Камеи для императрицы Бегунова Алла

Глава четырнадцатая

ТАШ-АИР

Довольно долго искали они в торговом зале магазина, а затем и на его складе подходящий подарок для третьей жены крымского правителя. Анастасия рассматривала отрезы дорогих тканей, примеряла золотые и серебряные украшения с бриллиантами, оценивала сервизы из китайского фарфора, любовалась хрустальными блюдами, кубками, вазами, сделанными в Венеции. Попандопулос предлагал ей то одно, то другое, то третье, говорил о скидках для постоянных покупателей. Но она лишь отрицательно качала головой. Все это мог преподнести Лейле и ее венценосный супруг, и ее родители, родственники, придворные. Она же хотела найти для юной художницы из Стамбула особенную вещь, ценную, но в то же время действительно нужную, причем только ей одной.

В конце концов греческий коммерсант привел гостью в свою контору. Он со вздохом открыл дверцу потайного шкафчика и извлек из него плоскую коробку величиной в две ладони, имевшую на крышке замок. Ключ длиной не более полумизинца подходил к нему. Крышка откинулась, и Анастасия увидела… книгу. Но какую! Под переплетом из тисненой кожи были собраны листы тончайшего желтоватого пергамента с цветными миниатюрами, орнаментами и четверостишиями, выведенными арабской вязью по одному на каждом листе.

Анастасия пересчитала эти листы. Их было ровно сорок. Рисунки и орнаменты на них не повторялись. Художник прекрасно изобразил сцены охот, царских приемов, пиров, сражений, а также пейзажи: горы, долины, сады, реки. Но больше всего удались ему цветы самых причудливых расцветок и очертаний.

— Что это? — спросила она, перебирая страницу за страницей.

— Стихи знаменитого пелситского поэта. Его имя Омал Хайям. Жил в отиннатцатом — твенатцатом веке.

— Рукописная книга двенадцатого века? — не поверила Анастасия.

— Нет, конечно. Это — сеснатцатый век. Хутожник Кемалеттин Бехзат. Он был начальником китабхане — книжной мастелской — в Теблизе, пли тфоле Сефефитов.

— Ее цена?

— О, не спласивайте меня о таких печальных фещах!

— Ну а все-таки?

— Фы считаете, книга ей потойтет?

— Безусловно.

— Стелаем так. — Попандопулос снова закрыл потайной шкаф. — Счет за нее я плиложу к сфоему лаполту о послетних событиях в Бахчи-салае. Уфелен, что Сфетлейсый его оплатит…

К обитательницам ханского гарема, как к настоящим заключенным, нельзя было обращаться напрямую. За такую дерзость могли и голову отрубить. Потому свое письмо для Лейлы и подарок Анастасия отдала Шахин-Гирею при их новой встрече. Теперь получить аудиенцию у Его Светлости для нее не составляло никакого труда.

До истории с ядом она была у Шахин-Гирея четырежды. Их беседы происходили всегда в Кофейной комнате. Анастасия даже облюбовала там диванчик-сет, покрытый красно-синим ковром, с парчовыми подушками. Хан обычно садился напротив нее. Им приносили кофе. Прихлебывая этот густой черный напиток без сахара, Шахин-Гирей рассказывал ей о какой-нибудь насущной проблеме в своем государстве, к решению которой он намеревался привлекать русское правительство.

Например, он уже все объяснил госпоже Аржановой про ручное огнестрельное оружие для первого в Крыму регулярного полка пехоты. Требовалось более тысячи однотипных фузей с кремнево-ударными замками. В Бахчи-сарае работали две оружейные мастерские. Но их уникальные изделия, красиво отделанные и потому слишком дорогие, предназначались богатым, знатным заказчикам. К тому же производительность труда в мастерских высоко не поднималась. В месяц они выпускали десять — пятнадцать ружей. Такими темпами хан мог вооружать свой полк лет пять.

Потому Шахин-Гирей хотел просить у императрицы Екатерины II тысячу армейских ружей, пусть старых, ремонтированных, но простых по внешнему оформлению и надежных, и лучше всего — безвозмездно, в дар, так сказать, союзному государству. Анастасия из ведомостей Херсонского арсенала знала отпускную цену на пехотную фузею образца 1758 года — 4 рубля 17 с половиной копеек. Она сказала об этом Его Светлости. Получалось, что подарок обошелся бы российской казне в четыре с небольшим тысячи рублей. Это было вполне сопоставимо с теми финансовыми средствами, которые предназначались для помощи крымскому правителю.

Теперь хан рассуждал о другом своем проекте. Для укрепления денежной системы страны Шахин-Гирей задумал учредить в Кафе монетный двор и чеканить там медные, серебряные и золотые монеты. Человек, знакомый с этим делом, у него имелся — верный соратник Абдул-Хамид-ага из рода Ширинов, учившийся в Турции. Не хватало металла нужного качества. Хан собирался просить о разрешении вывозить в Крым из России, причем беспошлинно, медь, серебро и золото.

Но Анастасия на этот раз слушала хана невнимательно. Вопрос о золоте казался ей несущественным в сравнении с четко определившейся угрозой ее собственной жизни и жизни ее слуг. Она сказала Его Светлости, что хочет продолжить путешествие по полуострову и отправиться к берегам Черного моря: в Инкерман, Ахти-яр и Балаклаву, — а оттуда на купеческом корабле вернуться в Херсон, пока не начался период сильных ноябрьских штормов. Потому на память об их встрече она дарит Лейле книгу четверостиший Омара Хайяма с миниатюрами Кемальэддина Бехзада, сделанную в придворной книжной мастерской в городе Тебризе в начале XVI века.

При этих словах Шахин-Гирей открыл коробку. Книга ему понравилась. Он перелистывал ее, пристально рассматривая картинки и читая про себя стихи. Хан знал арабский язык, слышал о великом персидском поэте. Анастасия попросила его перевести что-нибудь на русский. Его Светлость выбрал следующее:

Невольно поддавшись меланхолическому настроению, они пошли в гарем в гости к Лейле. Но третья жена хана встретила их весело. Она только что закончила рисовать узор для килима и была очень довольна своим новым произведением. Ей замечательно удалось вплести в растительный орнамент, придуманный для будущего ковра, разные исламские религиозные символы.

Анастасия видела, что подарок пришелся по душе юной художнице. На миг их взгляды встретились, и ее черные глаза просияли. Однако перед мужем Лейла держалась спокойно и невозмутимо. Прижав книгу к сердцу, она чуть наклонила голову.

— Ярдымынъыз китабынъыз, Анастасия ханым.

— Алла разы олсун! [50] — ответила Анастасия.

Хан с удивлением выслушал обмен вежливыми фразами и спросил Анастасию, действительно ли она говорит по-татарски. Русская путешественница ответила, что только начала изучать этот язык по учебным пособиям, предоставленным посланником Ее Величества в Бахчи-сарае господином Константиновым, и испытывает трудности, так как грамматика и произношение слишком непривычны для европейского человека. Шахин-Гирей улыбнулся.

— Пусть Лейла поможет вам.

— Для этого нужно время, — ответила Анастасия.

— Разве у вас его нет?

— Очень мало…

Хан поговорил со своей третьей женой по-татарски. Анастасия поняла всего три слова, часто повторявшихся: «чешме» — источник, «таш» — камень, «ел» — дорога. Далее последовало приглашение совершить вместе с Лейлой еще одно путешествие — к источнику Таш-Аир, расположенному в пяти верстах от Бахчи-сарая, в живописной горной местности, где есть скалы с таинственными рисунками и пещеры…

Это был необычный день.

Сначала наступило хрустальное утро. Тихое и ясное утро ранней крымской осени, когда небосвод прозрачен и чист, а солнце светит ослепительно, но совсем не жарко. В ханской карете, запряженной четверкой лошадей, они помчались по пустынной дороге на юго-восток, туда, где в горных ущельях еще прятался туман и в кронах деревьев, радуясь хорошей погоде, начали петь птицы. Анастасия слушала, что говорит Лейла. Вчера весь вечер она читала стихи Омара Хайяма и пыталась перевести их с арабского на французский. Однако сегодня этот перевод показался ей не особенно удачным.

Таш-Аир открылся за новым поворотом внезапно. Скала, нависающая над дорогой, поляна на опушке леса и тропинка, пересекающая ее. Древний источник, отделанный простым камнем, прятался среди деревьев. Надпись на камне гласила: «Бу чешме олды бахрият кель Мухаммад эшкине ич бир аб хаят» [51]. Только звон воды, падающей из оловянной трубки вниз, в маленький прямоугольный бассейн, выдавал его местонахождение.

Лейла присела на корточки. Она опустила ладони в бассейн, но не мыла их, а словно гладила и ласкала ими воду, любуясь игрой чистейших струй. Ее жесты походили на некое священнодействие. В нем Анастасии почудилось вечное благоговение детей иссушенной ветром и солнцем степи перед влагой, дающей жизнь. Она захотела точно так же погладить воду, но не знала, можно ли ей, чужестранке, принять участив в этом ритуале.

— Источник был разрушен, — сказала Лейла. — Его восстановили недавно.

— Да, я вижу, что камни совсем новые.

— Это сделал один местный житель на свои средства. Может быть, здесь мы увидим его…

— Он — мулла?

— Нет. Пастух по имени Айваз. Но так же, как я, большой любитель древностей.

С этими словами третья жена хана увлекла Анастасию на узкую каменистую дорожку, уходящую вверх к отвесной скале. Рисунки, сделанные каким-то темным густым составом, напоминающим смолу, находились там. Высоко на светло-сером камне виднелись фигурки людей, животных, знаки в виде кругов и прямоугольников.

Задуматься над тем, кто изобразил это на тысячелетней скале и для какой цели, Анастасия не успела. На чистом небе появилось облако, и начался дождь. Им пришлось, подобрав подолы своих дорожных платьев, сбежать обратно на поляну и встать под высоким буковым деревом с раскидистой кроной, потому что карета находилась довольно далеко, на другой стороне дороги.

Дождь усиливался. Длинные тонкие капли пробивали листву и уже сыпались, как горох. У ствола бука они стояли очень близко к друг другу, почти соприкасаясь плечами, и молча слушали, как стучат по узорчатым листьям дождинки. Это был говор непогоды, невнятный, но завораживающий. Серая пелена упала на лес, скалы, дорогу и отделила Анастасию вместе с Лейлой от всего суетного мира.

Неизвестно, сколько бы они еще стояли так, позабыв о быстротекущем времени, но в симфонию дождя неожиданно влились иные звуки: мягкий топот, постукивание, шуршание, потом блеяние, потом гортанный крик и, наконец, — рычание собак. Из-за поворота на дороге показалась отара овец голов на сто пятьдесят. Тесно сбитая и поэтому похожая на фантастическое многоголовое и многоногое существо, охраняемая четырьмя большими овчарками по бокам и ведомая круторогим козлом самого устрашающего вида, она медленно придвигалась к ним. Перед отарой шел человек в островерхой войлочной шапке, суконном плаще, изрядно промокшем, и с длинным пастушьим посохом в руке. За отарой шагали два мальчика-подпаска с кнутами.

Дождь в этот момент прекратился так же внезапно, как начался. Солнце осветило опушку, и в его лучах она засверкала, умытая и освеженная небесной влагой. Пастух увидел двух молодых знатных дам, стоящих под деревом, и далее, на обочине дороги — ханскую карету, сайменов в темно-синих форменных кафтанах, их оседланных лошадей. Подойдя шагов на десять к Анастасии и Лейле, он повалился на колени и низко склонился, коснувшись лбом земли. Так он приветствовал третью жену своего повелителя и ждал, когда она разрешит ему подняться. Лейла сказала несколько слов.

Пастух встал и приблизился к ним. Это был человек лет тридцати пяти от роду, среднего роста, правильного телосложения и весьма приятной наружности. Анастасия обратила внимание на его глаза василькового цвета, светлую кожу, русые усы и бородку, аккуратно обрамлявшую подбородок и щеки.

— Это — Айваз, — представила его Лейла. — Я вам говорила о нем. Он служил в охране моего мужа. Наверное, вам будет интересно узнать, что мать у него — русская.

— Значит, он понимает по-русски? — спросила Анастасия.

Лейла пожала плечами: не знаю. Пастух внимательно слушал их французский диалог, переводя взгляд с одной женщины на другую.

— Айваз, ты говоришь по-русски? — обратилась к нему Анастасия на своем родном языке.

— Да, госпожа. Но, может быть, не слишком хорошо, — ответил пастух без малейшего акцента.

— Тогда ты — русский?

— Нет. Я — крымский татарин и правоверный мусульманин.

— Ты живешь здесь?

— Да, госпожа. Мой дом недалеко отсюда. — Айваз махнул рукой в сторону скалы.

Пока они говорили по-русски, Лейле пришла в голову новая идея. Она решила показать гостье, как живет простой крымско-татарский народ. Не бедный, конечно. Бывший саймен Айваз таковым не являлся. Но и не богатый — не бей, не мурза, не имам из ближайшей мечети. Поначалу это предложение смутило пастуха, но противиться воле жены хана он не мог.

Анастасия обрадовалась. В той, похожей на пеструю мозаику, картине нынешнего Крымского ханства, которую она уже составила для себя и для секретной канцелярии Светлейшего князя, не хватало, по ее разумению, как раз такого фрагмента: мысли, чувства, ожидания простолюдинов, жителей здешних горных деревень и степных городов, именем которых клялся Шахин-Гирей, начиная свои грандиозные реформы.

Крымский татарин Айваз имел типичную славянскую внешность, но самое главное — он изъяснялся на русском языке свободно. К тому же служил в ханском войске и наверняка участвовал в недавних событиях на полуострове. Лишь бы он не испугался и поговорил с ней откровенно обо всем, что знает, что думает…

Одноэтажный дом пастуха, как он сам объяснил русской путешественнице, относился к типу «бер кат». Он состоял из черепичной крыши и трех толстых стен, сложенных из дикого камня на глиняном цементе. Четвертая его стена, обращенная во двор, с прорезанными в ней окнами и дверями, делалась из сплетенных молодых веток лесного ореха. Внутри и снаружи это плетение густо промазывали особым раствором «саман» — глиной, смешанной с резаной соломой.

Дом пастуха имел всего три комнаты, не ковры и парчовые подушки украшали их, а войлочные циновки и длинные вышитые полотенца, развешанные по стенам. Килим, сотканный женой Айваза, находился в самой большой, гостевой комнате. Чистота кругом была просто поразительная. Анастасия захотела познакомиться с семьей пастуха. Он вежливо, но твердо отклонил эту просьбу. Сказав только, что жена у него одна и есть трое детей. Старший сын учится в Бахчи-сарае в медресе Зынджырли, а двое младших уже помогают ему пасти отару.

Но жену Айваза Анастасия все-таки увидела. Женщина лет тридцати, невысокая, полноватая, в длинном полотняном платье, подала им традиционный кофе. Анастасия поймала любопытный взгляд карих, чуть раскосых глаз и успела поблагодарить ее:

— Сагь олунъыз!

В дальнейшем разговор шел на трех языках: татарском, русском и французском. Но это не помешало ему быть очень оживленным, Айваз сперва стеснялся и отвечал на вопросы односложно. Но потом внимание двух молодых красивых дам прибавило ему смелости. Он увлекся и стал рассказывать о разных событиях своей жизни более пространно. Новейшая история ханства отражалась в них, словно в зеркале.

Да, мать его была русской. Суровый воин Джанибек-ага привез прекрасную полонянку из набега на Воронежскую губернию. Галина, дочь Ивана, происходила из семьи штабного писаря. Она умела читать и писать, хорошо пела. Наверное, между ними случилась любовь. Русская девушка приняла ислам, Джанибек-ага женился на ней. Она подарила ему двух сыновей с русыми волосами и голубыми глазами.

Своего первенца Айваза она любила больше, много играла с ним, учила говорить по-русски, петь русские песни. Второй сын, Азамат, также очень привязанный к матери, такого внимания не получал и потому невольно ревновал брата. В детстве они частенько дрались. Мать мирила их. Отец мало бывал дома. Он служил при дворе хана, командовал сотней в отряде бишлеев — отборных всадников, составлявших гвардию крымского правителя.

В этот же отряд поступили Айваз с Азаматом, когда достигли возраста пятнадцати лет. В ночь с 18 на 19 июня 1771 года Светлейший хан Селим III Гирей послал своих телохранителей на русских, штурмовавших крепость Ор на Перекопе. Напрасно крымско-татарские конники бросались на каре пехоты, которые, ведя беглый огонь из ружей, быстро шли вперед. Стотысячная татарско-турецкая армия потерпела тогда поражение.

Лучше всего Айваз запомнил бой у Кафы 29 июня. Перед городом возвели укрепления. Тысячи и тысячи воинов ислама готовились здесь вновь столкнуться с неверными и отомстить им за свою неудачу на Перекопе. Но ничего не вышло. Русская артиллерия сразу подавила их атаку. Огонь ее был настолько меток и силен, что мусульмане даже не дошли до первых рядов противника.

Круглая картечная пуля размозжила голову лошади Айваза. Вместе с ней он упал на землю и от удара потерял сознание. Когда очнулся, то увидел русских солдат в красных камзолах и черных треуголках. Они помогли ему подняться на ноги. Айваз думал, что теперь попадет в рабство, и протянул им руки, чтобы они связали их сыромятными ремнями, как это всегда делали сами татары в своих набегах.

Но русские никого в рабство не брали. Наоборот, увидев, что он ранен, они повели его в лазарет, наложили на рану бинты, дали воды и хлеба. Позже всех пленных собрали в палаточный лагерь, разбитый в предместье Кафы. Их кормили, обеспечивали всем необходимым, и самое главное — прислали муллу для совершения религиозных обрядов, разрешили сделать походную мечеть.

Занятые одними молитвами, пленники могли много размышлять о своей участи. Селим III Гирей после взятия Перекопа бежал, бросив войско на произвол судьбы. И то сказать — полководец он был неважный. Он не разгадал хитрости русского генерала князя Долгорукова, который на Перекопе устроил два демонстрационных нападения, а главный удар нанес совсем в другом месте.

Оттоманская Порта, втянутая в активные боевые действия на Дунае, крайне неудачные для нее, позабыла о своих вассалах в Крыму. Турки с опозданием прислали десятитысячный десант под командованием Абазы-паши, и русские не дали ему высадиться на полуостров. Их военные корабли крейсировали у берегов. Увидев белые с голубыми крестами Андреевские флаги, турецкие капитаны тотчас уходили в открытое море.

Новое поражение татарской армии и взятие столицы страны Бахчи-сарая не удивили пленников. Им была известна мощь русской армии. У татар же пушек не имелось. Но теперь они не знали, что сделают с ними победители. Казнят? Потребуют выкуп за них у родственников? Продадут в рабство тем же туркам?

Дело повернулось по-другому, в июле 1771 года к князю Долгорукову явилась делегация во главе с Измаил-беем из рода Ширин. Они привезли присяжный лист, подписанный 110 наиболее знатными беями и мурзами, об утверждении вечной дружбы и неразрывного союза между Россией и Крымским ханством. После этого всех пленных из лагеря под Кафой отпустили по домам с напутствием не воевать с армией Ее Величества Екатерины II, а мирно жить под протекторатом великой царицы.

В разбитых сапогах и рваном кафтане, с едва затянувшейся раной на голове Айваз добрался до родного очага. Однако младший брат его Азамат как будто не очень обрадовался этому возвращению. Он уже присматривался к молодой невестке, прибрал к рукам хозяйство покойного их отца Джанибека. Дальше у братьев и вовсе пошли жестокие ссоры. Айваз говорил, что русские не причинят вреда крымско-татарскому народу. Азамат отвечал ему, что кяфиров надо резать всех поголовно, будь они русскими или татарами.

В октябре 1777 года, при восстании в Бахчи-сарае, Айваз уже служил унтер-офицером в полку сайменов и повсюду сопровождал Шахин-Гирея. Азамат ушел в отряд мятежника Сеида-Веледжи-аги, действовавший у Карасу-базара. Они еще могли бы скрестить оружие в поле, но Айваз в декабре был ранен снова и за смелость и преданность награжден Его Светлостью крупной денежной премией. Азамат с шайкой таких же отъявленных башибузуков сумел прорваться через русские кордоны и из Гёзлёве на турецком корабле отплыл в Стамбул.

Айваз сочувствовал тем своим односельчанам, чьи дома были разграблены и сожжены во время смуты. Сам-то он успел перевезти родственников в лагерь Шахин-Гирея, а овец с выгодой продать Провиантской комиссии русской армии. Он сожалел, что теперь из-за ранений не может ездить верхом и служить Светлейшему хану. Но больше всего пастух горевал о непутевом младшем брате, затерявшемся где-то на чужбине.

Трудная эпоха междоусобиц и перемен разделила их семью, как некогда меч страшного великана, со злости ударившего мечом по скале, рассек ее на две части. Легендой про Таш-Аир — разделенный камень — Айваз закончил свое повествование. В нем наивная вера в чудеса переплеталась с покорностью высшим силам, управляющим жизнью человека. Никогда не срастись разрубленным камням, никогда не понять друг друга людям, отравленным взаимной ненавистью…

Анастасию тронул безыскусный рассказ пастуха. Это было правдивое повествование о событиях, ей знакомых. Айваз лишь добавил к ним интересные детали, о которых она знать не могла, но точность и верность, которых сразу почувствовала. Желая отплатить ему за гостеприимство, Анастасия сняла с пальца золотое кольцо с сапфиром.

— Возьми этот подарок, Айваз. Легенда про Таш-Аир понравилась мне. Будет случай, я расскажу ее в Санкт-Петербурге.

— Вы едете к великой царице? — Пастух с поклоном принял дар.

— Ты прав. Мой путь лежит на север.

— Царица знает о нашем бедном народе?

— Да. Она думает о нем…

Увлеченная разговором, Анастасия забыла о третьей жене хана. Лейла участвовала в их беседе как бы опосредованно. Иногда Айваз обращался к ней, потому что знал не все русские слова, нужные ему. Тогда турчанка переводила татарские фразы на французский язык. Таким образом, она поняла не все подробности, но общий смысл рассказа пастуха. Пожалуй, он был антитурецким и потому очень ей не понравился. Нахмурившись, Лейла исподлобья взглянула на Анастасию.

— De qui avez-vous parle maitenant?

— De l’empiertrisse Russe, — ответила она.

— Le temps passe vite, pensez-y… Trop tarpd. Il est temps de partir.

— Obeir, votre clairemesse [52].

Айваз не обратил внимания на сердитый тон Лейлы и пригласил обеих знатных дам отведать пастушеской еды. Его жена сегодня приготовила «татараш» — очень маленькие пельмени, начиненные фаршем из молодой баранины. Время было обеденное. Анастасия молчала, ожидая, что скажет третья жена хана. Лейла задумалась, но потом милостиво кивнула:

— Яхши… [53]

Только можжевельник рос на склоне этой горы. Красно-бурые стволы и ветви кустарника с зеленой хвоей, острой, как иглы, стлались по белой земле, усыпанной белыми же мелкими камнями. Анастасия вместе с Лейлой стояла на тропинке в самой гуще зарослей и смотрела вверх, на скалу весьма необычной формы. За тысячи лет ветер и дождь высекли из серовато-желтоватого слоистого камня две фигуры. Одна из них была похожа на женщину с гордо поднятой головой, вторая — на какое-то чудище, положившее лапу ей на плечо.

— Вот этот камень. Но легенда другая, — говорила Лейла, указывая на удивительное творение природы.

— Тоже про войну? — спросила Анастасия.

— Нет. Про честь женщины. Честь, которая дороже жизни.

— Честь дороже жизни — это рыцарский девиз.

— Ну и что? Вы лучше послушайте…

В доме на краю деревни жила вдова со своей единственной дочерью. Девушка была очень красива. Однажды злые братья-разбойники увидели ее и решили украсть. Ночью они ворвались в дом вдовы. Некому было защитить женщин. Мать и дочь бросились бежать, но не в деревню, а в горы. Разбойники почти настигли их. «Не бойся, доченька!» — крикнула мать и вознесла молитву к небесам, прося Бога превратить их в камень, чтобы они не достались в руки этим злым людям. Бог услышал молитву бедной вдовы и исполнил ее. Так в долине реки Качи в незапамятные времена появились две одинокие скалы: мать и дочь. Тот, у кого чистое сердце, может приложить руку к Анам-Таш — матери-камню. Тогда он услышит тихий плач. Это мать плачет о своей несчастной доле.

— Вы прикладывали руку? — спросила Анастасия.

— Нет еще.

— Скала совсем близко. Полезем?

— Конечно! — согласилась Лейла.

Молодые дамы, как козы, перепрыгивая с камня на камень, начали взбираться наверх. За ними, тяжело дыша и смахивая с лица пот, карабкался толстый младший евнух Али. Он умолял свою госпожу быть осторожнее. Следом, не говоря ни слова и опираясь на пики, шли саймены.

С каждым шагом тропа становилась круче. То, что снизу казалось близким, на самом деле находилось довольно далеко. Тут из-под ног Али вывернулся камень и покатился вниз, увлекая за собой сухие листья и ветки, другие камни. Евнух сейчас же сел на землю и заговорил про боль в ноге. Стало ясно, что толстяку не одолеть подъем. Лейла нисколько не жалела об этом:

— Значит, Анам-Таш не хочет, чтобы мы подходили к ней близко.

Потом они долго стояли на высоком склоне и любовались крымским пейзажем, особенно красивым в лучах заходящего солнца. Долина реки Качи лежала у них под ногами. Грушевые и яблоневые сады желтели там своей осенней листвой. Слева в туманной дымке рисовались вершины горы Ай-Петри. Справа тянулись безлесые горные кряжи с белыми проплешинами. Они напоминали стадо каких-то гигантских животных, выстроившихся в ряд и покорно подставивших плоские спины неяркому, клонившемуся на запад дневному светилу.

Вдруг в хрустальной тишине послышались размеренные взмахи крыльев. Две большие черные птицы летели к ним. С пронзительными криками птицы сделали несколько кругов над их головами, точно хотели прогнать непрошеных гостей с этого места. Анастасия с Лейлой переглянулись, крепко взялись за руки и пустились бежать вниз.

Глава пятнадцатая

МАЛЕНЬКИЙ НЫРЯЛЬЩИК

Почти неделю Анастасия, занятая делами, не подходила к Алмазу, и поручик Мещерский указал ей на это. Верхом надо ездить регулярно, контакт с лошадью не терять. Ведь еще неизвестно, что и как повернется в тишайшем Бахчи-сарае. Русские тут на виду у всех, и так держаться им предстоит дней пять, не менее. Потому они решили для тренировки все вместе во вторник ехать на охоту: верховых лошадей размять, самим пострелять из штуцеров и пистолетов в поле, где их никто бы не заметил.

Совсем по-солдатски выглядела Анастасия в холщовой мужской рубашке с расстегнутым воротом, в кюлотах и ботфортах, с косичкой, заплетенной черной лентой, стоя в деннике Алмаза. Она размеренными, точными движениями водила щеткой по его серой шерсти и столь же ритмично вытирала щетку о скребок. Жеребец спокойно жевал сено. Анастасия разговаривала с ним, на разные лады повторяя: «Алмаз — хор-роший… Алмаз — крас-сивый… Алмаз — умный…» Из всех этих звукосочетаний «арабу» особенно нравилось «Алмаз — хор-роший». Тогда он поворачивал голову к своей хозяйке и трогал губами ее рубашку на плече.

Идиллию на конюшне нарушило появление Глафиры. Горничная не скрывала своей тревоги:

— Матушка барыня, опять у нас заварушка. Целый татарский караван за воротами стоит. Ребята кирасиры с ними драться хотят…

Сержант Чернозуб крепко сжимал в руке палку и выбирал подходящее место для первого удара. Напротив него стоял огромного роста татарин, одноглазый, со страшным шрамом на лице. У него тоже была палка. Великаны чем-то неуловимо походили один на другого: косая сажень в плечах, вид свирепый и стойка одинаковая — упор на левую ногу, правое плечо вперед, длинный конец палки поднят на уровень головы противника.

— Почекай же, бисов ты сын! — громко произнес Чернозуб. — Я це тоби ще сгадае… За друга мойго Кузьму!

Конечно, татарин не понял ни слова, но выпад отразил умело. Две дубины столкнулись в воздухе с глухим звуком. Затем бойцы отскочили назад, обменялись грозными взглядами и снова бросились в схватку. Удары так и сыпались: сверху, слева, справа. Но ни один из них не достигал цели. Постепенно вырисовывалось полное равновесие сил. За спиной Чернозуба собрались пятеро его однополчан, Досифей и Николай, все — с палками в руках. Палками были вооружены и шестеро мужчин в северо-крымских полосатых кафтанах и островерхих войлочных шапках, что за спиной одноглазого ждали сигнала к общей драке.

Таков был средневековый ритуал столкновений в поле, и мусульмане до сих пор придерживались его иногда. Сначала в поединке сходились богатыри, лишь после этого в дело вступали обычные воины. Случай и судьба решали, кто первым двинется в атаку, а кто будет отражать нападение, оставаясь на своей боевой позиции. Но грандиозной русско-татарской битвы на окраине Бахчи-сарая на сей раз не случилось. Пока богатыри махали дубинами, за ворота усадьбы вышли Анастасия и князь Мещерский — с одной стороны, и женщина, до глаз закутанная в темно-палевую накидку «фериджи», — с другой стороны. Она спустилась на землю, открыв дверцу экипажа, запряженного парой каурых лошадей.

— Рабие ханым! — узнала Анастасия этот экипаж, лошадей и суконную накидку сестры каймакама города Гёзлёве.

Красавица ответила ей не сразу, потому что ее смутил мужской наряд русской путешественницы. Выйдя из конюшни, Анастасия успела накинуть на себя кирасирский кафтан и застегнуть на поясе портупею со шпагой. Зато одноглазый татарин узнал ее тотчас. Бросив палку, он подбежал к ней, чтобы отвесить почтительный восточный поклон: руки — ко лбу, руки — к сердцу, затем — в стороны. Сержант Чернозуб в полном смятении наблюдал за этим.

— Мераба, джаным меним! — говорила татарка, дружески пожимая руку госпоже Аржановой способом «мусафаха», то есть по-мусульмански, обхватив ладонью один ее большой палец. — Напасынъ? Сени корьген бей олсун… [54]

Теперь Анастасии стало ясно, что имела в виду Рабие, передавая ей письмо с одноглазым слугой по имени Сеит-Мемет. Она собиралась к ней в гости, причем соблюдая все исконные обычаи крымско-татарского народа, а именно — с множеством подарков, с прислугой и охраной и как минимум на три дня. Так что ворота пришлось открыть и пропустить на двор экипаж сестры каймакама, грузовую мажару — узкую длинную четырехколесную телегу — и арбу на двух больших колесах с крытым коричневой кожей верхом. Последними завели своих верховых лошадей охранники — три бравых молодца, вооруженных кривыми турецкими саблями.

Из мажары гости сначала вытащили пять связанных между собой и жалобно блеющих барашков, потом — несколько кулей, доверху наполненных овощами и фруктами, мешок муки и, наконец, — две бутыли внушительных размеров, в которых плескалась мутноватая бело-серая жидкость. Ею очень заинтересовались кирасиры, и Сеит-Мемет охотно удовлетворил их любопытство.

Он откупорил бутыль, достал из своих широких шаровар кружку, наполнил ее и прежде всего предложил Чернозубу. Но сержант, наученный осторожности трехнедельным пребыванием на территории Крымского ханства, жестом показал татарину, что тот должен выпить первым. Одноглазый согласился и с удовольствием опрокинул кружку в рот. Солдаты внимательно наблюдали за ним.

— Пек яхшы! — Сеит-Мемет похлопал себя по животу, показал на бутыль и назвал жидкость. — Буза!

Вкус у этого хмельного восточного напитка, приготовляемого из перебродившего пшена, был сладковатый, приятный, легкий. Кружка, раз за разом наполняемая Сеит-Меметом до краев, обошла всех русских. Кирасиры, вытирая усы, улыбались. Буза по своему качеству напоминала десертное вино. «Пек яхшы! — повторяли они вслед за татарином и переводили на родной язык. — Очень хорошо!» Знакомство, начатое подобным способом, дальше пошло гораздо быстрее и веселей.

Всемерно развитию отношений способствовал обед, ради которого два барашка расстались с жизнью, превратившись в сорок порций шашлыка. Кроме того, в тандыре — полусферической каменной печи с отверстием наверху — испекли так называемую тандырную самсу — объемные круглые, величиной с мужской кулак пирожки из пресного теста, начиненные мясом, луком и зеленью.

Единственный, кто по-прежнему оставался недоволен внезапным появлением гостей, был князь Мещерский. Особенно ему не понравилось, когда Рабие отказалась быть с ним в одной компании, ведь по законам шариата мужчины и женщины не могут находиться за столом вместе. Он хотел протестовать, но Анастасия уговорила его проявить вежливость и исполнить желание приезжей из Гёзлёве, такое естественное для мусульманки.

— Вы снова рискуете, а отвечать за вас мне! — сердито буркнул адъютант Светлейшего, покидая ее комнату…

Красно-коричневые ровные кусочки мяса, нанизанные на палочки вместе с пластинами сладкого перца, лука и лимона, покоились на блюде и издавали восхитительный запах. Горячие пирожки «самса» белой горкой возвышались над тарелкой. Кувшин и две фарфоровые пиалы, наполненные напитком под названием «буза», стояли около нее. Анастасия подошла к столику «кьона», взяла пиалы и, протягивая одну гостье, весьма торжественно и строго сказала по-татарски:

— Добро пожаловать в мой дом, Рабие!

— Ты сердишься?

— Нисколько.

Только теперь жительница города Гёзлёве сняла свою накидку «фериджи» и полностью открыла лицо. Оно было таким же прекрасным, как и в день их первой встречи в турецкой бане. Ее неправдоподобно голубые, глубокие глаза следили за Анастасией, которая, оставаясь в кирасирском кафтане, медленно передвигалась по комнате и глоток за глотком осушала пиалу.

— Хочу пожелать тебе здоровья и всяческого преуспеяния… — Рабие подняла пиалу вверх и потом залпом выпила бузу. — Позволь мне поздороваться с тобой так, как это подсказывают мои чувства…

Она шагнула к русской путешественнице, положила руки ей на плечи и коснулась губами края ее губ, сначала осторожно, затем — более уверенно и страстно. Так Рабие прильнула к ней, словно тонкая былинка под порывом ветра к стволу дерева, крепкого, высокого, надежного.

— Чего ты хочешь? — Анастасия слегка отстранилась, однако удержала красавицу за гибкую талию.

— Мне нравится твоя одежда… — Усмехнувшись, татарка провела пальцами по оловянным пуговицам мундира, по жесткой лосиной портупее и взялась за рукоять шпаги. — Вижу, одежда у тебя мужская. Ты даже носишь меч…

— Да. Я умею пользоваться им.

— Ты занимаешься мужскими делами. Что хорошего ты нашла в мире мужчин — мерзком, грубом, грязном, бессердечном? Зачем он тебе?

— Иногда это интересно.

— Тогда расскажи мне о нем! — Сестра каймакама обеими руками схватила воротник кафтана и ловко спустила мундир с плеч русской путешественницы.

— Будь по-твоему… — Анастасия бросила кафтан на диванчик-сет и повернулась к Рабие. — Однако по-татарски я говорю плохо. Да и мясо сейчас остынет, будет невкусным. Садись к столу, а там посмотрим…

Мещерский ужасно злился на госпожу Аржанову потому, что она, согласившись обедать отдельно ото всех, поставила его в трудное положение. Во-первых, надо было следить, как внизу в большой кунацкой вместе пируют русские и татары. Во-вторых беспокоиться, чтобы сестра каймакама Абдул-бея не выкинула какой-нибудь номер и не покусилась бы на жизнь его подопечной за закрытыми дверями комнаты на верхнем этаже.

По просьбе поручика Глафира, взяв поднос с разрезанными арбузами и дынями, поднялась наверх и без стука вошла к своей хозяйке. Ничего тревожного или опасного она там не обнаружила. Обе дамы сидели у столика на подушках, скрестив ноги по-турецки, и с аппетитом поедали шашлыки. При этом они весело болтали. Кувшин, полный бузы, который горничная оставила здесь перед обедом, был совершенно пуст.

Глафира, взяв тарелку с пирожками «самса», поставила на ее место фруктовый десерт. Анастасия поймала взгляд горничной и приказала:

— Немедленно! Одна нога здесь, другая там и так же обратно. Два высоких стакана. В первом — до половины водка. Во втором — до половины вода.

— Все ясно, ваше высокоблагородие…

Рабие долго не соглашалась отведать русского национального напитка. Она что-то слышала о его невероятной крепости. Анастасия демонстративно выпила воду из стакана. Прекрасная татарка хотела лишь пригубить, но Анастасия, взяв гостью за плечи, почти насильно влила ей в рот всю водку сразу. Рабие закашлялась, замахала руками, на глазах у нее выступили слезы, и она без сил откинулась с подушек на ковер. Анастасия склонилась над сестрой каймакама, нежно погладила ее по щеке и сказала, что вот теперь они — настоящие подруги. Рабие обвила ее шею руками и улыбнулась.

Действие алкоголя не заставило себя ждать. Сначала гостья захотела петь, потом — танцевать, потом пожелала, чтобы русская путешественница ее приласкала, и стала раздеваться. Глафира вместе с Анастасией помогли ей и в одной батистовой рубашке до пят уложили на матрас, который развернули прямо у столика. Через несколько минут Рабие, укрытая одеялом из верблюжьей шерсти, погрузилась в беспробудный сон.

Когда Анастасия спустилась вниз, на первый этаж, в большую кунацкую, взору ее представилась картина поистине эпическая. В комнате на ковре и подушках, разбросанных повсюду, широко разлеглись хозяева и гости, подданные великой царицы и вольные сыны степей, объятые сном. Особенно трогательно выглядели Сеит-Мемет и сержант Чернозуб, прикорнувшие на одной подушке в обнимку и под одним, очень коротким одеялом, из-под которого торчали их громадные ступни.

Те две бутыли с бузой, что привезли татары, были пусты и лежали опрокинутыми набок возле дастархана — сервированного прямо на ковре, покрытом скатертью, угощения с пиалами, тарелками и блюдами. Неприкосновенный запас экспедиции госпожи Аржановой — восьмилитровый бочонок водки — находился тут же. Анастасия подошла к нему и открыла краник. Несколько капель русского национального напитка упало на дно ее кружки. Больше ничего не хранилось теперь в этой деревянной емкости.

— Хорошо погуляли… — раздался у нее за спиной насмешливый голос князя Мещерского.

Молодой офицер, одетый в кирасирскую желтую епанчу с пелериной, стоял на пороге и держал в руках фонарь. Он вернулся со двора, где с проверкой обходил конюшни, сараи, ворота и заборы. Время близилось к полночи. Во всей усадьбе бодрствовали только три человека: Анастасия, Глафира и князь Мещерский.

Горничная поставила греться самовар и отправилась в кладовую. Там ей удалось найти маленький горшочек меда и связку бубликов. Пить чай с медом и бубликами, твердыми, как камень, они собирались на кухне.

— Так что, по-вашему, это было? — спросил Анастасию Мещерский, окуная в чай для размягчения обломок бублика с маком.

— Визит вежливости! — с вызовом ответила она.

— Ладно, Анастасия Петровна, не злитесь. Лучше объясните мне все по порядку…

Анастасии не хотелось признавать свою ошибку. Письмо, переданное ей в день первого покушения Сеит-Меметом, следовало показать полномочному представителю России при ханском дворе господину Константинову, чтобы перевести его правильно, от первой до последней строчки. Тогда бы она вовремя узнала, что оно написано не Рабие, которая ни читать, ни писать не умеет, а может по-арабски вывести только свое имя. Автор письма — каймакам Абдул-бей. Он воспользовался знакомством сестры с русской путешественницей, состоящей в дальнем родстве с губернатором Новороссийской и Азовской губерний, чтобы обратиться к Светлейшему князю Потемкину напрямую и приватно с какими-то важными предложениями. Что это за предложения, Рабие понятия не имела. Брат послал ее в Бахчи-сарай передать русским символический «бакшиш» и пригласить в Гёзлёве снова, коли в тот раз они столь поспешно покинули город и не повстречались с ним…

— Она привезла какие-то подарки? — удивился Мещерский.

— Да. В моей комнате находится коробка с серебряным кофейным сервизом на шесть персон. А для вас — десять фунтов турецкого табака и кальян с золотой насечкой.

— Возвращаться сейчас в Гёзлёве… — Мещерский задумчиво помешивал ложкой в чашке с горячим чаем.

— Но ведь фрегат придет в Балаклаву, — сказала Анастасия. — Это условлено давно. Предупредить мы никого не успеем.

— Еще неделя здесь… — Князь посмотрел в окно, выходящее на темный двор усадьбы, забитый повозками гостей. — А надо ли?.. Что подсказывает вам женская интуиция, Анастасия Петровна?

— Уезжать немедленно! — Она даже стукнула кулаком по столу…

Во время последней аудиенции, данной им русской путешественнице в той же Кофейной комнате, Шахин-Гирей заметно волновался.

Сначала он взял в руки чашечку с кофе, потом поставил ее снова на столик «кьона» и зашагал взад-вперед по ковру. Анастасия говорила стандартные вежливые фразы о том, как ей понравилась столица крымско-татарского государства, как дружелюбны люди, населяющие ее, как интересны достопримечательности. В конце своей речи она выразила благодарность Его Светлости за сердечный прием, оказанный ей во дворце.

Хан остановился перед ней. Теперь он должен был говорить, но почему-то хранил молчание. Анастасия в удивлении подняла глаза на правителя. Может быть, она что-то сделала не так, нарушила дипломатический протокол?

— Госпожа Аржанова, — весьма торжественно произнес Шахин-Гирей. — Я душевно рад, что вы не скучали здесь и нашли в нашей стране преданных друзей. Надеюсь, покинув ее пределы, вы не забудете наше восточное гостеприимство. Пусть напоминанием о нем станет мой маленький сувенир…

Хан достал из-за широкого шелкового пояса оклеенную бархатом коробку, нажал на потайную пружинку, и Анастасия увидела драгоценности отличной работы, из золота, с крупными бриллиантами: два кольца, два браслета и пару сережек. «Маленький сувенир» стоил не менее тысячи российских рублей.

— Oh, mon Dieu! — вырвалось у нее восклицание, потому что в минуты сильного волнения она всегда переходила на французский язык. Но затем Анастасия ваяла себя в руки. — Право, не знаю, Ваша Светлость, могу ли я принять от вас такой… как бы сказать… сувенир.

— Почему?

— Украшения слишком дорогие.