Сон № 9 Митчелл Дэвид

Шприцы наполнены, моя рука освобождена. Морино выпускает оба шприца в чашку и смешивает кровь чайной ложечкой. Один из трубачей кладет перед Морино лист бумаги и подает кисть для письма. Морино обмакивает кисть в чашку, глубоко вздыхает и изящными штрихами рисует иероглифы, означающие «Преданность, Долг» и «Повиновение». «Мори». «Но». Потом разворачивает лист в мою сторону.

– Быстро,– приказывает он, и кажется, что его взгляд обрел дар речи.– Пока кровь не свернулась.

Я беру кисть, макаю ее в чашку и пишу «Ми» и «Якэ». Красный уже сгустился до цвета дерьма. Морино критически наблюдает.

– Каллиграфия. Умирающее искусство.

– В школе, где я учился, мы практиковались чернилами.

Морино дует на бумагу и скручивает ее в рулон. Такое впечатление, что все было подготовлено заранее. Мама-сан откладывает спицы и прячет рулон в сумочку.

– Может быть, теперь, Отец,– говорит она,– мы займемся серьезными делами?

Морино отставляет чашку из-под крови и вытирает рот.

– Боулинг.

«Ксанаду», «Валгаллу» и «Нирвану» со временем должен соединить торговый пассаж в цокольном этаже. Сейчас это мрачный тоннель, освещенный фонарями для дорожных работ, где чередуются брезент, облицовочная плитка, деревянная обшивка, листовое стекло и преждевременно доставленные голые манекены, сваленные в кучу и прикрытые дымчатым полиэтиленом. Морино идет впереди, с мегафоном в руке. Позади меня идет Мама-сан, а трубачи прикрывают тыл. Где-то у меня над головой, в залитом солнцем реальном мире, Аи Имадзё играет Моцарта. Слова Морино звучат, как голос самой тьмы:

– Наши предки строили храмы для своих богов. Мы строим универмаги. В молодости я ездил с отцом в Италию. Мне до сих пор снятся те здания. Нам здесь, в Японии, недостает мегаломании.

Здесь, внизу, промозгло и сыро. Чихаю. Горло постепенно распухает. Наконец мы поднимаемся по лестнице неработающего эскалатора. «Добро пожаловать в Валгаллу»,– говорит Тор[84] с молнией в одной руке и шаром для боулинга в другой. Сквозь временную дверь в фанерной стене входим в непроглядную тьму, свинцовой печатью запечатанную от дневного света. Поначалу я совершенно ничего не вижу, даже пола. Лишь чувствую пустоту вокруг. Ориентирами служат хвост дыма и янтарный огонек сигары Морино. Ангар? Впереди маячит свет. Это кегельбан. Мы проходим одну дорожку за другой. Я сбиваюсь со счета. Кажется, что прошло несколько минут, но это невозможно.

– Не увлекался на Якусиме боулингом, Миякэ? – Иногда кажется, что его голос звучит издалека, иногда – что совсем близко.

– Нет,– отвечаю я.

– Боулинг помогает юнцам избежать многих неприятностей. Это безопаснее, чем падать с деревьев или тонуть в прибое. Однажды я играл в боулинг с твоим отцом. Твой папаша сильный игрок. Хотя в гольф он играет лучше.

Я ему не верю, но все равно пытаюсь его прощупать:

– И на каком же поле вы играли?

Морино машет на меня сигарой – ее кончик летает, как светлячок.

– Ни крошки до того, как наступит полночь. Таков уговор. Потом набьешь себе брюхо подробностями – сколько сможешь переварить.

И вот мы на месте. Кожаный пиджак, Франкенштейн, Ящерица, Шербетка. Мама-сан усаживается и достает вязанье. Морино причмокивает губами:

– Наши гости удобно размещены?

Франкенштейн большим пальцем указывает на освещенную дорожку. Вместо кеглей там установлены три человеческие головы восковой бледности. Центральная голова шевелится. Левую бьет тик. Меня не должно быть здесь. Это кошмарная ошибка. Нет. Это просто допрос. Морино не больной, чтобы швырять шары для боулинга в живых людей. В сущности, он просто бизнесмен.

– Отец,– говорит Мама-сан,– я вынуждена сказать: это чудовищно.

– На войне как на войне.

– А их сетчатки?

– Я понимаю вашу озабоченность, в самом деле понимаю. Но совесть не позволяет мне помешать покойнику ясно видеть, какая судьба его ждет.

– Морино!!! – хрипло кричит Центральная голова.– Я знаю, что ты там!

Морино подносит мегафон к губам. Его голос похож на пылевую бурю.

– Поздравляю с прекрасным днем открытия, господин Набэ.

Эхо шлепается о темноту и откатывается обратно.

– Кажется, в зале патинко был какой-то шум, но я уверен, все уже улажено.

– Освободи нас! Немедленно! Это город Дзюна Нагасаки!

– Ошибаешься, Набэ. Это Дзюн Нагасаки думает, что город его. А я знаю, что мой.

– Ты совершенный безумец!

– А ты,– кричит в ответ Ящерица,– совершенный покойник!

Треск в мегафоне.

– Ты, Набэ, всегда был ходячим пособием по препарированию мозгов. Твоя смерть прекрасно тебе подходит. Но ты, Гундзо,– я считал, что у тебя хватит здравого смысла схватить свой выигрыш и умотать в тропики.

Левая голова произносит:

– Мы полезнее тебе живыми, Морино.

– Но намного приятнее мертвыми.

– Я могу показать, как перекрыть кислород Нагасаки.

Морино передает мегафон Кожаному пиджаку, который выплевывает свою жвачку в бумажный носовой платок.

– Добрый вечер, Гундзо.

– Ты?!

– Я предпочитаю клиентов, которые платят вовремя.– Он говорит с легким иностранным акцентом.

– Черт, я не могу поверить!

– Неспособность поверить – причина твоего сегодняшнего плачевного положения.

Центральная голова кричит:

– Тогда ты тоже покойник, ты, гнусное монгольское дерьмо!

Гнусное монгольское дерьмо возвращает мегафон Морино и с улыбкой кладет в рот свежую пластинку жвачки. Левая голова кричит:

– Я могу быть твоим посланником к Нагасаки, Морино!

– Не посланником,– кричит в ответ Ящерица,– а посланием!

– Короче не скажешь, Сын,– замечает Морино с одобрением.– Короче не скажешь. Можешь кинуть первым.

Ящерица учтиво кланяется и выбирает самый тяжелый шар. Я говорю себе, что это блеф. Меня не должно быть Здесь. Ящерица делает шаг к началу дорожки и выбирает позицию для броска.

– Пристрели нас, Морино! – кричит Центральная голова.– Дай нам умереть с честью!

Франкенштейн кричит в ответ:

– Что ты знаешь о чести, Набэ? Ты продал свою задницу Нагасаки быстрее, чем он успел сказать «нагнись»!

Ящерица делает шаг, другой и – бросок! Шар летит по дорожке, у меня внутри все сжимается, я пытаюсь проснуться, ради своей же пользы отворачиваюсь, но, когда Центральная голова вскрикивает, снова смотрю на дорожку, идиот несчастный. Правая голова – Какидзаки, по-моему,– абсолютно неузнаваема. Хочется блевать, но не получается. Внутренности словно склеились. Голова Какидзаки превратилась в сплошную вмятину из костей и крови. Трубачи разражаются бурными аплодисментами. Левая голова в отключке. Центральная ловит ртом воздух, задыхаясь, забрызганная кровью. Ящерица снова кланяется и возвращается на свое место у стены.

– Превосходная техника,– замечает Франкенштейн– Посмотрим на повторе, хотите?

Я отворачиваюсь и сажусь на корточки, свесив голову между колен. И подпрыгиваю, когда мегафон ревет «Мияяяяяякэээээээээ!» прямо мне в ухо. Ящерица жестом указывает на дорожку:

– Давай ты.

– Нет.

Трубачи жестами выражают удивление.

Морино громко шепчет:

– Да. Мы подписали договор.

– Вы ничего не говорили о соучастии в убийстве.

– Твоя клятва означает, что ты будешь делать все, что прикажет Отец,– говорит Франкенштейн.

– Но…

– Проблема нравственного выбора для ответственного молодого человека,– заключает Морино.– Бросать иль не бросать. Если бросишь – рискуешь причинить некоторый вред этой лицемерной мрази. Не бросишь – станешь причиной пожара в «Падающей звезде» и выкидыша у жены своего домовладельца на двенадцать недель раньше срока. Что тяжелее для совести?

Он хочет замкнуть мне рот, чтобы я никогда не рассказал о том, что видел. Капкан защелкивается. Я встаю и выбираю самый легкий шар, надеясь, что какой-нибудь непредсказуемый поворот событий вытащит меня отсюда. Поднимаю шар, самый легкий. Весит он предостаточно. Нет. Я не могу этого сделать. Я просто не могу. За моей спиной раздается смех. Я оборачиваюсь. Ящерица лежит на спине, раздвинув ноги, с засунутым под куртку надувным шаром. На шаре черным маркером намалеваны соски, пупок и треугольник лобковых волос. Франкенштейн встает над ним на колени, занося длинный нож.

– Нет,– фальцетом кричит Ящерица,– пощадите, у меня в животе ребенок.

– Мне очень жаль, госпожа Бунтаро,– вздыхает Франкенштейн,– но вы сдаете комнаты жильцам, которые нарушают клятвы, что давали влиятельным людям, и вы должны быть за это наказаны…

Ящерица визжит во всю силу своих легких:

– Пожалуйста! Мой малыш, мой малыш! Пощадите!

Кончик ножа прижимается к резиновому животу госпожи Бунтаро, Франкенштейн сжимает свою вторую руку в кулак, изображая кувалду, и – «бах!». Шербетка, высунув язык, нервно смеется. Мама-сан вяжет, Морино хлопает в ладоши. Скопление висящих в темноте лиц, озаренных светом монитора и огоньков на пульте. Все, как один, они поворачиваются и смотрят на меня в упор. Не знаю, какое из этих плывущих лиц отдает мне окончательный приказ. «Бросай». Я должен промахнуться, но не слишком явно. Меня не должно быть здесь. Я хочу извиниться перед головами, но как? Выхожу к началу дорожки, стараясь дышать ровнее. Раз – целюсь в желоб, в метре от Правой головы. Два – у меня подводит кишки, и шар вылетает из РУК слишком рано – от потных пальцев отверстия стали скользкими. Присев, я сжимаюсь в комок – мне слишком плохо, чтобы смотреть, слишком плохо, чтобы заставить себя отвернуться. Шар катится к желобу и потом вдоль его края, пока не достигает последней трети дорожки. Потом сила вращения посылает его назад – прямо в сторону Центральной головы. Его лицо перекашивается, грохот шара перекрывает дикий вопль, трубачи у меня за спиной аплодируют. А я закрываю глаза. Стоны разочарования за спиной.

– Ты подбрил ему скальп,– успокаивает меня Морино. Меня бьет дрожь, которую я никак не могу унять.

– Хочешь взглянуть на повтор? – ухмыляется Ящерица.

Не обращая на него внимания, шатаясь, иду назад и падаю на последнее сиденье. Закрываю глаза. Яркая, сгущающаяся кровь.

– Смотрите в оба! – выкрикивает Франкенштейн, требуя внимания.– Мой коронный номер – ветряной экспресс!

До меня доносится громкое рычание, звук разбега и грохот запущенного шара. Три секунды спустя – восхищенные аплодисменты.

– Всмятку! – кричит Ящерица.

– Браво! – восклицает Морино.

Центральная голова продолжает дико вопить, а Левая хранит зловещее молчание. Даже сквозь закрытые веки я вижу конец дорожки. Сжимаю веки сильнее, но не могу избавиться от этого яркого, как на киноэкране, зрелища. Наверно, оно будет преследовать меня до самой смерти. Меня не должно быть здесь в этот безумный день. Дрожь не унимается. Тужусь, пытаясь вызвать рвоту, но все напрасно. Ядовитые пары окономияки. Когда я в последний раз ел? Несколько недель назад. Если бы я мог уйти отсюда. И наплевать на папку! Но я знаю, что уйти не дадут. Чья-то рука проскальзывает мне в пах.

– Сладенькое есть?[85]

Шербетка.

– Что?

Бомбочки с шампанским?

– Сладенькое есть?

Затхлое дыхание отдает йогуртом. Ящерица хватает ее за волосы и оттаскивает от меня.

– Ах ты, сучка дешевая!

Шлепок, еще шлепок, удар наотмашь. Морино берет свой мегафон. Уцелевший продолжает вопить.

– Хочешь сделку, Набэ?

Вопли переходят в сдержанные рыдания.

– Если ты заткнешься и без шума выдержишь следующий шар – ты свободен. Только ни писка, помни!

Набэ дышит хрипло и прерывисто. Морино опускает мегафон и смотрит на Маму-сан.

– Хотите?

– Прошли те дни, когда я играла в боулинг. Позвякивают спицы.

– Отец,– говорит Кожаный пиджак,– я постиг основы этой игры.

Морино кивает:

– Ты один из нас. Пожалуйста.

– Я покончу с Гундзо. Он никогда мне не нравился. Сильный бросок, сдавленная трель ужаса от Набэ и звук удара. Аплодисменты.

– Боже, Набэ,– орет Франкенштейн,– я четко слышал писк.

– Нет! – раздается надломленный, контуженный, обессиленный голос.

Морино встает со стула:

– Попытайся во всем видеть забавную сторону! Юмор – вот основа основ.

Меня не должно быть здесь. Морино не торопится.

– Какая гадость. Этот шар уже бросали. Тут куски скальпа Гундзо. Или Какидзаки.

Набэ тихо всхлипывает, как будто он потерял своего плюшевого медвежонка, а никому нет до этого дела. Морино разбегается – раз, два – грохот, шар летит. Короткий, как взвизг пилы, вскрик. Сухой щелчок, будто сломалась палочка для еды. Два тяжелых предмета с глухим стуком падают в яму.

Три «кадиллака» скользят по скоростной полосе. Земля без названия, ни город, ни сельская местность. Подъездные дороги, станции техобслуживания, склады. День постепенно стекает в воронку вечера. Память обожжена увиденным в кегельбане. Этот ожог не заболит, пока длится шок, пока нервы не оживут. А если бы я не вернулся в «Валгаллу»? Я мог бы болтать с Аи Имадзё, сидя в кафе. Мог бы кормить Кошку и курить с Бунтаро. Мог бы гонять по прибрежным дорогам Якусимы на мотоцикле дядюшки Асфальта. Над поросшими лесом горными склонами всходит луна. Где мы? Где-то на полуострове. Франкенштейн за рулем, Кожаный пиджак – на месте пассажира. Мы с Морино сидим на втором сиденье. Он выпускает кольца сигарного дыма и звонит по телефону насчет «операций». Потом делает ряд звонков, которые в основном сводятся к «Черт возьми, куда подевалась Мириам?». Шербетка отсасывает Ящерице на заднем сиденье. Въезжаем в тоннель. Огни с потолка штрих-кодом пробегают по ветровому стеклу. Под потолком висят мощные вентиляторы. Меня не должно быть в этом кошмаре.

– Прекрати это повторять,– говорит Морино, очевидно обращаясь ко мне.– Это мне действует на нервы. Мы получаем именно те кошмары, которых заслуживаем.

Я пытаюсь понять, что он имел в виду, когда раздается голос Франкенштейна:

– Мои кошмары всегда начинаются в тоннелях. Мне снится самый обычный сон, никакой жути, ничего такого, а потом я вижу вход в тоннель и думаю: «Вот и кошмар». Въезжаю в тоннель, и кошмар начинается. Под потолком висят люди. Один парень, которого я замочил лет десять назад, снова передо мной, а пистолет дает осечку. Тоннель все сжимается и сжимается, пока не станет невозможно дышать.

Шербетка причмокивает. Ящерица издает легкий стон и начинает говорить:

– В кошмарах живешь по закону джунглей. Тебя просто оставляют там, одного, на обед тому, кто больше, сильнее и злее тебя. Осторожней зубами!

Он шлепает Шербетку, та всхлипывает. Морино стряхивает пепел в пепельницу.

– Интересные вещи вы говорите, ребята. По-моему, кошмар – это комедия без выпускного клапана. Тебя щекочут, а ты не можешь смеяться. И давление все нарастает и нарастает. Как газ в светлом пиве. Хочешь поучаствовать в нашей захватывающей беседе, Миякэ?

Я смотрю на этого палача и думаю: неужели сегодня для него просто обычный день?

– Нет.

Такое впечатление, что Морино даже не нужно шевелить губами, чтобы говорить.

– Выше нос, Миякэ. Люди умирают постоянно. Те трое сами подписали себе приговор в тот день, когда обманули меня. Ты просто помог его исполнить. Через неделю они полностью выветрятся у тебя из памяти. Говорят: «Время – лучший лекарь». Ерунда. Лучший лекарь – забывчивость.

Ящерица кончает с довольным причмокиванием. Шербетка выпрямляется, вытирая рот.

– Сладенького!

Ящерица невнятно бормочет и расстегивает какую-то молнию.

– У тебя рука, что подушка для булавок. Покажи-ка бедро. Ширну, когда приедем. Не раскатывай губу больше, чем положено.

В разговор вступает Кожаный пиджак:

– У меня на родине говорят, что кошмары – это наши дикие предки, которые возвращаются на отвоеванную землю. Землю, что возделывают для прокорма наши более слабые современные явные сущности.

Франкенштейн вытаскивает металлическую расческу и водит ею по волосам, держа вторую руку на руле.

– Кто же их посылает?

Кожаный пиджак кладет в рот новую пластинку жвачки.

– Кошмары посылает тот или то, что мы есть на самом деле, в глубине своей. «Не забывай, откуда ты родом,– говорит кошмар,– не забывай свою истинную сущность».

На вывеске шествует на задних лапах неоновый пудель с франтоватым галстуком-бабочкой на шее. Наш «кадиллак» присоединяется к тому, в котором едут трубачи. На третьем «кадиллаке» Мама-сан уехала по своим делам. Все заряжают пистолеты, и Франкенштейн распахивает передо мной дверцу.

– Не желаешь ли остаться в этом элегантном надежном авто на пару с охочей до секса молоденькой шлюшкой?

Не успеваю я сообразить, что ответить, как Ящерица с силой хлопает по моей бейсболке.

– Жаль, нельзя.

Мы выходим из машины и направляемся к дверям с пуделем. Каждые несколько секунд включается распылитель инсектицида. Изнутри доносится то нарастающий, то утихающий рев. Из тени выходят два вышибалы и приближаются к трубачам.

– Добрый вечер, господа. Во-первых, я вынужден просить вас сдать оружие. Таковы правила – оно будет под замком, в целости и сохранности. Во-вторых, ваших машин нет в списке. С кем вы?

Трубачи расступаются, и Морино выходит вперед.

– Со мной.

Вышибалы бледнеют.

Морино смотрит на них в упор.

– До меня дошел слух, что сегодня здесь собачьи бои. Самый массивный из двух вышибал первым берет себя в руки:

– Господин Морино…

– Прежний господин Морино скончался в тот же день, что и господин Цуру. Теперь меня зовут Отец.

– Да, э-э, Отец.– Вышибала откидывает флип своего мобильного телефона.– Просто дайте мне секунду, и я гарантирую, что для вас и ваших людей освободят самые лучшие места вокруг ринга…

Морино кивает Франкенштейну, и тот всаживает вышибале нож прямо в сердце. По рукоятку. Один из трубачей резко дергает его голову назад и, скорее всего, ломает ему шею. Все происходит так быстро, что никто не успевает понять, что происходит; так быстро, что жертва не успевает издать ни звука. Остальные два трубача расправляются со вторым вышибалой. Ящерица выбивает у него из руки пистолет и, распростертого на земле, целует. Нет, не целует – откусывает нос и сплевывает потемневшую от крови слюну Я отворачиваюсь. Глухие удары, мычание, стоны, кровь.

– Оттащите этих козлов за ящики,– приказывает Морино.

Раздается звон отброшенного в сторону мобильного. Франкенштейн с хрустом расплющивает его ногой.

– Дерьмо тайваньское. Ничего японского не осталось. Ящерица открывает дверь склада. Внутри пахнет соломой и мясом. Из темноты ряд за рядом выступают поддоны, уставленные банками собачьих консервов. Склад поражает своими размерами. Издалека доносятся одобрительные возгласы и улюлюканье. Трубачи идут впереди. Я спотыкаюсь и получаю от Франкенштейна по копчику.

– Не задерживайся, Миякэ. Пока не пробьет полночь, ты – один из нас.

Повинуюсь. А что мне остается? Чтобы успокоить инстинкт самосохранения, я могу лишь поглубже надвинуть бейсболку. Огромная орущая толпа не обращает на нас внимания. Трубачи с трудом прокладывают путь сквозь сплошную стену мужчин с татуировками и в рубашках членов Якудзы. Они сердито оборачиваются, видят Морино, раскрывают рты от удивления и расступаются. Мы добираемся до края освещенной ямы. Серый мастиф и черный доберман рвутся с поводков, с их клыков летят капли слюны. В дальнем углу ямы на ящике стоит человек. Он торопливо записывает ставки, которые выкрикивают из толпы. С его жилетной цепочки свешивается гроздь грубо ограненных крупных бриллиантов. Я зажат между Франкенштейном и Морино – трудно выбрать более безопасную позицию,– так что мне очень хорошо видно, как Морино достает из пиджака пистолет и стреляет мастифу в голову.

Тишина.

Вокруг собачьей головы по полу ямы расползается пятно. Доберман скулит, спрятавшись за своего тренера. Трубачи навели на толпу автоматы. Толпа откатывается назад. Меня не должно быть здесь. К тренеру мастифа возвращается дар речи:

– Вы пристрелили лучшую собаку господина Нагасаки!

– Морино притворяется, что сбит с толку:

– Чью лучшую собаку?

– Дзюна Нагасаки, вы, вы, вы…

– А, вот чью.

Кажется, тренера вот-вот хватит удар.

– Дзюн Нагасаки! Дзюн Нагасаки!

– Я что-то слишком часто слышу это имя. Не повторяй его больше.

– Дзюн Нагасаки с вас шкуру сдерет, вы, вы, вы…

Морино поднимает пистолет – «бах!». Тренер выгибается и падает на своего мастифа. Их кровь смешивается. Морино обращается к Франкенштейну:

– Я ведь предупредил. Я предупредил его, верно?

Франкенштейн кивает:

– Никто не посмеет сказать, что ты не предупреждаешь честно, Отец.

Толпа стоит как пригвожденная к бетонному полу. Морино метко плюет в тренера.

– Стволы и феи крестные осуществляют самые безумные мечты. Вы – все до последнего хрена – убирайтесь. Кроме Ямады.– Он указывает пистолетом в сторону букмекера на ящике.– Мне надо перемолвиться с тобой парой слов, Ямада. Остальные – проваливайте! Пошли!

Каждый трубач дает в воздух очередь из автомата. Подгоняемая выстрелами, толпа катится прочь по рядам и проходам – вампиры с рассветом не испаряются так быстро. Букмекер стоит с поднятыми руками. Ящерица прыгает в яму и поворачивает голову тренера носком ботинка. Между глаз у того запеклась кровавая корка, словно штука из магазина приколов.

– Меткий выстрел, Отец.

Снаружи визжат колеса уносящихся прочь машин.

Букмекер с трудом сглатывает:

– Если ты хочешь убить меня, Морино…

– Бедный Ямада-кун. Ты опять поставил не на того пса. Я убью тебя, но не сегодня. Ты нужен мне, чтобы передать сообщение своему новому хозяину. Скажи Нагасаки, что я хочу обсудить с ним военные репарации. Скажи ему, что я буду ждать ровно в полночь у последнего моста к новому аэропорту. Напротив «Ксанаду», на отвоеванной земле. Ты все точно запомнил?

***

Монгол останавливается в десяти шагах от меня. Его пистолет лежит на сгибе руки. Выстрелы и вспышки с отвоеванной земли кажутся далекими-далекими. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Комбинезон весь провонял и вызывает зуд. Мои последние воспоминания о собственной жизни – глупее не придумаешь. В моем шкафчике на вокзале Уэно – невостребованный роман Харуки Мураками, который я спас из кучи находок и дочитал только до половины,– что будет дальше с человеком в высохшем колодце без веревки? Моя мать хохочет в саду Дядюшки Патинко, пытается играть в бадминтон, пьяная, но, по крайней мере, счастливая. Сожаление о том, что я так и не совершил паломничество в Ливерпуль. Как однажды утром я проснулся и обнаружил на нашем с Андзю футоне полоску снега, который нанесло через щель во время раннего снегопада. И из такого хлама состоит жизнь? Я слышу свое имя, но знаю, что это всего лишь игра воображения. Борюсь за власть над своим дыханием и чихаю. Раньше я не смотрел на Кожаный пиджак, не приглядывался к нему. Его лицо – последнее, что мне суждено увидеть. Не так я представлял себе лицо смерти. Довольно некрасивое, немного странное, подчеркнуто невосприимчивое к любым проявлениям чувств насчет событий, которым, по желанию своего обладателя, стало свидетелем. Давай. Слишком пошло вымаливать себе жизнь. Итак, последние слова? «Хорошо бы ты этого не делал». Как проникновенно.

– Предлагаю пригнуться,– говорит Кожаный пиджак.

– Пригнуться?

Казнь в подобострастной позе. Зачем?

– К земле. В, как это говорится, позе эмбриона.

К чему все это? Покойнику все равно.

– Пригнись ради собственной безопасности,– настаивает мой убийца.

Я изображаю тупое негодование, что Кожаный пиджак истолковывает как «нет».

Кожаный пиджак заряжает пистолет.

– Что ж, я тебя предупредил.

Так много звезд. Для чего они?

***

Тунец, морские ушки, люциан, лососевая икра, бонито[86], яичный тофу, мочки человечьих ушей. Целая гора суси. Васаби[87] смешан с соевым соусом, чтобы отбить у сырой рыбы неприятный привкус. От него соевый соус сворачивается, превращается в вязкую кровь. Перестань думать о кегельбане. Перестань. Кажется, после этих собачьих дел мы едем уже целую ночь, но на часах только 22:14. Осталось чуть больше ста минут, говорю я себе, но трудно поверить во что-то хорошее. Я в тисках простуды, и мне станет еще хуже. Вливаю себе в горло немного воды; начинает пучить живот. Даже дышать тяжело. Ресторан весь в нашем распоряжении. Здесь сидела какая-то семья, но, едва нас увидев, исчезла. Пожилая официантка сохраняет спокойствие, но повар спрятался в кухне. Я бы тоже не прочь, будь у меня такая возможность. Франкенштейн кидает мне сосиску.

– Почему у тебя такая постная рожа, молокосос? Можно подумать, ты потерял родителей.

Ящерица макает васаби в соевый соус.

– Может, он решил, что мастиф, которого я пристрелил у Гойти, и был его без вести пропавший папочка.– Морино тычет в мою сторону кончиком сигары.– Улыбнись пошире и терпи! Помни о своих предках! Ты же образец законопослушного японца! Улыбнись пошире и терпи, пока твои циммеровские костыли[88] не прогнутся, вода, которую ты пьешь, не превратится в оксид ртути, а вся твоя страна – в автостоянку от побережья до побережья. Я не нападаю на Японию. Я люблю ее. В большинстве стран сила на побегушках у хозяев жизни. В Японии мы, сила, и есть хозяева жизни. Япония – это лодка, и у руля стоим мы! Так улыбнись пошире. И терпи.

Пусть мне и приходится терпеть, но я ни за что не стану улыбаться тому, что втянут в бандитские разборки. Единственное, чему стоит улыбаться, так это тому, что, пока мы не выйдем из ресторана, не случится ничего худшего. Ящерица указывает в угол зала:

– Отец!

Блестящая от слюны жвачка из суси.

– Смотри, что я тут нашел,– у них есть караоке!

– Удовольствие из удовольствий.– Морино смотрит на Франкенштейна.– Пусть песня расправит крылья.

Франкенштейн поет песню на английском языке с припевом: «I can't liiiiiiiiive, If living is without yoo-ooo-ooo, I can't giiiiiiiiive, I can't take any moooooore»[89]. Трубачи подвывают, растягивая гласные. Это невыносимо; легче смотреть, как из суси выползают личинки. Кожаный пиджак потягивает молоко из стакана, сидя в углу. С виду он тоже не принадлежит этой компании. Морино подзывает пожилую официантку, которая обслуживает нас, подавляя нервную дрожь.

– Пой.

Не возражая, она исполняет энку под названием «Вишневый цвет над озером», об игроке в маджонг, который кончает с собой, так как не может оплатить долг чести, но только после девяноста девяти куплетов. Ящерица поет песню «Электродный инцест» группы с тем же названием. В ней нет ни куплетов, ни припевов, ни смены аккордов. Трубачи громко хлопают, когда Ящерица исполняет на столе танец индейки и тискает микрофон. Наконец песня заканчивается, и Морино жестом приказывает мне встать.

– Нет,– решительно заявляю я.– Я не пою.

Комки суси градом летят мне в лицо. Трубачи мычат,

выражая неодобрение.

– Я не люблю музыку.