Камеи для императрицы Бегунова Алла
Слуга в страшном замешательстве уставился на этого наглого, как он думал, русского офицера. Правда, через минуту лицо его несколько прояснилось. Он с запинкой произнес:
— Бу… Бу Анастасия ханым?.. Ич умют этерсинъми… Буирынъыз, келиньиз… [63]
Анастасия спрыгнула на землю и отдала Али повод своего скакуна. Все так же держа треуголку под мышкой, она шагнула к карете и отворила дверцу. Лейла сидела там, закутавшись в коричневый дорожный плащ и надвинув на лоб красную, расшитую жемчугом феску. Она в отличие от слуги узнала Анастасию сразу и обожгла ее злым взглядом своих черных, как ночь, глаз.
— Bonjour, votre clairemesse! — Анастасия, как положено кирасиру, склонилась перед ней.
— Bonjour! — бросила третья жена.
— Avez-vous ecrit lettre a moi? Je suis arrive…
— Bon. Allons [64].
С этими словами Лейла поставила ногу на ступеньку, чтобы покинуть экипаж. Анастасия, продолжая разыгрывать мужскую роль, подала ей руку и помогла сойти. После этого юная турчанка, к удивлению Анастасии, не отпустила ее, а, по-прежнему держа за руку, повлекла за собой. Они прошли через весь двор к конюшне. Лейла толкнула дверь. Перед ними находился длинный коридор безо всякого освещения. В полутьме Анастасия с трудом разглядела мужские фигуры. Вдруг раздался голос, который она когда-то уже слышала:
— Амма да корюшюв! [65]
Люди в восточных кафтанах быстро скрутили ей руки и повели к человеку, стоящему в конце коридора. Теперь она узнала его. Это был Казы-Гирей. Усмехаясь, он пропустил ее мимо себя в довольно просторную комнату с четырьмя окнами. По-видимому, она служила здесь мастерской для починки упряжи, седел, колес, повозок. Анастасия невольно оглянулась. Повсюду на столах валялись всевозможные инструменты, вроде пил, топоров, молотков, клещей, рубанков, а также куски кожи, дерева, железа. С крючьев, вбитых в стены, свисали хомуты и уздечки, веревки и сыромятные ремни разной толщины и длины, тяжелые цепи, полуразобранные колеса. Низкий потолок подпирали два столба. Ее толкнули к одному из них, сорвали с плеч кафтан, затем камзол, завели руки за столб и там туго стянули кисти узким ремешком.
Все случившееся было для нее как в тумане. Но не злобные лица мужчин, не кнуты и кривые кинжалы в их руках разглядывала она, а неотступно смотрела на третью жену хана. Лейла, закрыв лицо полой плаща, тоже вошла в комнату и встала напротив Анастасии. Казы-Гирей и его слуги почтительно отступили.
— Мне сказали, что ты — шпионка, — тихо произнесла по-французски Лейла. — Это так?
— Нет, ваша светлость.
— Сейчас тебе лучше не лгать.
— Я не лгу, ваша светлость.
— Ты приехала сюда, чтобы причинить зло возлюбленному моему господину и моему народу.
— Абсолютная чушь, ваша светлость. — Анастасия не отводила прямого взгляда от горящих ненавистью глаз татарской принцессы. — Я полюбила вашу прекрасную страну, ваши обычаи, ваш язык…
— Я не верю тебе… — Лейла отвернулась.
Один из подручных Казы-Гирея, перебросив в руках кнут, встал сбоку от Анастасии и с размахом нанес ей три подряд удара по левому боку и плечу. Она успела схватить зубами край воротника своей рубашки, сжала его и даже не вскрикнула. Казы-Гирей кивнул другому слуге. Тот, тоже встав сбоку, хлестнул ее кнутом по правому плечу. Это были умелые, точные удары хорошо знающих свое дело палачей. Но она по-прежнему молчала.
— Анастасия, зачем терпеть такие побои? — Лейла подошла к ней совсем близко и заглянула в лицо. Анастасия увидела в ее глазах безмерное удивление. — Ты уедешь в свой город Херсон. Ты будешь жить долго и счастливо. Расскажи им все. Тогда они отпустят тебя…
Анастасия разжала зубы. Край воротника, прокушенный насквозь, лег ей на губу. Слезинка скатилась по щеке и стала пятнышком на этом белоснежном голландском полотне. Лейла провела ладонью по мокрому следу и за подбородок повернула ее голову к себе.
— Ну, говори…
Анастасия могла бы сказать юной художнице, что не боль от ударов кнутом мучает ее сейчас. Эта боль — ничто в сравнении с другим страданием. Когда она поняла, кто предал ее, как будто холодный металл проник ей в грудь и сразу сковал сердце. От этого холода стало ей так невыносимо тяжело, так горько, что свет в глазах померк. Но время откровенных разговоров с милой Лейлой уже прошло. Она собрала волю в кулак.
— Вы же все знаете, ваша светлость… — Анастасия облизнула пересохшие губы и глубоко вздохнула. — Да, я привезла письма хану из России. В них упоминалось о деньгах. Он их получил…
— Сумма? — неожиданно подал голос Казы-Гирей, и таким образом, Анастасия узнала, что двоюродный брат Шахин-Гирея тоже изучал когда-то французский язык.
— Триста тысяч рублей… — Она не собиралась скрывать известные им вещи, а объем финансовой помощи увеличила в шесть раз специально: пусть думают, что у крымского правителя есть мощные резервы.
Теперь ей надо было тянуть время. Анастасия точно помнила, что оставила карту, разложенной на столе, а на ней — письмо от Лейлы. Глафира, конечно же, расскажет князю Мещерскому о том, как и когда она уехала из монастыря. Мысленно Анастасия отдавала поручику приказ: «Скорее в дорогу. Найди меня. Спаси меня!»
Казы-Гирей, путаясь во французских глаголах и местоимениях, стал спрашивать ее о других деталях нынешнего сотрудничества России с Крымским ханством. Все, что Анастасия считала возможным признать, она сообщала. Но говорила медленно, с заискивающими интонациями. Она хотела убедить его в том, что наказание кнутом возымело свое действие и смертельно напугало ее. Она также через слово повторяла, что является лишь частным лицом, обыкновенной путешественницей, которую попросили передать адресатам пакеты, и потому многого она, увы, знать просто не может.
Анастасия изредка посматривала на Лейлу. Третья жена слушала ее, так же внимательно, как и Казы-Гирей. Анастасия не сомневалась, что юная художница поверила ей и довольна ее послушанием. Иногда Лейла что-то быстро говорила по-татарски двоюродному брату хана. До Анастасии долетали только обрывки фраз. Похоже, турчанка подтверждала ее слова.
На замызганный пол мастерской легли белые квадраты света от окон. Солнце клонилось от зенита к западу. Князь Мещерский с кирасирами уже мог скакать через кипарисовую рощу. Анастасия немного успокоилась и даже пошевелила руками, связанными за столбом.
Но это была ее первая встреча с османской разведкой. Она еще не знала, как жесток, вероломен и хитер противник.
— Может быть, теперь вы расскажете нам о господине Турчанинове? — спросил ее Казы-Гирей.
— Турчанинов? — Анастасия задумалась. — Он служит у Светлейшего князя. Такой неприятный человек.
— Чем же он неприятен?
— Он берет большие взятки при передаче прошений Григорию Александровичу.
— Вы давали ему деньги?
— Зачем? — Анастасия пожала плечами. — Я могу обращаться к своему дальнему родственнику напрямую.
— Значит, вы не давали ничего Турчанинову, — зловеще констатировал Казы-Гирей. — Наоборот, это он заплатил вам, потому что вы — сотрудник секретной канцелярии губернатора Новороссийской и Азовской губерний…
— Я — сотрудник чего? — вполне достоверно удивилась она.
— Секретной канцелярии.
Анастасия опустила голову и начала сосредоточенно вспоминать. Затем в недоумении снова взглянула на Казы-Гирея.
— Нет, о таком учреждении в Херсоне я не слышала.
— Зато я слышал! — прорычал он.
Казы-Гирей шагнул к Анастасии, схватил руками воротник ее рубашки и рванул его в две стороны. Однако крепкая ткань не поддалась. А может быть, двоюродный брат хана был не так силен и страшен, как хотел казаться. Тогда татарин вытащил из ножен, торчавших за его широким цветным поясом, турецкий бебут — короткий, не более полуаршина в длину [66], кинжал с костяной рукоятью и кривым клинком. Его острием он поддел ей рубашку у горловины и в один миг распорол до пояса. При этом стальной конец бебута прошел как раз посередине груди Анастасии и оставил между двух прелестных холмиков рану — узкий, ровный, словно стрела, но не очень глубокий след, тотчас заполнившийся кровью. Алая струйка побежала вниз, ей на живот, на кирасирские лосины, на ботфорты, на глинобитный пол. Казы-Гирей куском рубашки, свисавшим с плеч Анастасии, вытер кровь на кинжале, бросил его в ножны и повернулся к Лейле:
— Сейчас она заговорит по-другому…
Но третья жена Шахин-Гирея не ожидала такого поворота в допросе русской путешественницы. Увидев ее обнаженной до пояса перед мужчинами, истекающей кровью и согнувшейся у столба от боли, она побледнела, как полотно. Зрачки у нее расширились. Голосом, полным гнева и отчаяния, она крикнула Казы-Гирею:
— Негодяй! Ты обещал, что отпустишь ее, если она все расскажет!
— Госпожа, вы помогли мне. — Двоюродный брат хана поклонился Лейле. — Вы исполнили ваш долг. Мне осталось исполнить свой… Поезжайте в Бахчи-сарай. Вас ждут в гареме. Будьте спокойны. Никто не узнает об этом…
Он дал знак слугам. Они отворили дверь и затем низко склонилисъ перед третьей женой хана. Молчание длилось долго. Лейла обвела глазами согбенные в поясницах фигуры и поняла, что изменить больше ничего не сможет. Анастасия еще успела встретиться взглядом с крымской подругой и на прощание процитировать для нее строчку из Корана:
— Алла эр кеснин гонълюне коре берсин… [67]
Они были совершенно уверены в своей безопасности и даже не закрыли двери на засов. Деловито они готовились к продолжению пыток. Один из них снял с крюка широкий сыромятный ремень и попробовал рукой его на крепость и гибкость. Другой стал освобождать плотницкий стол, сбрасывая вниз все инструменты. Третий, самый молодой, снял кафтан и закатал рукава рубашки. Двое бородачей, не обращая внимания на товарищей, шарили на полках и доставали оттуда ножи и кусачки. При этом все слуги старались не смотреть на Казы-Гирея. Он стоял перед Анастасией и грубо ласкал ей груди. В его взгляде жила только похоть. Она же не ощущала ничего. Пока Лейла находилась здесь, она могла с твердостью скалы противостоять врагам, а теперь точно скользила вниз, на дно глубокой пропасти. Пусть глаза маленькой турчанки вначале горели ненавистью, но потом в них вспыхнуло иное чувство, не менее сильное. Все равно это было, как сияние, и оно удерживало Анастасию в своем поле. Она думала о Лейле и внезапно пожалела ее.
Видя, что лицо пленницы покрывает мертвенная бледность, Казы-Гирей обхватил ладонями ее шею и заставил наклониться к себе. Он прошептал ей на ухо:
— Думаешь, тогда, в кабинете Потемкина, я не хотел тебя?.. Еще как хотел! Но деньги были у старого ишака Али-Мехмет-мурзы. Я дал себе слово, что когда-нибудь увижу, какого цвета твои соски, и возьму тебя силой. Сейчас это случится… А потом ты расскажешь все по-настоящему…
Поглощенные своими хлопотами, люди Казы-Гирея мало обратили внимания на странный шум в коридоре. Сперва там раздался конский топот, потом ржание, потом русская речь, пересыпанная матерными ругательствами. Кто-то нанес удар в дверь, и она слетела с петель. На пороге стоял сержант Чернозуб с палашом в одной руке и пистолетом в другой.
— Що це воно таке? — спросил он, сурово сдвинув брови. — Шо от тут происходыть? Знову злыдни бусурманские души добрых хрыстыан пытають… Так скоко ж можно?..
Бородачи кинулись на него с кинжалами. Одного он убил сразу, всадив ему в грудь палаш почти до эфеса. Выстрел из пистолета получился не столь удачным. Пороховой дым лишь опалил лицо татарина, а пуля, просвистев мимо, угодила в окно и разнесла его вдребезги. Спокойно положив огнестрельное оружие, уже бесполезное, в кобуру, кирасир схватился за балку, некстати оставленную кем-то у стены. Первый удар достался молодцу, еще раньше снявшему кафтан и закатавшему рукава рубашки. Защищаясь, он поднял над головой табуретку, и она тотчас рассыпалась на куски.
— Почекай, ирод, — сказал ему сержант, уворачиваясь от молотка, брошенного неумелой рукой Казы-Гирея. — Зараз я тоби вбываты буду.
В комнату ввалились четверо его однополчан, а за ними — князь Мещерский. Численное и тактическое превосходство перешло на сторону русских. Двоюродный брат хана понял это сразу и прыгнул к выбитому окну. Ловко перенес он свое сухощавое тело через подоконник да и был таков.
Драка в мастерской продолжалась. Оставленные на произвол судьбы, слуги Казы-Гирея яростно сопротивлялись. Кирасиры насмерть зарубили палашами одного, тяжело ранили еще двух. Четвертый, загнанный ими в угол, сам сдался на милость победителей. После чего Чернозуб и другие солдаты с огромным удовольствием принялись громить помещение, ломая и круша все, попадавшееся им под руку.
Но Анастасия не видела этого. Михаил Мещерский, закутав в кирасирский кафтан, вынес ее из мастерской. На широком дворе караван-сарая ханской кареты уже не было. Стояла только телега, груженная сеном. Привязанные у коновязи, ждали своих хозяев кирасирские кони. Еще по всему двору бегал с оборванным чумбуром и тревожно ржал ее Алмаз. Поручик посадил Анастасию на телегу.
— Как вы себя чувствуете? — спросил он.
— Хорошо. — Она запахнула кафтан на груди. Слез на глазах у Анастасии пока не было, но нервная дрожь начала сотрясать все тело.
— Подождите… — Мещерский пошел к своей лошади, достал из чересседельной сумки флягу с ромом и заставил Анастасию сделать несколько глотков.
Она сильно закашлялась. Алмаз приблизился к ней и уткнулся головой в ее плечо. Анастасия обхватила верного четвероногого друга за шею, притянула к себе и заплакала. Поручик спокойно наблюдал за этим.
— Алмаз показал нам, где вы находитесь, — начал с обыденной интонацией объяснять князь. — Татары хотели вести его в конюшню. Он вырвался, подбежал к двери и ударил в нее двумя передними копытами. Он — отличная строевая лошадь. Я даже завидую вам…
Арабский жеребец стоял рядом с Анастасией неподвижно. Он трогал своими мягкими замшевыми губами ее волосы, рассыпанные по плечам, воротник кафтана и его лацканы, пристегнутые к мундиру оловянными пуговицами, Анастасия плакала беззвучно. Белой гривой Алмаза она вытирала слезы, катившиеся по щекам. Шок проходил. Она начинала чувствовать жгучую боль рассеченной на груди кожи, от ударов кнута, следы которых теперь проступали на плечах и боках синими полосами.
— Вы сможете доехать верхом до монастыря? — Мещерский достал из кармана и протянул ей свой носовой платок.
— Попробую, — ответила она неуверенно.
— Что скрывать, Анастасия Петровна, ситуация сложная, — продолжал поручик. — Надеюсь, вы понимаете это. Во-первых, у кипарисовой рощи мы разминулись с каретой хана, в которой ехала его третья жена. Что у нее в голове — неизвестно. Ведь это она выманила вас сюда. Почему вы ей поверили, ума не приложу… Во-вторых, от нас живым ушел Казы-Гирей. Это — серьезное упущение. Попадись он мне, я бы разложил его на том плотницком столе, что они приготовили для вас, вбил бы ему в ладони гвозди, а потом отрезал бы… гм… одну часть тела… такую, чтоб впредь никогда не желал он рвать рубашки на белых женщинах!
— Ради бога, князь… — Она поморщилась. — Или вы хотите уподобиться варварам?
— Я уже говорил Светлейшему об этом. Если мы не уподобимся варварам, то мы никогда не выиграем войну у них.
— Избавьте меня от ваших теоретических рассуждений! Хотя бы сегодня.
— Какие уж тут рассуждения! — рассердился Мещерский. — Отсюда надо уезжать. И очень быстро!
— Зовите солдат.
— Вы-то сами готовы?
Немного стесняясь его пристального взгляда, Анастасия приоткрыла кафтан и взглянула на рану. Кровь уже запеклась коричневой корочкой. Казалось, что в волшебной ложбинке между двумя белыми взгорьями пролегла прямая темная дорога.
— Найдите в мастерской мой камзол… Мне холодно без рубашки и в одном кафтане, — сказала она Мещерскому. — Также вам придется ехать рядом со мной. На всякий случай. Даже разрешаю вам обнимать меня. Но — за талию. Плечи ужасно болят. А кроме того… — Она в смущении помедлила. — Дайте мне еще рома…
Маленький отряд покидал караван-сарай у деревни Джамчи. Впереди находился сержант Чернозуб с капралом Новотроицкого кирасирского полка. Они держали в руках заряженные пистолеты. За ними следовали князь Мещерский и Анастасия. Потом шла вьючная лошадь, взятая в караван-сарае в качестве военного трофея. На ней русские везли своего пленника, положив его животом на седло и связав ему руки и ноги одной веревкой. Замыкали шествие трое кирасир. Когда они миновали ворота, то один солдат достал пистолет, обернулся и выстрелил в телегу с сеном. Она вспыхнула вся, мгновенно и очень ярким пламенем.
— Рысью — марш! — скомандовал поручик. Строевые кони, прекрасно знавшие эту команду, сами перешли в другой аллюр. Всадникам осталось подобрать поводья и крепче обхватить их бока ногами…
Сначала осенний дождь накрапывал медленно, но через полчаса посыпал часто и густо. Порывы ветра бросали дождевые капли в окно, и они стучали по нему, как камешки. Карета ехала через лес по узкой дороге. Потому за ее стенки все время цеплялись ветви кустов и деревьев с редкими желтыми и багряными листьями. Красивый желтый лист, по краям немного потемневший, вдруг попал между стеклом и резной деревянной решеткой. Лейла приложила ладонь к этому месту. Мысли ее были печальными. Она не знала, что Анастасия избежала пыток, надругательства и мучительной смерти. Она говорила себе: «Я — предательница!» — и слезы выступали у нее на глазах.
Лес давно кончился. Струйки дождя по-прежнему бежали по стеклу, ветер заставлял его звенеть, а желто-коричневый лист все держался и держался на окне, точно приклеенный. Третья жена хана осторожно приоткрыла дверцу кареты и тонкими пальцами, на концах окрашенными хной, вытащила лист из-под решетки, разгладила и положила рядом на сафьяновую подушку.
Всю дорогу до Бахчи-сарая Лейла рассматривала его узорчатые края и еще зеленые прожилки. Она размышляла о том, что случилось сегодня. Слабая надежда появилась в ее сердце. Почему-то она снова и снова слышала голос Анастасии: «Бог воздаст всем по их заслугам…» Она даже не заметила, как колеса застучали по каменному мосту перед ханским дворцом и стража бросилась открывать ворота. Евнух Али заглянул в окно.
— Госпожа, мы — уже дома.
Асана, встречавшая третью жену в коридоре гарема со свечой в руке, сразу поняла, что ее повелительница сильно не в духе. Хотя она вроде бы возвращалась с торгового склада в караван-сарае у деревни Джамчи, никаких покупок при ней не было. Только старая дорожная сумка из бисера да опавший лист с кизилового куста. Верная служанка попыталась завязать разговор, но Лейла, кинув на нее злой взгляд, молча ушла в свою спальню.
Там в очаге горел огонь и постель белела свежими простынями. Лейла достала из дорожной сумки тот подарок, который приготовила для русской путешественницы, но так и не вручила: маленький альбом со своими рисунками и стихами. Она, скрестив ноги по-турецки, села на подушку возле очага. Длинные языки пламени плясали перед ней, но Лейла как будто не видела их. Она положила кизиловый лист на чистую страницу в альбоме и старательно обвела его карандашом, прорисовала детали, подумала и бросила желто-коричневый лист в очаг. От нестерпимого жара он скрутился в трубочку вспыхнул и вскоре превратился в пепел. Юная художница стала писать на краю страницы, под рисунком:
- Трепещет лист на ветру,
- Красивый такой, золотой.
- Он ведет вечную борьбу
- За мир, за покой.
- Но жизнь оставила его.
- Она ждет новой весны.
- Но что-то ведь держит его?
- Быть может, мольбы?
- И есть у него душа.
- Аллах услышит ее.
- Тут появилась рука:
- Лети, лети, душа [68].
Глава семнадцатая
ГЕОРГИЕВСКИЙ БАЛ
Еще в первые годы своего царствования государыня решила учредить в России новый орден. Она сама составила статут награды. В этом документе она записала: «Ни высокая порода, ни полученные перед неприятелем раны не дают быть пожалованным сим орденом, но дается оный тем, кои не только должность свою исправляли во всем по присяге, чести и долгу своему, но сверх того отличили еще себя особливым каким мужественным поступком или подали мудрые и для Нашей воинской службы полезные советы…»
Для награды она придумала такое название: «Императорский Военный орден Святого великомученика и победоносца Георгия». Предполагалось, что Военный орден будет иметь четыре степени и, таким образом, его смогут получать не только генералы, как это водилось с прежними орденами, но штаб— и обер-офицеры.
Разные обстоятельства долгое время мешали Ее Величеству объявить об учреждении новой награды. Лишь 26 ноября 1769 года, публично огласив указ, императрица возложила на себя знаки первой, высшей степени ордена. Таковыми являлись золотая четырехугольная звезда с надписью «За службу и храбрость» и на черно-желтой ленте золотой крест, покрытый белой эмалью, с розовым медальоном в центре, на котором изображался св. Георгий на коне, копьем поражающий четырехлапого крылатого змия.
В Зимнем дворце вечером того же дня состоялся бал, названный Георгиевским. Ужин гостям подавали на орденском сервизе. Его тарелки, чашки с блюдцами украшали цветные рисунки георгиевских лент, золотых звезд и белых крестов. Настоящий орден присутствующие могли видеть только на императрице.
Однако на следующий Георгиевский бал 26 ноября 1770 года георгиевских кавалеров собралось гораздо больше. Это были участники двух знаменитых сражений при Ларге и Кагуле, случившихся летом того же года, где многотысячная турецкая армия визиря Халил-паши потерпела от русских поражение. Орден Св. Георгия 1-й степени № 1 получил Главнокомандующий генерал-аншеф граф Румянцев, орден Св. Георгия 2-й степени № 1 — генерал-поручик Племянников, ордена Св. Георгия 3-й степени — бригадир Озеров, подполковник 1-го Гренадерского полка граф Воронцов и начальник артиллерии генерал-майор Мелиссино, ордена Св. Георгия 4-й степени — подполковник Сибирского карабинерного полка князь Волконский и поручик артиллерии Алексей Базин. С тех пор государыне угодно было сделать Георгиевский бал традиционным, проводить его именно 26 ноября и чествовать на нем георгиевских кавалеров, как новых, так и старых.
Абсолютно все установления царицы Светлейший князь Потемкин считал разумными и заслуживающими всяческой поддержки. Но в ноябре 1780 года он находился очень далеко от Санкт-Петербурга. Дабы способствовать укоренению хорошей традиции, он решил устроить Георгиевский бал в городе Херсоне. К тому времени сам Потемкин имел два белых орденских креста: 3-й степени за боевые действия при Килии и Измаиле — и 2-й степени — по итогам русско-турецкой войны. Его ближайший сподвижник по строительству города и крепости генерал-майор Ганнибал был также награжден Военным орденом, но только одной, 3-й степени, за взятие крепости Баварии в апреле 1770 года. К середине ноября в Херсон из Полтавы должен был приехать генерал-поручик Суворов, имевший знаки ордена 3-й степени за подвиги в Польше и 2-й степени за взятие крепости Туртукай в мае 1773 года. Оставалось найти кавалеров 4-й степени Императорского Военного ордена, и Потемкин немедленно отдал такой приказ Турчанинову.
К 5 ноября 1780 года управляющий канцелярией представил Светлейшему список из семи штаб— и обер-офицеров, удостоенных этой награды и служивших в полках пехоты и кавалерии, расквартированных не далее 150 верст от Херсона. Туда он также включил своего «однокорытника» полковника Ширванского полка Бурнашова, здраво рассудив, что более удобного случая повидаться, им, может быть, и не представится. По приказу Потемкина всем этим офицерам, приглашенным для участия в высокоторжественном официальном празднике, казна оплачивала дорогу в оба конца, питание и проживание в Херсоне в течение четырех дней и выдавала по 180 рублей каждому — «для обновления мундира».
Именной пригласительный билет на Георгиевский бал, подписанный Светлейшим и снабженный печатью его канцелярии, что давало право не только танцевать на празднике, но и остаться на банкет после него, давно лежал на туалетном столике Анастасии Аржановой. Его принес еще в первый свой визит Турчанинов. Тогда она находилась в постели. Коллежский советник поговорил с ней буквально десять кинут. Он поздравил ее с возвращением, вручил этот самый билет, попросил приступить к написанию отчета о поездке и сказал, что сегодня к госпоже подполковнице прибудет личный врач Светлейшего князя, армейский хирург 2-го класса Иоганн Шмидт.
Анастасии в тот момент было все равно, кто будет ее лечить. Немного сведущая в медицине, она поставила себе диагноз: посттравматический синдром, общий упадок сил, депрессия. Глафира не отходила от барыни, но пока ее домашние средства в виде настоев и примочек из лекарственных растений, молитв и оберегов, легкого восстанавливающего массажа помогали мало. Анастасия говорила себе, что время — лучший лекарь, и не могла избавиться от воспоминаний, которые бередили сердце и душу.
Все еще видела она перед собой караван-сарай в деревне Джамчи, низкий потолок мастерской, цепи и веревки, свисающие с крючьев, бешеный взгляд Лейлы, лицо Казы-Гирея, искаженное злобной усмешкой. Она удивлялась, что потом сумела проехать девять верст верхом на Алмазе и в монастыре святого Климента тоже держаться с присутствием духа. Ночью они отправились из Инкермана в Балаклаву. Анастасия вместе с Глафирой сидела в экипаже, и тут горничная, взглянув на нее, в тревоге сказала:
— Матушка барыня, да ведь у вас жар!
— Ладно, потерплю, — отмахнулась она. — Лишь бы фрегат был на месте и в городе не ждала нас засада…
В Балаклаве, небольшом городке, раскинувшемся на берегу живописного залива, жили, в основном, греки: рыбаки и моряки. Экипаж русской путешественницы промчался по тихим улицам, не вызвав ничьего интереса. На пристани Анастасия убедилась, что фрегат «Слава» с белым Андреевским флагом на корме уже стоит примерно в ста саженях от берега. Оттуда сразу спустили две шлюпки, и госпожа Аржанова села в первую. Командир фрегата лейтенант Новиков во флотском форменном кафтане из белого сукна с зелеными обшлагами, лацканами и воротником приветствовал соотечественницу с безупречной военно-морской вежливостью.
Погрузка заняла более трех часов. Всех татарских лошадей, за исключением Алмаза, продали тут же, в порту. Экипаж и повозку, сняв с колес, перевезли на корабль. Ближе к вечеру «Слава» подняла основные паруса на фок— и грот-мачте и вышла в открытое море. Анастасия стояла у фальшборта и смотрела, как берега Крыма исчезают в легкой дымке. Вдруг у нее закружилась голова. Если бы князь Мещерский не подхватил ее, то она упала бы на палубу фрегата, потому что в следующий миг потеряла сознание…
Но Турчанинов был прав, советуя ей засесть за служебный отчет о поездке, причем — подробнейший, описывающий с самого начала ее путешествие. Анастасия велела Глафире принести бумагу, чернила, гусиные перья. Так она переместилась из каравал-сарая — в город Гёзлёве, на постоялый двор «Сулу-хан», а затем — в турецкую баню, воспоминания о которой невольно вызвали у нее прилив крови к щекам.
Хирург 2-го класса Иоганн Шмидт пришел после обеда. Он оказался человеком средних лет, полным, вполне добродушным и весьма разговорчивым. Он достал из маленького саквояжа металлический стетоскоп и попросил Анастасию раздеться. Следов от кнута у нее на плечах уже не было, а разрез, сделанный кинжалом-бебутом, превратился в красновато-белый длинный шрам, заметно выделявшийся на ее матовой коже.
— Где ви полючил это ранений? — спросил хирург, приставляя стетоскоп к ее груди.
— Упала с лестницы, — ответила Анастасия.
— О! — Немец сверкнул на нее круглыми стеклами своих очков. — Больше никогда не подходить к такой ужасний лестниц! Еще полдюйм, и сердце бы пропал…
— Постараюсь, доктор.
— Ви — красивий женщина. — продолжал Шмидт, прослушивая ей легкие и одновременно разглядывая шрам. — Совершенно не надо вам никакой лестниц, посылайт ее к черту!
— Увы, не могу.
— Шрам будет весь жизнь, теперь ничего не поделать.
— Очень плохо.
— Если носить только закрытий платье, — сказал хирург, — это никто не узнайт.
— Да… — Она сокрушенно вздохнула. — Но такая примета!
— Ведь не на щеке… — Немец лукаво улыбнулся. — Шрам увидит тот, кого ви полюбит. Потому любовь станет страшний вещь для вас. Берегитесь от нее…
Балагуря и подшучивая подобным образом, Иоганн Шмидт закончил осмотр. Никаких новых лекарств он не прописал, лечение Глафиры признал правильным, сказал, что выздоровление — близко, и обещал зайти через три дня. Анастасия приготовила для него десятирублевую ассигнацию в конверте. Хирург ответил, что гонорар за этот визит уже получил, и от денег наотрез отказался. Она вспомнила слова полкового лекаря Ширванского пехотного полка Калуцкого о долге врача: если после его посещения больному стало хуже, это не врач, а шарлатан. Господин Шмидт был хорошим врачом. Он сумел повлиять на ее настроение и отвлечь от мрачных мыслей.
Теперь страницу за страницей исписывала она, повествуя о своих приключениях. Турчанинов навещал Анастасию, читал написанное и давал разные советы. Он предлагал об одном рассказать как можно подробнее, другому вообще не уделять внимания, а про третье упомянуть лишь одним словом. По этим советам она могла определить интерес секретной канцелярии к добытым ею сведениям. Иногда это даже удивляло ее. Например, оказалось, что колодцы и лечебные растения в крымской степи — тема несравненно более важная, нежели описание внутренней и внешней охраны ханского дворца в Бахчи-сарае.
Но из всей ее добычи секретная канцелярия особо ценным признала письмо каймакама города Гёзлёве Абдул-бея, переданное одноглазым слугой его сестры Рабие. Профессиональный переводчик поработал над ним и представил текст с обширными комментариями. Оказалось, что в этом послании со всяческими осторожными оговорками и ухищрениями, характерными для людей Востока, проводится интересная для русских мысль. Шахин-Гирей не сможет осуществить свои реформы, но выход, по мнению Абдул-бея и его многочисленных друзей, все же есть. Это — присоединение ханства к России, переход крымско-татарского народа под скипетр великой царицы.
Турчанинов коротко рассказал Анастасии об этом и потом долго разбирал данный случай. Почему она не развивала отношений с Рабие, пусть даже и возникших в необычном месте — в турецкой бане? Почему она не приняла ее настойчивого приглашения и не поехала в гости, ведь имелись все шансы увидеть каймакама в неофициальной обстановке и завязать контакт с ним? Почему она не ответила на письмо, переданное ей в Бахчи-сарае?
Правды Анастасия ему все-таки не открыла. Хотя невероятно трудно было ей находиться под пристальным взглядом немигающих глаз управителя канцелярии. Объясняя свое поведение, она ссылалась только на неопытность и обещала впредь быть более внимательной ко всему, что касается службы. Наверное, коллежский советник что-то учуял. В заключение работы над этим пунктом отчета он перешел на самый задушевный тон. Понимающе улыбаясь, Турчанинов разъяснил Анастасии, что присвоенное ей второе имя «FLORA» дает право на экстраординарные поступки. Не нормы общепринятой морали и обыденной нравственности станут их мерою, а соображения высшей государственной целесообразности. Таким образом, секретная канцелярия оправдает практически все, если будет достигнут нужный ей результат.
Анастасия ответила, что теперь понимает это. Но на самом деле, озадаченная суждениями своего начальника, она не спала ночь и все размышляла о том, будут ли ей по силам так называемые экстраординарные поступки, если они пойдут вразрез с ее собственными убеждениями и представлениями о том, что хорошо и что плохо в нашем подлунном мире.
К отчету Анастасии пришлось приложить и записку Лейлы, приглашавшую на встречу в караван-сарае у деревни Джамчи. Целый день посвятил Турчанинов разбору только одного эпизода. Он довел ее до изнеможения своими вопросами, неотступно возвращая в ту полутемную мастерскую, где на стенах висели крючья с цепями и веревками, где Казы-Гирей и его подручные обращались с ней, как с последней тварью, и где она испытала жгучее унижение. Между тем, управитель канцелярии Светлейшего желал лишь, чтобы госпожа Аржанова наконец перестала ПЕРЕЖИВАТЬ, а взяла себя в руки и принялась АНАЛИЗИРОВАТЬ.
— Это — провал? — спрашивал он ее.
Анастасия отрицательно качала головой. Ничего такого, чего бы Казы-Гирей не знал, она тогда ему не сказала. Да и вообще в операции «камни со дна моря» предполагалось, что госпожа Аржанова будет действовать совершенно легально, исполняя роль беспечной и богатой путешественницы, лица частного, но облеченного доверием губернатора Новороссийской и Азовской губерний. Теперь надо признать, что дела в крымско-татарском государстве движутся в направлении весьма тревожном для русских, если турецкая разведка почти открыто преследует там подданных Ее Величества Екатерины II, а резидент этой разведки живет во дворце и является родственником Шахин-Гирея.
— Вы поняли, кто она? — спрашивал Турчанинов дальше, имея в виду юную художницу Лейлу.
— Нет, не третья жена хана придумала все это, — упорно стояла на своем Анастасия. — Душа у нее еще детская, светлая, хотя и противоречивая. Она не могла желать мне зла. Скорее всего, Лейлу просто использовали. Я помню ее лицо, когда они заставляли ее покинуть караван-сарай.
— Да вы настоящая идеалистка! — усмехался Турчанинов. — Даже после пыток верите в чудо.
— Конечно, это было чудо, — соглашалась она, думая о своей камее — талисмане, о преданном Алмазе, о могучем сержанте Чернозубе и всех других участниках ее экспедиции в Крым.
— Следует немедленно написать Шахин-Гирею о дикой выходке его третьей жены, — деловито предлагал управитель канцелярии.
— Ничего писать ему я не буду.
— Вы простили ее?
— Простила?.. Нет, это не точное слово.
— Ну, хорошо. — Он пожал плечами. — Тогда объясните сами.
— Понимаете, я сочувствую им всем, бедным восточным затворницам, как может сочувствовать свободный человек невольнику, скованному цепями. Что-либо изменить там невозможно, но по-христиански сострадать — да…
Управитель канцелярии Светлейшего складывал бумаги в портфель и уходил, вполне довольный результатами беседы. Госпожа Аржанова демонстрировала завидную твердость характера и здравый рассудок. Что же касается до истории с Лейлой, то она еще придет к нужному выводу. Такие испытания ни для кого не проходят бесследно. Нужно лишь время, чтобы правильная оценка сформировалась.
Анастасия нисколько не сердилась на своего начальника. Его цепкость и жестокость помогали ей расставаться с яркими воспоминаниями о Крыме и крымских обитателях. Хотя, бывало, Лейла еще являлась ей во сне, окруженная странным пульсирующим сиянием. Однако никогда в жизни она не призналась бы в этом Турчанинову. Анастасия продолжала писать свой отчет и чувствовала, что полуостров как бы скрывается в тумане, а пребывание в Херсоне обретает ясные черты. Конечно, она думала о губернаторе Новороссийской и Азовской губерний…
Наконец с роскошным букетом оранжерейных роз к ней явился князь Мещерский. Судя по его беззаботному и веселому виду, дела в штаб-квартире Светлейшего шли прекрасно. Розы были от Потемкина. К ним прилагалась короткая записка. Григорий Александрович желал госпоже Аржановой скорейшего выздоровления и приглашал на второй менуэт Георгиевского бала. После этого Анастасия взяла в руки пригласительный билет и перечитала его более внимательно. Слова «Георгиевский бал» наполнились для нее иным смыслом…
В Херсоне к празднику готовились серьезно. Капельмейстер Орловского пехотного полка Джанкарло Каприотти сочинил торжественную кантату, и теперь ее разучивали певчие церковного хора. Для оформления парадного зала во дворце Светлейшего закупили 100 аршинов полотна, разрезали на ленты и покрасили в георгиевские цвета: три полосы черные, между ними — две полосы желтые и желтые окантовки по краям. Еще были заказаны лавровые венки и большое панно на стену с изображением золотой четырехугольной звезды и белого креста среди воинской арматуры, а сверху над ними — названия мест, где русское оружие одержало значительные победы в минувшую русско-турецкую войну: «Дарга», «Кагул», «Крым», «Чесма», «Хотин», «Козлуджи».
Праздник начался по выстрелу из пушки, установленной на площади перед дворцом губернатора Новороссийской и Азовской губерний. Светлейший вышел в зал, заполненный гостями и дивно украшенный. Черно-желтые ленты там висели в виде больших бантов, и концы их ниспадали вниз, в простенках между окнами располагались лавровые венки, тоже перевитые этими лентами. При появлении Потемкина оркестр Орловского полка сыграл несколько тактов из любимой всеми мелодии «Гром победы, раздавайся!».
Князь произнес речь об одиннадцатилетнем юбилее со дня учреждения Императорского Военного ордена Святого великомученика и победоносца Георгия, представил поименно всех георгиевских кавалеров, коих в зале присутствовало, кроме него, девять человек. Прелестные девушки, одетые в древнегреческие туники, увенчали героев лавровыми венками. Затем оркестр и церковный хор в их честь исполнили кантату, которая, по счастью, была не очень длинной. На том официальная часть праздника завершилась. Оркестр перебрался наверх, на хоры. Певчие ушли. Вперед выступил распорядитель бала. Он ударил своей длинной тростью в пол и провозгласил:
— Господа кавалеры! Позаботьтесь о своих дамах и пригласите их на танец. Первый менуэт Георгиевского бала!
Анастасия опоздала к началу праздника. Она вошла, когда менуэт уже кончался. Первой парой в нем шел генерал-аншеф Потемкин с женой главного строителя города генерал-майора Ганнибала. За ними, согласно Табели о рангах, следовал генерал-поручик Суворов с женой коменданта крепости подполковника Соколова. Далее шел генерал-майор Ганнибал с женой командира Орловского полка Нефедова. Сам полковник Нефедов вел свою старшую дочь, девицу шестнадцати лет. Затем по чинам и должностям шли другие офицеры и чиновники с дамами. Первый менуэт, короткий и довольно простой, в сущности, был не танцем, а церемониалом, при котором гости под музыку чинно двигались по залу и менялись партнерами и партнершами, представляясь друг другу.
Среди танцующих менуэт Анастасия, к своему удивлению, увидела полковника Бурнашова. Он узнал ее сразу и тоже удивился. На его лице мелькнуло растерянное выражение, но он поспешил улыбнуться вдове старого сослуживца, как бы говоря: «Какая приятная встреча!»
Она же только кивнула ему, не находя повода для улыбки. Документы умершего от раны подполковника Аржанова он, как впоследствии выяснилось, оформил неправильно. Перед ее отъездом из Козлуджи завел разговор, совершенно ей непонятный, через год прислал в Аржавовку странное письмо, предлагая Анастасии снова приехать в полк для возобновления ходатайства перед императрицей. Письмо это ей очень не понравилось. Она, когда выпал случай, поехала не в Полтаву, где квартировали ширванцы, а в Херсон.
Вторым танцем объявили французскую кадриль, новомодное в России и мало кому из провинциалов пока известное изобретение двора Людовика XVI, местами куртуазное, местами простонародное, со сложными перестроениями и особым шагом «pas-chosse». Анастасия выучила танец в Курске. Ее пригласил князь Мещерский. Он видел французскую кадриль год назад, будучи в командировке в Варшаве, и сумел запомнить ее. Для танца требовалось четное количество пар, которые становились друг против друга. На Георгиевском балу таковых набралось всего шесть. Остальные, освободив середину зала, только наблюдали.
Полковник Бурнашов, естественно, танца не знал. Но он неотрывно следил за Анастасией, легко и грациозно скользившей по паркету, и ее ловким молодым партнером в кирасирском кафтане с золотыми аксельбантами адъютанта на плече. К полковнику незаметно подошел Турчанинов.
— Значит, это — она?
— Да, конечно, — кивнул Бурнашов. — Но как изменилась! Повзрослела, похорошела, гордое лицо богини, проникновенный взгляд Психеи… Прямо глаз не оторвать! Хотя и в нашем полку была не последней красавицей. Аржанов просто не давал ей воли. Право, я думал, что после его смерти она…
Наступила пауза. Управитель канцелярии, на своей должности привыкший читать между строк и улавливать малейшее изменение интонации в разговоре, внимательно посмотрел на «однокорытника».
— И что — она?
Тут Бурнашов смутился.
— Как бы это объяснить, друг мой… Ведь Анастасия Петровна тогда была девчонка. И вот она — вдова. Я беспокоился. Вдруг встанет на путь легкомыслия, безудержного кокетства. Не зная жизни, попадет в беду… Короче говоря, я предложил ей свое… Ну, в общем, свое покровительство.
— Она его приняла?
— Нет.
Оркестр, сыграв еще два танца, удалился на перерыв. Внимание гостей теперь занимали певцы и декламаторы. Но многие участники праздника пошли в буфетную комнату, где на столах стояли графины с оранжадом, бутылки сухого вина, блюда, наполненные засахаренными фруктами, орехами, всевозможным печеньем. Буфетчик в ливрее находился у трехведерного самовара, давно закипевшего. Он предлагал всем чай с лимоном или без оного. Кроме того, желающие могли добавить к чаю отличного свежего молока. Анастасия всегда считала, что на балу лучше всего утоляет жажду чай, и потому направилась к буфетчику.
Возможно, Бурнашов поджидал ее тут специально. Он вырос перед Анастасией неожиданно, низко поклонился да так и остался стоять, опустив голову в буклях, обильно посыпанных пудрой. Пришлось подать ему руку, которую он целовал чуть дольше, чем следовало.
— Душевно рад, милейшая Анастасия Петровна, что судьба удостоила новой встречи с вами, — высокопарно начал командир Ширванского пехотного полка. — Как вы ныне поживаете?
— Спасибо, хорошо. А вы?
— На службу не жалуюсь.
— А как супруга ваша, Дарья Михайловна? Как дети?
— Вы ничего не знаете о моем несчастье? — Бурнашов заглянул ей в глаза. — Полтора года назад я похоронил Дашу вместе с младшей дочерью.
— Боже мой! Что случилось с ними?
— Пожар в доме от старого дымохода. Ночью они не смогли выбраться из спальни и задохнулись. Оба сына остались в живых. Теперь они — в Сухопутном шляхетском корпусе в Санкт-Петербурге. Императрица велела зачислить их туда на казенный кошт…
Рассказывая о своей семье, Бурнашов подвел Анастасию к самовару, заказал буфетчику две чашки чая с лимоном, после чего уютно устроил вдову подполковника Аржанова за дальним столиком. Они неспешно пили чай с марципановыми пирожными и вспоминали последний поход ширванцев к Козлуджи, само сражение, офицеров первого батальона, служивших тогда. То, что Анастасия услышала сейчас от Бурнашова, резко изменило ее отношение к нему. У нее на языке вертелся вопрос: «Так вы теперь не женаты?» — но задать его прямо в лоб она стеснялась.
Между тем перерыв подходил к концу. После него сразу следовал второй менуэт, а Анастасия отсутствовала в зале. Светлейший князь заволновался и отправил Мещерского на поиски. Поручик с трудом обнаружил госпожу Аржанову в буфетной. Подойдя к столику, младший адъютант вежливо поклонился полковнику и затем обратился к ней:
— Позволю себе напомнить вам, сударыня, о продолжении бала…
— В чем дело, поручик? — сурово спросил Бурнашов.
Анастасия встала и мило улыбнулась ему.
— Ах, Степан Данилович, простите, но я приглашена.
— Кем это? — Бурнашов вперил строгий взгляд в молодого кирасира.
— Генерал-аншефом Потемкиным.
Командир Ширванского пехотного полка в полном изумлении уставился на свою собеседницу. Постепенно смысл сказанного дошел до него. Он решительно поднялся с места и предложил Анастасии руку.
— Я сам провожу вас к Светлейшему!..
Второй менуэт танцевали под музыку Боккерини. Он был не менее сложен, чем французская кадриль, но пришел в провинцию давно и прямо из столицы. Если уж сама государыня, абсолютно не имевшая музыкального слуха, выучила его, то верным ее подданным не оставалось ничего другого, как употребить все усилия, но менуэт, называемый «императорским», освоить. В нем было несколько основных фигур. Танцующие выполняли их по командам распорядителя бала, отдаваемым на французском языке.
Две колонны кавалеров с дамами выстроились во всю длину парадного зала. Зазвучала чудесная музыка итальянского композитора, и танцующие, дружно приподнявшись на цыпочки, сделали шаг вправо, потом отступили на шаг назад и только теперь подали друг другу руки.
— Pas menu! [69] — громко произнес распорядитель.
Придерживая дам за кончики пальцев, кавалеры двинулись вперед. Они сделали всего четыре шага, действительно очень маленьких, потому что ставили одну ногу точно перед другой. Остановившись, они повернулись на правой ноге, а левой прочертили по паркету полукруг и, таким образом, оказались лицом к лицу с дамами. Потемкин, весьма сосредоточенный на танце, впервые поднял свой единственный зрячий глаз на Анастасию и спросил, нравится ли ей этот бал.
Она кивнула в ответ. Сейчас она могла, никого не стесняясь, рассматривать его вблизи. За те сорок дней, что они не виделись, ее возлюбленный, конечно, не изменился. Та же мощная фигура, спокойное, властное лицо, светская улыбка на устах. Его парадный генерал-аншефский кафтан, почти сплошь покрытый золотой вышивкой, сверкал в свете трех сотен свечей, горевших в зале. Сегодня в честь Георгиевского бала он из всех своих наград надел только знаки Императорского Военного ордена: четырехугольную звезду на левой стороне груди, большой белый эмалевый крест на шее и такой же крест, но меньшего размера, — в петлице. Светлейший князь, державший правую руку Анастасии в своей руке, незаметно сжал ее пальцы. Ей показалось, что ток пробежал у нее по коже, и она вышла из своего созерцательного состояния.
— Balancer — menuette! [70]
Танцующие на секунду отставили в сторону левую ногу, покачнулись на правой и двинулись боком: кавалеры — вправо, дамы — влево.
Перед Анастасией очутился генерал-майор Ганнибал, темнолицый, губастый, с приплюснутым носом. Белый парик с буклями лишь подчеркивал особенности его африканского облика. Но сын знаменитого «Арапа Петра Великого» нисколько не смущался своей экзотической внешности. Рослый, довольно стройный для своих сорока пяти лет, Иван Абрамович Ганнибал обладал превосходными манерами и пользовался успехом у женщин. Он бросил на Анастасию игривый взгляд. Поведение на балу предполагало некое легкое кокетство, как бы усиленное внимание кавалеров и дам друг к другу. Однако Анастасия сейчас была не в силах включиться в эту веселую игру. Она отвернулась от Ганнибала, и он обиженно надул губы. В следующую минуту требовалось сделать полный оборот на носках, поклониться партнеру и таким же мелким шагом идти на старое место. Анастасия со вздохом облегчения выполнила эту фигуру.
— Salut! [71]
Потемкин находился все еще далеко от нее, и это придавало танцу особую интригу. По команде распорядителя немые обращения полетели через пространство зала. Танцующие, отставив левую ногу назад, вытянули кисть правой руки вперед и сделали приветственный жест, причем не один, а два раза, адресуясь к своим партнерам. За жестом следовал взгляд, и если бы эти взгляды стали явственными, подобно вспышкам молнии, то на Георгиевском балу не понадобилось бы зажигать свечи: там стало бы светло, как днем. Князь, повернув к Анастасии зрячий глаз, ответил ей столь же пламенно. Она хотела думать, что этот его привет — искренний, идущий от самого сердца.
— Vis-a-vis! [72]
Шеренга кавалеров двинулась навстречу шеренге дам. Каждый из них, дойдя до своей партнерши, становился лицом к ней и подавал правую руку. Снова пальцы Анастасии утонули в большой теплой ладони Потемкина. Держась друг против друга на расстоянии вытянутой руки, они поменялись местами, сначала зайдя слева, потом справа.
Взгляд Светлейшего провожал ее при этих поворотах, на губах играла обольстительная улыбка. Но таковы были правила бального этикета. Чего он хотел на самом деле, она все же не понимала.
Менуэт закончился. При последних звуках мелодии все дамы присели в реверансе, все кавалеры поклонились им. Затем князь предложил Анастасии руку и повел ее к стульям, стоявшим у стены.
— На банкете вы будете сидеть не со мной, — тихо сказал он. — Но не обижайтесь, ведь это — официальное мероприятие.
— Могу ли я обижаться на вас… — Анастасия, обмахиваясь веером из страусовых перьев, наблюдала за тем, как полковник Бурнашов энергично пробивается к ним сквозь толпу.
— Я приглашаю вас на чашку кофе.
— В «турецком кабинете»? — съязвила она.
— Нет. — Светлейший поцеловал руку госпоже Аржановой. — В моей спальне…
Около двенадцати часов ночи оркестр сыграл последний котильон, и гости начали разъезжаться с бала. Вскоре парадный зал опустел. Лакеи внесли туда столы, уже полностью сервированные. Расстановка стульев заняла еще минут пятнадцать. После этого участников банкета пригласили занять свои места. Таковых собралось сорок человек, в том числе — все георгиевские кавалеры.
Для каждого возле куверта на столе положили картонную карточку с его фамилией и должностью. На приемах у губернатора рассаживали строго по чинам, лишь иногда делая исключения из этого правила. Так и сегодня гости были сгруппированы соответствующим образом.
На одной стороне стола сидели во главе с Потемкиным генералы и высшие чины херсонской городской управы, все — с женами. Напротив них — штаб-офицеры и чиновники от 6-го до 4-го класса статской службы по Табели о рангах, тоже с женами. Далее, ближе к углам, — обер-офицеры и чиновники 10—8-го классов, без жен, которые подобных приглашений никогда не удостаивались.
Степан Данилович Бурнашов быстро сообразил, что здесь к чему, и сунул серебряный рубль дворецкому. Тот незаметно поменял карточки. Так Анастасия оказалась сидящей не напротив Светлейшего князя, как он распорядился ранее, а на три человека дальше, зато рядом с командиром Ширванского пехотного полка. Увидев это, Потемкин удивился, но предпринимать что-либо было уже поздно.
Первый тост провозгласили за здоровье Ее Величества императрицы Екатерины Алексеевны. Второй тост — за русскую армию. Третий тост — за присутствующих на банкете георгиевских кавалеров, доблестных сынов Отечества, деяниями своими преумножающих мощь государства Российского. Гости оживились, разговор сделался общим. Гул голосов заглушал стук ножек и вилок. Лакеи бесшумно двигались по залу, наливая присутствующим вино, разнося закуски.
Полковник Бурнашов старался быть обходительным кавалером, и, надо заметить, ему это удавалось. Повелительным жестом он подзывал лакеев, предлагал своей даме то салат из свежей спаржи, то грибы в маринаде, проверял, наполнен ли у нее бокал, и между делом весело рассказывал о том, как они с управителем канцелярии губернатора Новороссийской и Азовской губерний господином Турчаниновым вместе учились в Артиллерийском и Инженерном кадетском корпусе в Санкт-Петербурге. Анастасия узнала много нового о своем непосредственном начальнике.
Иногда Бурнашов обращался к генерал-поручику Суворову, сидевшему как раз напротив Анастасии. Летом 1778 года Ширванский полк на четыре месяца откомандировали в Крым, в распоряжение Суворова, и так они познакомились. Суворову понравился деятельный и расторопный офицер. Бурнашов же с тех пор считал Александра Васильевича лучшим военачальником екатерининской армии.
Анастасия видела Суворова у Козлуджи, но мельком. Теперь Бурнашов представил ее генералу по всей форме. Он даже сказал, что вдова подполковника Аржанова, движимая патриотическим чувством, последовала за мужем на поле битвы и там оказывала помощь раненым из его батальона. Суворов только усмехнулся.
Для своих пятидесяти лет генерал-поручик выглядел очень моложаво: худощавый, невысокого роста, подвижный, как ртуть. Голубые глаза его смотрели зорко. Он пил и ел с отменным аппетитом, шутил с соседями по столу и вообще держался просто. Анастасия хотела поговорить с ним о Крыме. Но после этой его усмешки боялась наткнуться на какую-нибудь солдатскую грубость или злую шутку. Ее уже предупредили, что Суворов — настоящий женоненавистник, потому он избегает светского общества и все свое время посвящает исключительно военной службе.
Читать бесплатно другие книги:
