. Идти на ночной штурм Каменоречья они не решились.

Оказавшись наконец в доме Брылы, капитан почувствовал себя в его тепле, слово в раю. Однако блаженствовать было некогда. Да и не ко времени.

— Потери? — первое, о чем спросил он, как только в комнату вошли Кремнев, Глодов и Мальчевский.

— Потерь, к счастью, нет, — мрачно доложил Кремнев. — Но все те железки, которые мы уничтожили, не стоят и капли крови наших солдат.

— Не стоят, конечно. Однако уничтожать их кому-то нужно. И пока вы жгли «железки», в другом месте, на мосту, за каждую каплю крови этого разведчика немцы платили головами. Вот так. В вашей группе, Глодов?

— Ранен рядовой Петрушин. К счастью, легко. В бедро, по касательной. Думаю, пять-шесть человек от огня моей группы немцы потеряли.

— Войтич так и не вернулась, — ответил Мальчевский на немой вопрос капитана. — Тянул волынку, как мог. Прошелся вдоль берега, мимо той, четвертой, хаты… Если разрешишь, капитан, через часок снова схожу туда. Ухажером в гости наведаюсь.

— Божественная мысль. Однако не горячись. Подождем. Если Калина захочет вернуться, она вернется завтра. Сегодня переходить реку будет трудно. Но главный вопрос в том, стоит ли ей возвращаться? У нее своя судьба, женская, у нас своя, солдатская.

— Нам бы еще учительницу на тот берег переправить, — добавил Кремнев. — Или плавнями, в степь. Майору она все равно уже не поможет.

— Поговорите с ней, лейтенант. Если согласна, организуйте переправку.

— Товарищ капитан, вас к радио зовут, — возник на пороге ефрейтор Ищук. — Из штаба дивизии.

— Наверное, узнали о нашей вылазке, — заметил Кремнев. — Отругают, что не предупредили, не попытались скоординировать свои действия со штабом.

Идя к штольне, где в одной из маленьких выработок, выдвинув через пролом антенну, устроился присланный с разведгруппой радист Коржневой, Беркут в то же время внимательно прислушивался к тому, что происходит на реке. Нет, вроде бы все затихло. Ни выстрела, ни голосов. А ведь без боя Войтич не сдалась бы. И схватить ее, при снайперской меткости карабина этой лагерной жрицы, будет непросто.

— Что там у вас происходит, капитан? — услышал он в наушниках уже знакомый голос начальника разведки дивизии майора Урченина. — Хотя бы в двух словах.

— Как говорится в сводках, идут бои местного значения. Пока держимся, но большие потери. Подбросьте боеприпасов. Особенно к «дегтярям». И, если есть возможность, к «шмайссерам». Из трофейных запасов.

— Это ясно, подбросим. Я спрашиваю, что происходит в Заречном? Только что с поиска вернулись мои хлопцы. Докладывают, что там шел настоящий бой, слышны были взрывы баков с горючим, видели пожар. Кто это шумит? Кроме вас, вроде бы, некому.

— Мы, естественно. Причем поработали основательно. В том числе с живой силой.

— Но цель вашего рейда? Пытались прорваться?

— Была возможность хорошенько потрепать гарнизон, уничтожая при этом техсредства. Что мы и сделали.

— Так это вы не с целью прорыва?! — изумился начальник разведки. — Сами, по собственной инициативе?

— Ослабляли противника на его же территории.

— Вообще-то в вашу задачу такие рейды не входят, — несколько растерянно проговорил майор. — Но… за работу спасибо. Заречное на фронтальном направлении дивизии.

— Мы это учли. Если вы и впредь будете копошиться в своих окопах, — жестко вел избранную линию Беркут, — нам придется самим прорывать фронт, чтобы привести вашу дивизию к плацдарму, как очень желанную гостью. Так и передайте генералу. Все. Сбросьте боеприпасы. Ждем.

— Не ожесточайтесь, капитан, не ожесточайтесь, — уже совсем иным, примирительным, тоном посоветовал Урченин. — Мы понимаем ваше положение. Тут нас штаб партизанского движения тревожит. Требует во что бы то ни стало разыскать вас и вернуть. Говорят: «Использовать этого человека так, как используете вы, преступно». Может, в самом деле попытаться выдернуть вас оттуда? По воздуху, «кукурузничком»?

— В ситуации, которая сложилась, это действительно было бы преступно. Я своих бойцов на поле боя не бросаю.

— Вот именно, — одобряюще отозвался майор. — Но попробуй объяснить это штабистам. Да, вам отец, генерал Громов, пожелания всяческие передает, — поспешно добавил Урченин, восприняв ответ Беркута, как нечто само собой разумеющееся. — Теперь он снова в строю.

— Вот за эту весть спасибо. Передайте от моего имени все, что могли бы сказать своему отцу.

— Ясно. На рассвете ждите посылку.

— Как там мои спутники по самолету?

— Все живы. Направили их согласно поступившему распоряжению. Еще вопросы, просьбы?

— Исчерпаны.

— Передайте наушники радисту. Несколько слов для него. А ты, капитан, держись. Почаще выходи на связь. Наши радисты предупреждены. Встретимся, будет к тебе серьезный разговор и интересное предложение.

— Если встретимся. Как думаешь, немцы прослушивают нас? — спросил он радиста, когда, переговорив с майором, тот отключил радиопередатчик и начал сматывать антенну.

— Может, и прослушивают, если успели сесть на нашу волну. Они нас — мы их, обычная эфирная дуэль. Да только что нового для себя они узнали из вашего разговора? — а выждав, пока все еще сидевший возле передатчика капитан немного отмолчится, осмысливая то, что только что услышал от майора, робко поинтересовался: — Так что, наступления по-прежнему не обещают?

— Что значит, «не обещают»? — с удивлением переспросил капитан.