Камеи для императрицы Бегунова Алла

— Украшения слишком дорогие? — Шахин-Гирей повторил ее фразу с вопросительной интонацией и продолжал с большим напором: — Но слишком мало друзей у моей несчастной родины в России! Потому я дарю вам эти вещи. Некогда они принадлежали моей старшей сестре. Это — личный дар, а вовсе не изъятие из нашей государственной казны, и так небогатой…

— Ну хорошо. А что, собственно говоря, вы хотите?

— Я хочу, чтобы вы передали Ее Величеству мое приватное письмо.

— И все? — удивилась Анастасия.

— Нет. Вы должны подробно расскать царице о том, что видели здесь.

— Если Ее Величеству будет благоугодно выслушать меня, то я охотно выполню ваше пожелание.

— Это должен быть рассказ заинтересованного человека. — Шахин-Гирей посмотрел ей прямо в глаза и выдержал паузу. — Сугубо положительный рассказ обо мне, успехах моей политики, верности моих беев и мурз всем договоренностям с русским правительством…

Конечно, то была самая настоящая инструкция для агента, короткая, дельная, до конца продуманная. Анастасия выслушала ее, не задав ни единого вопроса. Запомнить основные тезисы не составляло для нее никакого труда. Однако правитель Крыма, по-видимому, сомневался в этом.

— Вы все поняли? — спросил он с некоторым недоверием.

— Да, Ваша Светлость.

— Вы беретесь за поручение?

Анастасия решила не спешить с ответом. Она отхлебнула из чашки остывший кофе, задумчиво посмотрела на цветные витражи на окнах Кофейной комнаты, потом — на красно-сине-желтый ковер под ногами у хана. Шахин-Гирей повернулся к двери и щелкнул пальцами.

Спустя минуту появились слуги. Они внесли раскуренный кальян с двумя изумрудными чубуками, поднос со сладостями, фарфоровый чайник и пиалы. Поклонившись, один из слуг подал Анастасии чубук. Другой чубук взял хан и сел рядом с ней.

Анастасия подозрительно покосилась на восточное приспособление для курения. Однажды в минуту откровенности Потемкин рассказал ей, каким табаком был начинен кальян в его «турецком кабинете», когда татарские послы находились там. Возможно, хан угадал ее мысли. Усмехнувшись в пышные усы, Шахин-Гирей первым сделал глубокую затяжку.

— Когда вы уезжаете, Анастасия Петровна? — спросил он.

— Послезавтра.

— Очень хорошо. Отряд моих сайменов из двадцати пяти человек будет сопровождать вас по дороге к морю, как лицо, принадлежащее к ханской фамилии. Кроме того, я оплачу ваше пятидневное пребывание со слугами, охраной и всеми лошадьми на постоялом дворе монастыря Святого Климента в Инкермане.

Анастасия медленно поднесла чубук к губам и задала вопрос, которого так ждал ее царственный собеседник:

— Где письмо, ваша светлость?..

Не очень-то поспешая, с большим привалом на середине пути для изготовления обеда и послеобеденного отдыха, Анастасия со своими людьми прибыла в Инкерман в начале седьмого часа вечера 20 октября 1780 года. Город с крепостью на скале сперва открылся им с горного перевала. Спустившись в долину реки Черной, они рассмотрели его более внимательно. Улицы с домами из белого камня шли вдоль оконечности Каламитского залива и упирались в отвесные, круто вздымавшиеся вверх уступы из серого камня. Крепость находилась в отличном состоянии: толстые стены высотой до четырех сажен [55], пять боевых башен, ров, высеченный в скале, с переброшенным через него деревянным мостом. Однако в бойницах не имелось пушек, да и гарнизон, судя по всему, отсутствовал.

Дорога, обсаженная тополями, привела к монастырю Святого Климента. Над капитальной стеной поднимался купол христианского храма с крестом на высоком шпиле. За ним на серой скале четко различались кельи, весьма искусно вырубленные в камне. Два послушника в коричневых рясах уже запирали ворота на ночь. Узнав, что перед ними — русская путешественница, они пропустили ее экипаж, повозки и конную охрану на широкий монастырский двор.

Бесспорно, монастырь Святого Климента знавал лучшие времена. Он возник где-то в VIII–XI веках, когда у Каламитского залива стоял процветающий город-порт Каламита, основанный жителями княжества Феодоро. Корабли из Греции, Италии, Византии доставляли сюда много разных товаров. Каламитские купцы богатели, увозя их дальше в глубь континента, на север и на восток. Они много жертвовали монастырю. Он рос и расширялся. К XII столетию тут было уже восемь наземных и пещерных церквей, соединяющихся между собой подземными коридорами, а также около двухсот других помещений и сооружений. Согласно легенде, первый пещерный храм вырубил в скале собственными руками святой Климент, римский епископ, сосланный в Каламиту императором Траяном за проповедь христианства.

В 1434 году город, крепость и монастырь подверглись нападению генуэзцев. Крепость они взяли штурмом, город сожгли, монастырь разграбили. В 1475 году здесь появились новые завоеватели — турки. Каламиту они переименовали в Инкерман, крепость реконструировали и поселили в ней свой гарнизон, монастырь оставили в целости и сохранности, но обложили огромным налогом. Русский путешественник, посетивший Инкерман в начале XVIII века, писал, что в городе живут татары, греки и армяне, гавань хорошо обустроена и принимает купеческие суда с большой осадкой.

Теперь торговлю здесь вели не феодориты, а греки и армяне. Она по-прежнему была очень прибыльной. Крымские христиане поддерживали монастырь щедрыми дарами. Слава о святости монахов распространилась по всему Причерноморью. Поток паломников не ослабевал, и это приносило обители солидные доходы.

Первая русско-турецкая война сначала вызвала застой в торговле. Но затем все наладилось. Греческие и армянские суда получили защиту российской Черноморской эскадры. В 1774 году, выполняя условия мирного договора с Россией, турки покинули крепость, и налог с монастыря был снят. С крымскими же ханами монахи сумели поладить и без крупных денежных потерь.

Казалось, золотому веку благоденствия не будет конца. Однако год назад все изменилось. Крымские христиане переселились в Россию. Монастырские церкви лишились прихожан, казна — регулярных поступлений, община — своего главы игумена Феофилакта, пользовавшегося непререкаемым авторитетом у паствы, а также более половины монахов и послушников, которые отправились вместе с игуменом на берега русского Азовского моря. Теперь монастырь Святого Климента постепенно приходил в запустение.

Эту печальную повесть рассказывал Анастасии отец Гермоген, настоятель одной из монастырских церквей. Крымский армянин по происхождению, он получил образование в духовной семинарии в Иерусалиме и неплохо знал церковно-славянский язык. Потому Анастасия понимала его без особых затруднений. Поднимаясь вслед за священником по широкой лестнице, вырубленной в скале, она с удивлением разглядывала стены и свод уходящего вверх туннеля. Очевидно, все дело было в необычной горной породе. Мелкозернистый белый известняк, не похожий ни на один природный материал и названный «инкерманским камнем», был мягким, но в то же время очень плотным. Такие его качества позволили людям создать в глубине горного массива целый город с коридорами, обширными залами, монашескими кельями, лестницами, террасами и гротами, где между камней пробивались чистейшие прозрачные источники.

Отец Гермоген остановился на площадке второго яруса Монастырской скалы и, чтобы осветить ее, поднял фонарь над головой. Два коридора шли от площадки влево и вправо. Прямо перед ними находилась еще одна лестница, узкая и крутая. Анастасия прислушалась. Где-то в стороне звенела вода, падая с высоты в бассейн. Еще в глубокой, таинственной тишине пещеры ей почудились легкое посвистывание ветра и голоса неведомых птиц.

— Пустота, — вздохнул отец Гермоген и поставил ногу на первую ступеньку крутой лестницы. — А ведь раньше здесь жили наши иеромонахи. Они молились день и ночь. Дух святости витал повсюду…

— Им было позволено жить рядом с храмом? — Анастасия осторожно взбиралась по лестнице за священником.

— Да. Своими деяниями во славу Господа они снискали эту честь… — Он уже стоял у врат древнейшего здесь храма Святого Климента и поворачивал ключ в замке.

— Неужели монастырь не возродится?

— Сие одному Богу известно.

— А вы как думаете?

— Я думаю, что если русские придут сюда снова, то они спасут многовековую христианскую святыню от верной гибели…

— Значит, вы знакомы с русскими?

Отец Гермоген в это время с усилием нажимал на створки двери и, как показалось Анастасии, не расслышал ее последнего вопроса. Затем она забыла о нем, потому что из темноты штольни увидела просторный, сияющий зал с шестью колоннами. Храм был наполнен светом, льющимся из окон, расположенных в одной его стене, блистал золотом иконостаса, притягивал взгляд яркими, сочными красками превосходных настенных росписей. Все детали старинного и богатого убранства церкви Святого Климента выступали в солнечных лучах совершенно отчетливо.

Несколько раз перекрестившись, Анастасия благоговейно ступила через порог. Священник уже ходил по залу, зажигал свечи и расставлял их перед иконами. Она приблизилась к алтарю. Главной иконой в храме служил портрет самого святого, изображенного во весь рост, в епископской мантии. Правой рукой он, однако, указывал на инструменты у своих ног, похожие на кирку, долото, молоток и лопату.

— Вы спрашивали о русских… — Отец Гермоген открывал одно за другим окна в металлических рамах. — Конечно, я знал их. Этот храм в июле прошлого года посетил генерал Суворов. Его сопровождали офицеры. Они сделали большой взнос на обновление церкви… Вон там, за узкой бухтой, стояли батареи. Русские возвели укрепления за десять дней. После этого турецкие фрегаты Хаджи-Мехмет-аги ушли прочь из Ахтиарской гавани…

Анастасия шагнула к открытому окну. Дивный вид открывался отсюда. Перед ней как на ладони лежали город Инкерман, гладь Каламитского залива, дальние бухты и берега с небольшими холмами, поросшими кое-где лесом. Огромное темно-синее море расстилалось до горизонта и как будто играло и искрилось в лучах утреннего солнца.

— Я слышала, что руины какого-то древнегреческого города Херсонеса есть тут, — сказала Анастасия.

— Это довольно далеко от Инкермана, — ответил священник. — Лучше всего отправиться туда морем, на парусной фелюге. Вы сможете нанять ее на целый день за тридцать или самое большее — за сорок акче, — здесь, в порту…

По просьбе Анастасии отец Гермоген отслужил в храме молебен. Став на колени перед иконой, она горячо молилась. Она просила у святого помощи в путешествии к Херсонесу и поиске камей. Завершая службу, священник пропел «за упокой» подполковнику Андрею Аржанову, за веру, царицу и отечество живот свой положившему, и провозгласил «за здравие» рабу Божьему Григорию Потемкину, генерал-аншефу и губернатору. Больше никого не хотела Анастасия вспоминать в этой необычной церкви…

Совершив путешествие на паруснике «Евангелист Матфей» со шкипером Хитровым, она получила некоторое представление о морских судах и морской службе. Но произведение рук человеческих под названием «фелюга» ей совсем не понравилось. В сущности, это была только большая лодка, шириной чуть более двух аршин [56], длиной около трех саженей [57] и очень неустойчивая. Правда, она имела две мачты: первую — с косым парусом, вторую — с прямым — и некое подобие каюты между ними. Фелюга могла передвигаться и с помощью весел, для чего на низких ее бортах стояли уключины.

Однако представлялось абсолютно невозможным расположиться на этом, с позволения сказать, судне в городском платье, даже самого простого покроя, в шляпке с вуалью и с кружевным зонтиком на длинной ручке, который Анастасия так любила. Князь Мещерский долго иронизировал по этому поводу. Вероятно, он думал, что теперь она откажется от своей безумной затеи с поиском каких-то древнегреческих камей в месте, никому не известном. Но Анастасия приказала поручику заплатить за аренду судна и договориться об отплытии из Инкермана в Херсонес завтра утром.

Хозяин фелюги, крымский грек Петрас Вардинас с любопытством наблюдал за чужестранцами, но так и не понял, кто нанял его: молодая красивая дама в салатовом платье с мантильей или очень похожий на нее юноша-офицер в форменном кафтане, треуголке и со шпагой на боку. Именно этот человек явился ранним утром на пристань в сопровождении одного солдата богатырского вида и другого офицера возрастом гораздо старше. Он все время пытался оказать юноше разные услуги: то пропускал его вперед, то подавал руку, помогая перейти с пристани на лодку, то галантно кланялся, рассказывая о чем-то.

Петрас со своим помощником, налегая на весла, вывели фелюгу на середину залива, затем споро поставили оба паруса. К счастью, ветер был попутный. Накренившись на левый борт, лодка быстро двинулась курсом на юго-запад. Анастасия заняла место у передней мачты. Князь Мещерский и сержант Чернозуб остались на корме. Они уселись на деревянную скамью рядом с хозяином фелюги, правившим рулем. Мешая русские, украинские, греческие и татарские слова, мужчины пытались разговаривать.

Своим острым, высоко поднятым носом лодка легко рассекала волны. Морские брызги летели Анастасии в лицо, падали на воротник и рукава мундира. Она не обращала на это внимания и жадно вглядывалась в пустынные, дикие берега. Ей хотелось первой увидеть древний город. Иногда Анастасия опускала руку во внутренний карман кафтана, тот, который напротив сердца, и касалась пальцами своего талисмана. Она верила, что богиня Афина-воительница обязательно подскажет ей место, где находится Херсонес, и приведет на пристань, куда тысячу лет назад прибыл корабль, доставивший херсонеситам коллекцию камей.

Впрочем, узнать Херсонес с моря оказалось нетрудно. Между двумя небольшими бухтами [58] на буро-желтой, заросшей ковылем земле возвышались некогда могучие, а теперь полуразрушенные стены и башни из прямоугольных тесаных камней. Руины одной из таких башен лежали прямо у воды, и волны омывали обломки, постепенно разбивая их, стачивая и превращая в россыпи круглой гальки.

Анастасия обернулась к греку, указывая на разбитые крепостные сооружения. Он кивнул и направил фелюгу к берегу, но повел ее дальше. Так они очутились внутри бывшей крепости, которая стояла на берегу, как подкова, выпуклой стороной обращенная в глубь полуострова. Развалины огораживали значительный кусок земли, и там тоже находилась бухточка — полуовальная, маленькая и уютная. Анастасия увидела каменный причал. Моряки убрали паруса, на веслах подвели к нему лодку, набросили канаты на ржавые кнехты и пришвартовались.

Не без волнения шагнула Анастасия на истертые камни античного причала. Раньше она думала, что увидит настоящий город, только покинутый людьми. Но города уже не существовало. Были отдельные руины, подобно белым островкам поднимавшиеся над буро-желтой почвой. Рельеф ее имел вид, весьма странный. Небольшие ровные пространства переходили в такие же небольшие возвышения, которые в свою очередь, обрывались вниз и образовывали широкие канавы, ямы, рытвины, овражки. Кое-где над ними росли фисташковые и масличные деревья, кусты можжевельника.

Лучше всего сохранились остатки крепостных стен, царского дворца в центре города и большого храма, что стоял довольно далеко от бухточки, на пологой скале, уходившей в море. Князь Мещерский и сержант Чернозуб сразу направились к крепостным стенам, и Анастасия пошла за ними, испытывая чувство смутной тревоги.

Кирасирам, знавшим толк в фортификации, крепость понравилась. Они долго рассматривали башенные ворота с мраморным порогом и углублениями для двустворчатой двери. Внутри ворот были видны вертикальные пазы, по которым из башни опускали и поднимали обитую железом деревянную решетку — «катаракту», — прикрывавшую вход снаружи.

От ворот они спустились в «перибол» — внутреннее пространство между передовой и основной крепостными стенами. Его обычно строили в наиболее уязвимых участках крепости. Здесь поручик и сержант стучали кулаками по камням, пробуя их на прочность, мерили шагами ширину прохода, рассуждали о глазомере древних военных инженеров, хорошо рассчитавших план «перибола».

Анастасия тоже касалась ладонями выщербленных камней, ходила взад-вперед внутри укрепления и оглядывалась в тоске. Неведомая сила гнала ее прочь отсюда. Ей казалось, что еще минута, и она взбежит вверх прямо по отвесной стене, лишь бы вырваться из глухого каменного мешка.

Наконец, кирасиры нашли разлом в большой круглой башне, далеко отстоявшей от ворот. Через него они вновь попали на территорию Херсонеса. Теперь путешественники решили осмотреть руины царского дворца и по узкой тропинке, петлявшей между возвышенностями, канавами и ямами, двинулись к этому внушительному сооружению. Спотыкаясь об обломки кирпичей, черепицы, каких-то глиняных труб, торчавших из земли, Анастасия побрела за ними.

Дворец, конечно, не имел крыши. Его стены стояли разрушенными почти до оконных проемов. Когда-то жилище царей окружала величественная колоннада, сейчас от нее остался лишь постамент. Две разбитые мраморные колонны ионийского архитектурного ордера лежали около него, но остальные — верно, штук тридцать или более того — отсутствовали. Кто-то уже ограбил Херсонес, не убоявшись старых его богов, доблестных героев и грозных правителей, умолкших навсегда.

Мещерский, Чернозуб и Анастасия миновали ворота и поднялись по лестнице к парадному входу. Внутри дворца еще хорошо сохранились стены, образовывавшие коридоры, валы, комнаты. Но буро-желтая земля уже добралась и сюда. Толстый слой ее, местами заросший травой, расползался все дальше по мраморным плитам пола. Переходя из одного помещения в другое, они наткнулись на маленький квадратный зал, где пол был не каменным, а мозаичным, слегка углубленным в фундамент. Картина, искусно выложенная разноцветной морской галькой, представилась им.

Анастасия нисколько не удивилась, увидев в центре ее Афину-воительницу в том же шлеме, с копьем и щитом в руках. Богиня, подняв копье, как бы разделяла композицию на две части. В одной ее стороне находились мужчины в воинских доспехах, в другой — женщины, собравшиеся возле чаши, на которой сидел голубь. Женщины раздевались, и художник очень достоверно изобразил их прелестные формы. Это произведение так заинтересовало кирасир, что они сошли на мозаичный пол и принялись убирать на нем мусор, чтобы рассмотреть картину во всех подробностях.

Тут словно порыв ветра пронесся по залу. Анастасии даже пришлось придержать треуголку рукой. Терпкий запах моря стал особенно явственным, и она пошла куда глаза глядят. Сначала это был длинный коридор, потом — дверной проем, потом — тропинка через фисташковую рощу, потом — стена храма, в которой она нашла широкую щель. Десять шагов в полутьме, и шаткая плита на полу качнулась у нее под ногами. Анастасия провалилась в узкий лаз и вместе с камнями и песком заскользила куда-то вниз. Яркий свет ударил в глаза. Теперь она стояла у самого моря, под скалой, на которой высились руины храма.

Первый, кого она увидела, был мальчик лет десяти, одетый в рубашку, черную короткую куртку и широкие штаны, заправленные в полусапоги. На голове у него красовалась феска. В руках он держал длинное удилище. Мальчик ловил рыбу с огромного плоского валуна, частью вросшего в гальку на берегу, частью погруженного в воду.

— Селям алейкум! — сказал отрок, в безмерном удивлении разглядывая Анастасию.

— Алейкум селям… — ответила она, понемногу приходя в себя.

— Насылсынъ, яхшисынъмы?

— Аллагьа шукюр. Зарары ёкь. — Анастасия подняла с земли свою треуголку. — Адынъ не балам? [59]

— Искандер, — важно представился юный рыбак, снова посмотрел на нее и добавил: — То есть Александр.

— Очень хорошо… — Она потерла рукой лоб. — Да ты никак русский?!

— Это мой отец русский. — Искандер-Александр довольно сносно объяснялся на ее родном языке. — Только он давно побасурманился… Моя мать — полутатарка-полурусская, моя бабушка — русская, мой дедушка — татарин.

— Здорово здесь все перемешалось, — сказала Анастасия. — А древних греков у тебя в родне нет?

— Нет. Греки живут в Инкермане. На той стороне бухты, в Ахтиаре живут татары. Мы — тут, в Херсонесе. Они нас называют… как это… полукровки.

— Чем занимается твой отец?

— Он — рыбак. У него — две лодки. Большие, парусные.

— Ты помогаешь ему? — Она кивнула на деревянную бадейку возле ног мальчика, в которой плескалась пойманная рыба.

— Нет. Это — для сегодняшнего обеда… — Искандер-Александр увидел, что поплавок ушел под воду, умело подсек леску и выташил среднего размера матово-серебристую рыбу, отчаянно извивавшуюся на крючке. Бросив ее в бадейку, он взял коробку с червями и снова снарядил удочку.

— Хорошо ловится? — спросила Анастасия, желая во что бы то ни стало продолжить разговор.

— По осени идет кефаль. А на камбалу отец ставит сети… Вон там, у мыса. Одна камбала шириной в две ладони — пол-акче в Ахтиаре. Разбирают с ходу…

Такое ненавязчивое упоминание о деньгах навело ее на мысль о следующих действиях. Она извлекла из кармана кошелек, открыла его. Мальчик неотрывно наблюдал за этим. Анастасия вынула золотой турецкий флори, подбросила его на ладони и ловко поймала.

— Вы собираетесь покупать рыбу? — спросил Искандер-Александр.

— Рыба уже на земле. А мне хочется узнать о том, что пока находится в море. Ясное дело, ты умеешь плавать. Но можешь ли доставать до дна?

— Нет ничего проще, — сказал мальчик. — Летом я всегда ныряю прямо с причала. Для этого надо взять в руки груз. Хотя бы какой-нибудь камень. Тогда я достаю до дна, где лежит разломанный корабль…

Вдруг беседа прервалась. Сержант Чернозуб, обхватив левой рукой мраморную колонну с продольной трещиной, опасно свесился из развалин храма, осмотрел морскую гладь, но не удосужился бросить взгляд чуть пониже. Затем он приложил правую руку ко рту на манер рупора и дико заорал:

— Ваш-выско-бродь!.. Ваш-выско-бродь! Та де ж вы е? Отзовитесь. Уси вас шукають…

— Я здесь! — Анастасия шагнула из-под скалы прямо в воду.

— А шо вы тут робите? — Кирасир, заметив ее, свесился сильнее. — А це хто буде?

— Спускайтесь, сержант! — приказала Анастасия.

Увидев кирасира перед собой, Искандер-Александр просто онемел. Огромный рост Чернозуба, его мощные плечи и притом круглая, невероятно добродушная физиономия с черными, нафабренными усами, как пики, торчащими вверх, серебряная медаль на голубой ленте за битву при Кагуле, продетая в петлицу мундира, длинный палаш с массивной стальной гардой, но самое главное — большой пистолет в кобуре, пристегнутой на портупее справа, — все это полностью поглотило его внимание.

Никаких ухищрений не понадобилось русским путешественникам, чтобы попасть в дом юного рыбака, мальчик, взяв Чернозуба за руку, сам привел их туда. Нельзя сказать, что это появление обрадовало его мать, кареглазую Фариду, находившуюся на восьмом месяце беременности. Особенно настороженно она отнеслась к Анастасии, потому как сразу распознала в ней женщину. Но делать было нечего.

Долг восточного гостеприимства требовал оказать пришельцам максимум внимания.

Позже появился хозяин — человек лет сорока пяти, сутулый, но еще крепкий, с тронутыми сединой бородой и усами и по имени Касым. Однако очень скоро выяснилось, что когда-то его звали Кирилл Никонов, он — из обер-офицерских детей Черниговской губернии, служил прапорщиком в драгунском полку и попал в плен к крымским татарам около двадцати лет назад.

Хотя беседа протекала за столиком «кьона», где стоял большой круглый поднос с жареной султанкой, лепешками «пита», овощами и зеленью, а участники беседы расположились на подушках на полу, по-турецки скрестив ноги, все-таки она походила на обычные русские посиделки. Бывший драгун выставил штоф водки. Затем путешественники выслушали его пространный рассказ о превращении в мусульманина.

В этом рассказе был и невольничий рынок у восточных ворот города Гёзлёве, куда Никонова доставили скованным одной цепью с девятью другими его однополчанами. Был и турецкий капитан, покупавший рабов на галеры. Вот тут им крупно повезло: турку они почему-то не приглянулись. Взял их татарин — имам из соборной мечети в селении Дуван-кой для работы в саду и на винограднике.

Мать Никонова, престарелая вдова, которой он прежде отсылал часть своего жалованья, не смогла собрать денег на выкуп. Потому Никонов оттрубил в невольниках семь полных лет. Но работал хорошо, понемногу изучал татарский язык, а климат и природные условия Крыма ему в конце концов понравились. Хозяин сказал: хочешь свободы — принимай ислам. Никонов подумал-подумал и… согласился.

Он «побасурманился», как говорили об этом ритуале его земляки, еще раньше осевшие на полуострове. Хозяин перевел его в приказчики, так как Никонов знал арифметику, а теперь освоил и арабскую грамоту. Он заработал денег, заплатил калым за невесту и взял дочь рыбака из Ахтиара, чья мать была из русских полонянок. Тесть принял его в долю, отдал одну из своих лодок, обучил ремеслу. Потом перебрались в Херсонес, где земля и дома — дешевле. У него растет сын и две дочери, один ребенок умер во младенчестве, но жена опять на сносях и, даст Бог, родится новый, более здоровый наследник…

Слушая эту весьма эмоциональную исповедь Анастасия отметила про себя, что вероотступник Кирилл Никонов ловко обошел молчанием два момента. Во-первых, он мог вернуться в Россию еще летом 1771 года, когда наша армия под командованием генерала князя Долгорукова вторглась на территорию ханства. Более пяти тысяч русских и украинцев, угнанных татарами в рабство, получили тогда свободу. Некоторые из них вновь поступили на военную службу. Но большая часть отправилась по домам. Во-вторых, совсем недавно, в 1778 году, уже в самом Инкермане и Ахтиаре находились батальоны генерала Суворова. Если бы Никонов хотел, то он мог прямо здесь присоединиться к соотечественникам и уйти из Крыма вместе с ними. Однако так он не поступил.

— Кирил, скажите откровенно, вы приняли ислам по жестокому принуждению или совершенно добровольно? — спросила она.

— Поверьте, выбора у меня не было. — Он печально посмотрел на госпожу Аржанову.

— А как вообще вы относитесь к России?

— Это — моя родина.

— Значит, все эти годы вы помнили о ней.

— Как видите. В моем доме говорят на двух языках, на русском и на татарском.

— О возвращении не думаете?

— Теперь в нем нет смысла, — покачал головой бывший прапорщик драгунского полка. — Получилось, что жизнь свою я прожил здесь…

— И прекрасно изучили их язык, — продолжала Анастасия. — Переняли нравы и обычаи. Вас от коренного крымчанина не отличишь…

— Я горжусь этим! — вскинул голову Никонов.

— А если Россия вспомнит о вас и попросит помощи? — мягко заговорила Анастасия. — Ведь вы, как офицер, когда-то давали присягу своему государю, не так ли?

— Давал, — подтведил Никогов. — Ее императорскому величеству Елисавете Петровне, дочери славного Петра Великого.

— Немало изменилось с той поры, — философски заметила Анастасия. — Еще недавно казалось, будто власть османов над здешними землями и морями будет длиться вечно, а она кончилась. Мусульманский полумесяц повсеместно уступает православному кресту…

Бывший прапорщик бросил на нее цепкий, хитрый взгляд:

— Это уж точно. Иначе бы мы с вами за столом здесь не сидели и так мило беседы бы не вели…

Довольно долго они убеждали Никонова, что никаких репрессий по отношению к вероотступникам в Крыму государыня Екатерина II применять не будет, обращать их вновь в лоно матери нашей православной церкви — тоже. Пусть живут, как жили. Великая царица признает выбор тех, кто был подданным ее, но в силу жестоких обстоятельств, чтоб сохранить жизнь, переменил веру. Не религиозные обычаи важны ей, но приверженность к Отечеству, готовность искупить невольную ошибку добрыми деяниями.

— Прямо сейчас? — спросил осторожный Никонов.

— Конечно, нет! — засмеялась Анастасия. — Но, думаю, мы с вами еще увидимся…

Трудный разговор прервал Искандер-Александр. По татарскому обычаю он принес гостям раскуренный кальян, сладости, фрукты и чай. Хозяин дома разлил в пиалы остатки водки, и они выпили за процветание рыбного промысла Касыма из Ахтиара, за благополучное разрешение от бремени его жены Фариды, за хорошую погоду на море и за русский фрегат, что должен прийти в Балаклаву.

А древнегреческие камеи, числом три, которые в доме рыбака называли «морскими камнями» и которыми играла его младшая дочь Мадина, Никонов подарил вдове подполковника Аржанова на память.

Еще одну камею, наверное, самую красивую — из двухслойного темного оникса, с бежевого цвета фигурами сатира и обнаженной нимфы, лежащей под деревом, — Анастасия купила у маленького ныряльщика за два золотых флори, когда Искандер-Александр пошел провожать путешественников к причалу.

Глава шестнадцатая

ДОРОГА ДОМОЙ

Если бы мать хоть один раз ласково погладила Лейлу по голове или поцеловала, то она считала бы, что ее детство и отрочество прошли счастливо. Но этого не случилось. Вместо матери с ней была только Асана.

Всю свою любовь и нежность прекрасная Сафие отдала пяти сыновьям. Они появлялись на свет один за другим, росли сильными и здоровыми, радовали родителей успехами. Шестая беременность протекала тяжело, и роды были трудными. Родилась девочка — маленькая, слабая, походившая сначала на гадкого утенка. В два года Лейла заболела желтухой. В семье сразу смирились с потерей: Аллах дал, Аллах взял. Но плохо они поняли Его намерения. Всевышний уже держал руку над головой кудрявой, черноволосой, необыкновенно улыбчивой и веселой девочки. Лейла выжила. Выходила ее Асана, двадцатитрехлетняя служанка из Антальи, взятая в дом по просьбе дальних родственников.

Потом Асана так и не вышла замуж. Она пожелала остаться навсегда со своей обожаемой госпожой. Без малейших колебаний она поехала с Лейлой из Румелии в эту страшную провинциальную глушь — город Бахчи-сарай. Хан тотчас дал третьей жене новых служанок — молодых, ловких, работящих. Но одна сорокалетняя Асана имела право переступать порог ее гостиной без разрешения и оставаться там столько, сколько захочет. Лишь с Асаной Лейла всегда говорила откровенно, лишь к ее советам прислушивалась.

Как и в Румелии, утро для Лейлы начиналось со звуков шаркающей походки верной служанки. Она открывала глаза и видела приземистую фигуру, чуть переваливающуюся на коротких ногах. У Асаны опухали колени и болели суставы. Но это не мешало ей усердно трудиться. Она помогала Лейле одеться, умыться, расчесывала ее чудные волосы. Затем разжигала очаг и варила кофе. После этого садилась на ковер возле своей повелительницы и рассказывала ей те новости, что услышала сегодня на кухне, куда ходила за лепешками; у фонтана, где набирала воду; в кладовой истопника, который выдавал ей дрова для очага.

Жены крымского хана получали от него денежное содержание, согласно своему статусу (Лейла — меньше, чем Мариам и Хатидже, — 300 акче в день), и распоряжались им по собственному усмотрению.

Таким образом, пребывая во дворце, каждая из них как бы жила и своим домом. Ведение этого домашнего хозяйства Лейла тоже доверила Асане. Раз в неделю с ней, с младшим евнухом Али и небольшой охраной она ездила на базар и посещала там лавки. Покупки могли быть разными: украшения, ткани, материалы для рукоделия, сладости, деликатесы. Иногда продавцы, точнее, продавщицы, сами являлись с каким-нибудь особым товаром в гарем, и тогда на половине третьей жены их встречала именно Асана.

Потому Лейла не удивилась, когда верная служанка привела к ней высокую полную женщину, закутанную в хиджаб, с большой корзиной в руках, где лежали отрезы парчи и шелка. Женщина почему-то не захотела снять чадру, говорила тихим, глухим голосом. Ее ткани Лейле не понравились. Но торговка достала со дна корзины письмо. Лейла развернула его и узнала почерк матери.

Сафие писала о семейных новостях. Старший брат Лейлы двадцативосьмилетний Али уже командовал конным полком спаги, а его первая жена недавно благополучно разрешилась от бремени двойней. Второй брат, Назым, вместе с отцом отправлялся с дипломатической миссией в Персию. Третий брат, Эмин, только что получил хорошую должность при дворе султана. Все были здоровы, счастливы и довольны жизнью. Сафие просила Лейлу выслушать подательницу сего письма, достопочтенную госпожу Фатиму, отнестись к ней с полным доверием и по возможности исполнить ее маленькую просьбу. Она заканчивала послание нежными словами о том, что очень скучает по дочери, любит ее и целует.

Лейла спрятала письмо в карман своей бархатной курточки и спросила гостью, давно ли она приехала из Стамбула. Госпожа Фатима принялась рассказывать о трехдневном путешествии на большом купеческом корабле от берегов Босфора до берегов Крыма. Сама Лейла тоже прибыла на полуостров на корабле, и этот рассказ показался ей вполне достоверным.

— Моя матушка пишет о какой-то просьбе… — Третья жена наконец остановила рассказчицу.

— О, это все торговые дела! — Фатима развела руками. — Я привезла в Крым много хороших и дорогих товаров. Но я не знаю, кому предложить их. Здесь у меня пока нет клиентуры. Местные знатные дамы уже имеют своих поставщиков. Попасть к ним трудно… Вот если только какие-нибудь богатые иностранки. Я слышала, русская госпожа по имени Анастасия ищет уникальные предметы с Востока…

— Да. — Лейла кивнула. — Но три дня назад она уехала из Бахчи-сарая в Инкерман.

— Какое удивительное совпадение! — воскликнула Фатима. — Я ведь оставила весь склад в караван-сарае в деревне Джамчи, на дороге между Инкерманом и Балаклавой, но ближе к Инкерману. Это так удобно… Может быть, ваша светлость напишет госпоже Анастасии письмо? Мы могли бы увидеть ее там…

Лейла подошла к столику «кьона», на котором лежали ее письменные принадлежности: бумага, круглая чернильница с крышкой, пучок гусиных перьев и коробка с мельчайшим речным песком, чтобы присыпать им написанное и так высушивать его. Она обмакнула перо в чернильницу и быстро начертала на плотном шероховатом листе «рисовой» бумаги: «Ma chere amie…» [60], но потом остановилась, размышляя, как в нескольких фразах изложить суть дела.

Вдруг что-то заставило ее оглянуться. Гостья стояла за спиной третьей жены и пыталась через плечо рассмотреть письмо. Этот напряженный, слишком пристальный взгляд не понравился юной художнице. Она бросила гусиное перо на стол.

— Ничего писать не буду.

— Вы не хотите порадовать подругу?

— Она мне не подруга.

— Какая-нибудь вещица на память, — вкрадчиво продолжала Фатима. — Скорее игрушка, чем драгоценность. Не все в нашем мире измеряется деньгами. Есть чувства, мечты, добрые пожелания. В далекой северной стране она напомнит ее сердцу о путешествии, столь примечательном…

— Во-первых, мой господин должен разрешить это…

— Конечно. Он одобрит ваш поступок.

— Откуда вы знаете?

— Всем известно, что светлейший хан был расположен к русской, — усмехнулась гостья.

— Глупости! — Теперь Лейла рассердилась по-настояще-му. — Я не понимаю, о чем вы говорите… И вообще ваш товар мне не подходит. Его цена не соответствует качеству. Асана, проводи госпожу из Стамбула до ворот!

— Очень жаль, ваша светлость… — Из-под платка на Лейлу зло блеснули темные глаза. — Ваш отец Нуреддин-эфенди и ваша мать Сафие ханым весьма сердечно принимали меня в Румелии. Ваше решение их очень и очень огорчит.

— Не вам о том судить! — Лейла топнула ногой.

— Слушаю и повинуюсь, ваша светлость… — Как бы спохватившись, Фатима низко склонилась перед третьей женой крымского правителя и приложила руку к груди. — Не смею больше досаждать вам своим присутствием. Мне осталось вручить подарок от ваших родителей…

Она извлекла из корзины альбом в красном кожаном переплете, положила его к ногам Лейлы и так, согнувшись и отвешивая поклоны, попятилась к двери. Лейла дождалась, пока шаги торговки и сопровождавшей ее Асаны стихнут в коридоре, и взяла подарок в руки. «Les curiosites de Paris» — «Достопримечательности Парижа» — было вытеснено золотом на обложке. Внутри находились прекрасные раскрашенные гравюры, изображавшие памятники, здания и улицы французской столицы…

Асана знала, каким непостоянным характером обладает Лейла. Ей чаще других приходилось испытывать на себе вспышки ее бешеного нрава. Негодование у Лейлы выплескивалось быстро и бурно. Но потом всегда наступало время сосредоточенных раздумий. Так слово «нет», сказанное в необузданном порыве, на самом деле иной раз означало «да». Следовало лишь запастись терпением и в каждой ситуации правильно подбирать ключик к ее заколдованному сердцу.

Служанке не нравилась дружба Лейлы с Анастасией. Та приехала из страны неверных, и этим для Асаны было сказано все. Но Фатима передала ей от младшей сестры Зулейки, проживающей в Стамбуле, подарок — мешочек с серебряными пиастрами — и попросила помочь. Зачем-то ей понадобилось письмо для русской. Асана привела ее к третьей жене. Однако разговор принял оборот, ими совсем не предвиденный. Тем не менее Асана не сомневалась, что Лейла такое письмо все же напишет. Она еще поговорит с госпожой наедине. У нее есть свои доводы.

Однако ее доводы на этот раз вообще не понадобились. Когда спустя час служанка вернулась в покои повелительницы, Лейла уже сидела на подушке перед столиком «кьона» и задумчиво смотрела на лист бумаги перед собой. Письмо получилось коротким — всего три строчки. Юная художница перечитала его, вздохнула — она сожалела о своей вспышке гнева — и, обмакнув перо в чернила, подписалась: «Leila». Асана не обратила на это внимания и завела разговор издалека: новые товары из Стамбула, неопытность торговки Фатимы в обращении с царственными особами, караван-сарай в Джамчи, хорошая погода для поездки.

Лейла недолго слушала этот нудный монолог. Она встала с подушки, потянулась сильно, до хруста костей, и спросила Асану, где сейчас находится подарок ее любимого брата Эмина — большой красный платок из китайского шелка, украшенный монетами. Асана так и застыла с открытым ртом. Платок-то был особенный, сделанный специально для исполнения так называемого танца живота. Третья жена танцевала его прекрасно, и Шахин-Гирей обожал наблюдать за ней. Правда, Лейла редко пользовалась своим умением, потому что «танец живота» всегда заканчивался для нее одним и тем же. Но это был хороший способ воздействия на мужа. Она прибегала к нему, если хотела задобрить своего господина или выпросить у него что-нибудь исключительное.

Сейчас требовалась карета ханских жен. Этот экипаж существовал в единственном экземпляре. Мариам, Хатидже и Лейла пользовались им по очереди. Завтра, в среду, наступала очередь Хатидже. Лишь Его Светлость мог разрешить такую замену: третьей жене ездить на нем в среду, второй жене — в пятницу.

Асана бросилась в спальню. Там слева от очага стоял роскошный деревянный шкаф «долаф» для посуды, справа «су-долаф» — для омовений, напротив них вдоль всей стены тянулся деревянный помост шириной в аршин для постельных принадлежностей. Обычно красный платок лежал под кипой одеял из верблюжьей шерсти. Служанка достала его и развернула.

Платок имел форму геометрической фигуры «трапеция». Пришитые к нему два конца завязывались на середине живота, на ладонь ниже пупка. Изделие сложностью не отличалось. При помощи сетки из толстых красных нитей на нем крепились серебряные монеты с дырочками наверху и белые круглые бусины двух размеров: побольше и поменьше. При покачивании бедрами монеты и бусины сталкивались друг с другом, издавая звон…

Когда младший евнух Али доложил Шахин-Гирею, что третья жена просит у него аудиенции, Светлейший хан несколько удивился. Время было совершенно неурочное, только что завершилась полуденная молитва — «саляр аз-зухр». Однако, отложив в сторону дела, правитель Крыма двинулся за слугой к покоям Лейлы.

Али шел и улыбался. Он тоже любил «танцы живота» и музыку и умел извлекать простейшие мелодии из турецкой флейты. Под эти звуки и удары по тулумбасу, на котором играла Асана, третья жена хана и исполняла «танец живота». Как правило, это происходило по вечерам, но и днем могло получиться не хуже, потому что Светлейший хан рассмотрел бы тогда все «па» дивного танца, все его детали.

Лейла встретила своего господина в широком и длинном халате из белого ажурного шелка. Халат застегивался на одну жемчужную пуговицу у горла. Сквозь прозрачную ткань Шахин-Гирей увидел ее наряд: розовая облегающая короткая блузка без пуговиц, с полами, завязанными узлом на груди, розовые батистовые шаровары, туфли из белой телячьей кожи, расшитые золотом. Красный пояс с монетами и бусинами стягивал бедра третьей жены и сквозь халат пылал, как призывный огонь маяка.

Шахин-Гирей молча сел на подушку и приготовился наблюдать это весьма волнующее зрелище. Если уж скромница и недотрога Лейла затевала «танец живота» средь бела дня, то, значит, причина сего действа была по-настоящему серьезной. В конце концов, письмо для русской путешественницы очутилось у него в руках. Лейла, усевшись рядом с мужем на подушку, рассказала о своей просьбе. Шахин-Гирей улыбнулся, осторожно развязал узел на ее розовой блузке и просунул ладонь под тонкий шелк.

— Bien sur, mon coeur… Ne doute pas… [61]

Через час нарочный уже скакал с ее письмом в Инкерман, в монастырь Святого Климента. Весь вечер Лейла готовила подарок для Анастасии: записывала в ее альбомчик свои стихи, переведенные на французкий, рисовала по краям страниц восточные орнаменты черной и красной тушью. Асана, что-то ворча себе под нос, собирала две дорожные сумки для нее.

Третья жена хана выехала из Бахчи-сарая в седьмом часу утра. Рядом с кучером сидел младший евнух Али. Перед экипажем и позади него скакали по два саймена в темно-синих кафтанах. Настроение у Лейлы было отличным, и она всю дорогу напевала куплеты из веселой татарской народной песни «Араба къапу».

В караван-сарае у деревни Джамчи Лейлу встретила Фатима и приветствовала с подчеркнутым подобострастием. Но ничего интересного для себя в ее товарах юная художница не обнаружила. Ей пришла в голову мысль выехать Анастасии навстречу, раз уж они обе находятся в этих краях. Однако тут в комнату вошел двоюродный брат ее мужа Казы-Гирей.

Он такое стал рассказывать ей про госпожу Аржанову, что турчанка вмиг забыла о первоначальной цели своего путешествия. Ураган чувств поднялся в ее душе: сначала — обида, потом — негодование и ненависть, а вскоре желание отомстить. Все же она задала ему вопрос: «Что плохого во время своего вояжа успела сделать русская для крымско-татарского народа?» Его ответ показался ей невнятным: мол, кяфиры вообще враги истинной веры, они вредят правоверным мусульманам повсюду, искушая их подобно злым джиннам.

Совсем не глупа была Лейла, и эти слова ни в чем ее не убедили. К тому же, Казы-Гирей почему-то говорил слишком много, его глаза беспрестанно перебегали с предмета на предмет. Он старался сохранить спокойствие, но это плохо удавалось ему. Лицо его то превращалось в восковую маску без малейшего выражения, то искажалось злобной гримасой. Испытывая тревогу, юная художница решила дождаться встречи с Анастасией.

Колокольный звон плыл над монастырем Святого Климента, сзывая монахов и послушников на утреннее богослужение. Анастасия сладко потянулась. Приятно было слышать этот густой медный голос вместо завываний муэдзина, спать на кровати, а не на диванчике-сете, сидеть за столом на стульях, а не на полу, покрытом ковром и подушками. Восточная экзотика, с первого раза полученная в таком количестве, несколько утомила ее. Но теперь, попав в привычную с детства обстановку и под защиту монастырских стен, ежедневно творя молитву пред иконами Господа нашего Иисуса Христа и матери Его Пресвятой Девы Марии, Анастасия точно сняла с себя невидимый панцирь и наконец вздохнула свободно.

Двое суток прошло с тех пор, как она увидела стены древнего Херсонеса и получила вознаграждение, назначенное ей Судьбой. Вновь добытые камеи, тщательно упакованные в замшу, лежали в специально сделанном ящичке. Вчера вечером в Инкерман прискакал нарочный от Микаса Попандопулоса с известием, что русский фрегат уже идет в Балаклаву. Через день-другой они погрузятся на корабль и отплывут в город Херсон.

Там господин Турчанинов с нетерпением ожидает прибытия маленькой экспедиции, возглавляемой «ФЛОРОЙ». Резидент русской разведки в Крыму дал ему знать, что у Анастасии на руках — приватное письмо Светлейшего хана Шахин-Гирея к императрице Екатерине II. Она выполнила поручение секретной канцелярии губернатора Новороссийской и Азовской губерний не частично, как они предполагали, а полностью. Полностью! Светлейший князь Потемкин должен отметить таковое ее деяние совершенно особым образом…

Ощущение покоя настолько охватило Анастасию, что она, не задумываясь ни о чем, отправила в Бахчи-сарай отряд телохранителей-сайменов. С ними она передала новое послание Его Светлости, в котором писала о своей глубокой признательности и сообщала, что на днях сядет на русский корабль. Анастасия закончила письмо французской вежливой почтовой фразой: «Тout a vouse» [62], — зная, что хану известен ее перевод.

Стук в дверь прервал ее размышления. В комнату вошла Глафира с подносом в руках. Вместо обычного завтрака на нем одиноко стояла кружка травяного настоя. Сегодня предполагалась грандиозная «чистка перышек». Анастасия решила проводить разгрузочный день с поеданием яблок, делать массаж, питательные маски для лица и тела, маникюр, стрижку волос, а под вечер даже пойти в парную, которую обещали растопить здешние монахи. Она хотела вернуться в Россию настоящей победительницей, совершившей вояж в экзотическую страну без малейшего ущерба, во всяком случае — для своей внешности.

Горничная подала кружку, и она медленными глотками выпила настой, довольно-таки горький. Затем Глафира помогла Анастасии надеть просторный шелковый халат и принялась расчесывать ей волосы. Она рассказывала барыне, как готовила смесь, которую они между собой называли «бабушкиной»: шесть желтков, столовая ложка меда, несколько капель оливкового масла, тщательно растертые вместе. Эта питательная маска всегда благотворно действовала ей на кожу, смягчая и освежая ее.

Анастасия слушала Глафиру и внимательно рассматривала в зеркале свое лицо. Она выискивала на нем всевозможные изъяны, чаще воображаемые, чем действительные. Горничная тем временем перешла к другой теме:

— Мужики-то наши — кто где. Рады-радешеньки, что из Бахчи-сарая живыми вырвались. Гуляют себе теперича…

— Где это они гуляют? — удивилась Анастасия.

— Не волнуйтесь. Тута все, неподалечку.

— Кто им разрешил?

— Да князь же. Сам с Чернозубом на скалу в крепость полез. Говорит, очень ему интересно… Кирасиры — с монахами на молебне. Свечки хотят поставить за спасение души и тела. Церковь хоть армянская, но Бог у нас один… Досифей с Николаем — на рыбалке. С греком этим Петросом дружбу свели, вот он и взял их с утра пораньше на свою фелюгу…

— А вдруг начнется шторм?

— Помилуйте, матушка барыня! Ясный день на дворе. Ни ветерка, ни облачка.

— Верно. Погода отменная… — Анастасия перевела взгляд от зеркала к окну, откуда в келью падал столб света.

Глафира, закончив работу, сколола волосы Анастасии полукруглым черепаховым гребнем. Затем сунула руку в карман фартука за шпильками, но вместо них достала узкий конверт.

— Ну и память! — воскликнула она в досаде. — Это ж еще вчера привезли, а я в фартук положила… Извольте взглянуть, матушка Анастасия Петровна. Кажись, опять вам оттуда пишут.

Анастасия перевернула конверт. Его скрепляли две печати с ханским знаком «темге», похожим на русскую прописную букву «m». Она сломала сургуч. На плотном шероховатом листе снизу виднелась подпись: «Leilа». Письмо третьей жены было коротким. Она сообщала, что сегодня едет в деревню Джамчи, где по дороге из Инкермана в Балаклаву они могли бы увидеться, наверное, в последний раз. Кроме того, у нее есть маленький подарок для русской путешественницы.

Анастасия снова пробежала глазами три черные строчки. Лейла написала слово «последний» более крупными буквами, почти раздельно, с сильным нажимом. Все, что говорило об исходе и сулило конец ее завоеваниям, свершенным в этой жизни благодаря собственному упорству и трудолюбию, вызывало в душе Анастасии дикий неосознанный протест. Она желала бы жить вечно, любить вечно, дружить вечно…

Запахнув халат, она подошла к окну и выглянула на монастырский двор. Идиллически мирная картина предстала перед ней: длинные тени от тисовых деревьев, куры в вольере, открытая дверь на кухню, поваренок, натирающий песком бок здоровенной кастрюли. Анастасия вернулась на середину комнаты и разложила па столе карту, полученную от Турчанинова. Деревня Джамчи находилась в девяти верстах от Инкермана. Ехать надо было на восток, вверх по течению реки Черной и за кипарисовой рощей свернуть в горы.

— Уже бегу! — кричала ей из коридора Глафира, таща в одной руке кувшин с теплой водой, в другой — таз и через плечо — кипу полотенец.

— Не спеши, — ответила Анастасия. — Маску будем делать позже. Сейчас я уезжаю.

— Как уезжаете? — опешила горничная.

— Уезжаю в деревню Джамчи.

— Что вы придумали, матушка барыня?! Зачем она вам нужна, эта деревня… Да еще без охраны!

— Достань мой кирасирский кафтан, сапоги, треуголку. Меня никто не узнает.

— А лошадь?

— Алмаза заседлаю сама…

Верный конь встретил ее веселым ржанием. Уздечка и седло в руках хозяйки говорили ему, что предстоит верховая прогулка. Между тем, давненько Анастасия на нем не ездила. А это было по нраву арабскому жеребцу — вырваться из конюшни в чистое поле, скакать там во весь опор, ловя горячими ноздрями ветер, прыгать без устали через изгороди и канавы, а потом, подчинившись легкой, но твердой руке своей наездницы, вернуться домой, к сытной кормежке.

Когда Анастасия вывела оседланного Алмаза во двор, от нетерпения жеребец стал приплясывать на месте, не давая ей вставить ногу в стремя. Наконец она прикрикнула на него и резко натянула повод.

Тогда он покорился. Усевшись в седло, Анастасия дала знак привратнику. Тот не спеша пошел открывать ворота. Увидев перед собой дорогу, Алмаз сначала встал «на свечу», после чего резво прыгнул вперед. Анастасия с трудом удержалась. Глафира, из окна наблюдавшая за ними, вздохнула:

— Ох, не к добру все это…

Первые две версты Алмаз проскакал, как сумасшедший. Анастасия, знавшая буйный норов своего четвероногого друга, в том ему не препятствовала. Дорога, подобно стреле, пролегала по долине, не имея ни поворотов, ни спусков, ни подъемов. Это позволило жеребцу двигаться четким галопом и долго сохранять ровное дыхание. Анастасии же оставалось крепко упираться ногами в стремена и сидеть в седле сколь возможно глубоко, с прямой спиной и слегка отведенными назад плечами. Через туго натянутый повод она поддерживала контакт со ртом лошади и иногда проверяла его, немного укорачивая или отпуская ременные поводья. Алмаз отмахивался, зло кося на нее лиловым глазом. Он словно говорил хозяйке: «Не мешай! Видишь, я иду галопом и тебя слушаюсь…»

На третьей версте Анастасия перевела скакуна в рысь, а затем в шаг. Следовало дать Алмазу отдых. Жеребец, считая программу обычной прогулки выполненной, стал оглядываться и несколько раз пытался самостоятельно повернуть назад. Но при помощи хлыста она объяснила ему всю ошибочность этих его намерений и повела дальше. По расчетам Анастасии, от кипарисовой рощи ее теперь отделяло версты три, не более. Местный житель, управлявший арбой с парой волов, которого она легко обогнала, подтвердил правильность маршрута.

Караван-сарай, хоть и отстоял от дороги саженей на сто, был хорошо виден издалека благодаря высоким стенам, сложенным из инкерманского камня, и двускатной красно-черепичной крыше. Ничто не могло ее насторожить в этом типичной для Крыма строении, и Анастасия повернула Алмаза на аллею, ведущую к распахнутым воротам. Знакомую ей карету с резными решетками на окнах, в которой разъезжали жены крымского хана, она заметила сразу. Младший евнух Али стоял около нее, а чуть дальше — четыре саймена, обычно составлявшие охрану Лейлы в ее путешествиях по полуострову.

Само собой разумеется, Али не узнал Анастасию в ее кирасирском одеянии и верхом на лошади. Видя, что она направляется прямо к карете, он заступил ей дорогу и грубо крикнул:

— Эшек, огълу къатыр! Кельми даа мында… Олмай!

— Селям алейкум, Али! — Анастасия остановила Алмаза в двух шагах от евнуха и сняла треуголку. — Сиз мени беклейсынъизми?

Страницы: «« « ... 7891011121314 » »»