Валькирия в черном Степанова Татьяна

Глава 38

НАЛОЖЕНИЕ КАДРОВ – 2: ДО ТОГО, КАК ПОГИБНУТЬ ОТ ЯДА

Гауптштурмфюрер Гюнтер Дроссельмайер и его младший брат Вилли, до того как погибнуть от яда, провели приятнейший вечер в варьете.

И произошло это недели за полторы до…

Тут, на Восточном фронте, хоть и в глубоком тылу, далеко от передовой, по дороге в театр в машине Дроссельмайер опять говорил на свою любимую тему: что война – это совсем не то, чем кажется, мой мальчик. Не то, что видишь, когда смотришь кинохронику в офицерском клубе.

Все намного грубее, грязнее, и все это воняет загноившимися ранами и мертвечиной, гарью, мочой, бензином, копотью. И все это прозаично и скучно. До тех пор, пока не убьют.

Вилли слушал, полузакрыв глаза. Единственный из офицеров, он участвовал в представлении как актер.

А потом на сцене бывшего областного театра драмы и комедии, где еще в 1938 году Советы ставили революционную пьесу «Бронепоезд», а в мае 1941-го давали «Маскарад», открыло занавес передвижное варьете.

Чины из СС приехали с инспекцией, для них, в общем-то, и старались. Кордебалет целиком привезли из Польши, то есть из генерал-губернаторства. Оркестрик нашли местный, причем перед тем, как выпустить его перед офицерами Рейха, вели долгое дознание – не затесались ли среди музыкантов евреи.

В первой части представления кордебалет – все как на подбор жилистые, ногастые, крашенные перекисью «фройляйн-пани», тощие и бледные от хронического недоедания, маршировали под барабаны, вскидывая руку в приветствии, танцевали большой канкан, высоко задирая ноги в синяках, и сооружали на плечах друг друга акробатические пирамиды.

А после антракта, когда в тесном зале уже клубился сизый сигаретный дым, как в пивной, все позабавились, оторвались.

Оркестрик начал «Лили Марлен» – куда же без нее на войне. Но потом быстро перешел на аргентинское танго, уступив соло скрипке и аккордеону. И появилась она со своим коронным номером «Das ist Luboff».

О ya, ya das ist…

Это есть Любовь… она самая…

Гауптштурмфюрер Дроссельмайер помнил не только ее имя, но и фамилию. Как же не помнить, сколько документов пришлось лично ему на нее оформить, сколько жестких проверок провести, прежде чем позволить ей вот такой близкий контакт с офицерами СС и вермахта. Прежде чем разрешить ей вот так подавать себя им со сцены – порочно, властно, соблазнительно и щедро. Чтобы вот так возбуждать, провоцировать, чтобы у всех собравшихся в прокуренном душном зале дружно шевелилось и каменело там, в недрах форменных армейских галифе, требуя любви.

Под звуки аккордеона и скрипки она являла себя сначала закутанная с ног до головы в черный форменный прорезиненный плащ. В сапогах и фуражке с высокой тульей – брутальная, как смерть. А затем фуражка летела в зал и волна льняных кудрей волной рассыпалась по плечам. И они видели ее глаза, высокие скулы и ярко накрашенный рот, пухлый, как бутон.

Плащ скользил вниз, являлось боа из перьев, широкие офицерские подтяжки и голые груди.

Когда она начинала отбивать чечетку, голые груди волновались, упруго вздымаясь вверх, раня сердца зрителей совершенством формы и рубиновыми сосками.

Аккордеон умолкал, слышались лишь скрипка и барабан. Боа из перьев так и хотелось сорвать прочь. И тут на сцене появлялся Вилли – такой юный, одетый и загримированный под женщину с подведенными глазами, накрашенными губами, нарумяненный и в парике, но в солдатских сапогах. Он совсем не умел танцевать, но это от него и не требовалось.

В номере «Это Любофф» разыгрывалась пантомима.

Все мелькало, когда две женщины, настоящая и ряженая, сплетались, соединяя рты, руки и ноги. Все мелькало – обнаженная грудь, жадные губы и тяжелый подкованный солдатский сапог, когда Вилли наносил в эту самую нежную упругую грудь удар.

Гауптштурмфюреру Дроссельмайеру хотелось крикнуть из зала: Вилли, а ты по правде бьешь ее?

Что же ты делаешь, мой мальчик…

Ей же больно, а она должна петь и танцевать для нас…

Но нет, все это бутафория, и вон снова эти две шлюхи любятся на сцене на потеху возбужденного зала.

В конце концов, Вилли впал в такой раж, что его приятели еле оторвали его от нее, стащив со сцены долой. И она осталась одна.

Боа из перьев падает. Последнее, что еще скрывает ее от жадных глаз, – кружевные трусы.

Она всегда снимала их быстро, не томя. А потом поворачивалась к залу задом и наклонялась так низко, что льняные кудри мели сцену.

Они орали от восторга, и вот тут-то и начиналась главная потеха: они бросались из зала всем, что имелось под руками – смятыми пачками сигарет, стреляными гильзами, моноклями на шнурках, спичечными коробками, губными гармошками.

Некоторые вскакивали с места и ныряли вбок за кулисы, где спешно дрочили в кулак или в носовые платки, а потом скомканные швыряли в нее.

Лиловый от натуги оберст инженерных войск стащил с пальца золотое обручальное кольцо и бросил. Далеко, с силой – метнул, как…

Попал в самую цель. Она там, на сцене, пронзительно вскрикнула, ощутив боль и холодок металла.

Зал ревел и стонал. Она выпрямилась и обернулась. Бледная, несмотря на то, что вот так долго стояла «раком», согнувшись – ни кровинки румянца на щеках.

Она послала господам офицерам воздушный поцелуй.

В кулисах, прячась от всех, плакал кордебалет. Но эти девки, лишенные страны и воли, лишь всхлипывали и шипели про себя польские проклятия, как беззубые змеи.

Неприятный инцидент случился с оркестром. Пожилой виолончелист внезапно напал на офицера СС, пытаясь удавить его струной, сорванной со своей дешевой виолончели.

По возрасту он уже не подходил для концлагеря, а возиться оформлять его в гестапо, допрашивая и заводя кучу бумаг, после такого вечера в варьете было лень. Все торопились выпить.

Вилли, успевший уже переодеться в форму, но еще не смывший с лица грим, с подведенными глазами и румянами на щеках, достал пистолет и исполнил свой солдатский долг, на заднем дворе театра у поленницы дров.

Обычно меткий в стрельбе, он несколько раз промазал. Видимо, был все еще слишком взвинчен.

Что поделаешь, das ist Luboff…

Она медленно и неспешно переодевалась в театральной гримерке. Офицеры ждали ее. Все жаждали продолжения.

Гауптштурмфюрер Дроссельмайер чувствовал лишь одно, как мучительно и сладко, как сильно ноет его член, твердый как камень. Но он держался стойко – и на войне порой хочется ощущать себя…

Ладно, пусть не кем-то там… из фильмов про войну…

Не героем. Не сверхчеловеком.

Просто субъектом воли, а не животной скотиной.

Глава 39

КОНФИДЕНЦИАЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Во второй половине дня точно по мановению волшебной палочки распахнулся агентурный «сезам».

Обеденный перерыв Катя провела в местной кофейне, пытаясь осмыслить все, что услышала в больнице. Тупой иррациональный страх перед местной едой, как она ни уговаривала себя, не проходил.

Она сидела перед тарелкой с пиццей «маргаритой» и буквально заставляла себя: негде готовить самой, да и некогда. Тот домашний бзик – только бзик, поди нервы полечи, дорогуша. Но аппетит отсутствовал напрочь. Кате казалось, что вместо румяного хрустящего теста жует картон, а вместо расплавленного сыра и помидоров – клей.

Если бы обедала вместе с Гущиным или с кем-то из оперативников, экспертов, глядя на то, как они наяривают – жуют, может, оно бы и ничего, отпустило.

Но опергруппа плотно работала в этот день сразу по двум направлениям – фармацевтической фабрике и вела переговоры с местными «информаторами». Так что в кофейне и в «Макдоналдсе» заседать было некому.

Гущин кратко явил себя в Электрогорском УВД, затем сел в машину и снова куда-то отчалил.

А ближе к вечеру словно плотину прорвало, хлынул поток информации от местных.

В Электрогорске конфиденты предпочитали не встречаться лично с кураторами из розыска – оно и понятно, городок с пятачок. А звонили по мобильным.

Звонки и все переговоры записывались на пленку, а затем тщательно анализировались.

Катя сидела в уголке в кабинете местного розыска и слушала записи и комментарий сыщиков. Несмотря на то, что конфидентам четко поставили задачу о том, какого содержания сведения нужны, но, как обычно в таких случаях, всплывала масса посторонних сплетен. Все, что угодно, – от веских догадок о том, кто из «братвы» приложил руку к ограблению склада садовой техники, до сведений, где именно в настоящую минуту находится угнанная со стоянки бетономешалка.

Из всего этого мутного потока усталая Катя выделила лишь пару сообщений.

– Зря на фабрике такой шмон навели… Ни к чему это, по бумагам там все чисто, вся отчетность – комар носа не подточит, мне ли не знать, – мужской голос звучал этакой скороговоркой с пришепетыванием. – Гидрохлорид эторфина в списке, но заказов на поставку препарата у нас в последнее время мало. Еще прошлогодняя партия на складе пылится, заявку сняли в последний момент. Отчетность о наличии можете проверять, а можете и не проверять, там вся сойдется тютелька в тютельку, мне ли не знать. Мимо меня на подпись носят каждую неделю. Только это ничего не значит. Нейролептики, в том числе и М 99, с фабрики как раньше уходили налево, так и сейчас уходят. Это ж рынок. Что нельзя продать легально, продают по-иному. Нет, нет, уверяю вас, концов не найдете – все идет только через Интернет, через подставных лиц. Думаете всю цепочку вытянуть – очень сомневаюсь. Отсюда, с фабрики, не выйдет, надо с покупателей начинать. Хорошо, если что узнаю дополнительно, позвоню. Насчет двух других препаратов… Их тоже можно приобрести через Интернет. Если, конечно, такой целью задаться.

На другой пленке – женский голос, сухой и деловитый:

– Я прежде всего хочу, чтобы со мной расплатились за прошлый раз. Потому что имею что сказать сейчас. Нет, нет, обычный способ – никаких расписок, деньги должны перечислить на мою карту. Сначала по тому, что вас интересовало в первую очередь – этот самый таллий. Это вещество использовалось на заводе при производстве плат с амальгамой и золотым напылением. Но той технологии уже много лет. Если что и осталось на складах, давно сбыли с рук. Можно ли приобрести ядовитые препараты в городе? А где, в каком городе этого сейчас нельзя сделать? Нет, конкретно я ничего не знаю, не хочу вводить вас в заблуждение. Но не забывайте, мы во многом «химический» город – фабрика и завод это что-то да значит. Но я звоню не по этому поводу, у меня информация совсем другого рода.

На пленке слышался уличный шум, потом загрохотало. Катя поняла: агент-женщина звонит с улицы. Возможно, сидит на скамейке в городском сквере или скрывается от глаз на задворках магазина, а мимо, мимо, мимо мчится, звеня и сияя стеклами, электрогорский трамвай.

– Сына Розы Пархоменко видели в тот вечер. Естественно, я говорю про Михаила, младшего, который оркестр держит, а не про покойника. А то подумаете еще, что я совсем чокнулась, мертвецы мне мерещатся. Его машину видели на дороге, он ехал к ресторану «Речной». Более того, его видели потом уже без машины у переправы. Источник я не могу пока назвать, хотелось бы сохранить в тайне. Но если очень понадобится и если хорошо заплатите… Да, источник надежный, очень надежный. Кроме того, их двое – ну понимаете: она, то есть источник, и ее любовник… да, именно поэтому имена пока разглашать не могу. Они видели Михаила Пархоменко своими собственными глазами, и нет причин им не верить.

Катя вежливо попросила электрогорских оперативников «прокрутить» эту запись вторично.

Ага, кажется, этого момента все ждал полковник Гущин, медля с визитом в семейство убитого на Кипре бизнесмена.

– Вас начальник УВД к себе вызывает.

– Меня?

Катя несказанно удивилась. В дверь кабинета розыска заглянул помощник дежурного.

Как-то из головы совсем вылетело, что у электрогорской полиции имеется шеф! С одним начальником бывшим, теперешним мэром Журчаловым, они познакомились, но ведь и сейчас кабинет начальника не пустует. Она так на полковнике Гущине зациклилась, что…

Раз зовут, надо идти.

В просторной приемной, как обычно, хорошенькая кокетливая секретарша.

– Заходите.

Катя открыла обитую кожей дверь. За столом под гербом шеф электрогорской полиции – не старый и не молодой, явно из «новой полицейской волны» – гораздо больше похожий на офисного клерка, чем на бывалого мента.

– Добрый вечер, садитесь. Нам тут Федор Матвеевич официальный запрос сделал и попросил довести эти сведения до вас, в случае его отсутствия. Он сейчас в прокуратуре, там скандал с фармацевтической фабрикой набирает обороты. Они обратились в прокуратуру с заявлением о том, что необоснованные проверки срывают производственный процесс. Но мы с этим разберемся. Честно говоря, этих фармацевтов давно проверить не мешало. И хорошо, что это инициатива Главка.

«Конечно, хорошо, – подумала Катя. – Тебе ж тут в городе потом еще жить с ними».

– Это все в связи с убийствами, – сказала она вслух.

– Да, в связи с отравлениями, – переиначил на свой электрогорский лад шеф полиции. – Но запрос полковника связан с другим. Так вот, как он меня и просил, довожу до вашего сведения – а вы, как я понял, официально представляете тут у нас главковскую пресс-службу, что никаких инцидентов, связанных с массовыми беспорядками и самосудом, в нашем городе в 1955–1956 годах не было.

Катя подумала, что ослышалась, – о чем это он?! Но через секунду…

– Архив нашего управления не хранит никаких документов о массовых беспорядках и так называемом убийстве местными жителями обвиняемой Любови Зыковой. Никакого самосуда в бывшем цеху гальваники, – шеф полиции смотрел на Катю. – Все это неправда.

– Но я слышала, в городе все говорят…

– Выдумки, городские легенды. Поверьте, я не только на архив опираюсь, мой отец прослужил тут в отделе тридцать пять лет. Сначала в кадрах, потом в штабе. Службу начал в 1954 году. Так что я знаю с его слов, поверьте, я когда сам пришел в милицию, тоже этим вопросом интересовался. Я не понимаю лишь, почему это старое дело всплыло сейчас и отчего им интересуется Главк в лице Гущина и наша пресс-служба… Ну да ладно, вам виднее. Только вы должны понять – отравительницу… эту Любку-ведьму, то есть обвиняемую Зыкову, после задержания сразу увезли в Москву. И ее никогда не привозили к нам в Электрогорск ни на какие следственные мероприятия.

– Но на здешнем кладбище…

– Это все миф. Это даже не могила. Там нет останков. Сами подумайте, если ее сожгли в цеху гальваники, какие останки, что хоронить?

– Но, значит, все-таки сожгли?

– Нет. Я спрашивал у отца. А он тоже наводил справки. Они тут все пытались узнать – через министерство. Так вот, Зыкову расстреляли в 1956 году. Причем приговор ей вынес не гражданский суд, а военный трибунал.

– Знаете, я тут у вас окончательно запуталась, – призналась Катя.

Глава 40

НОЧЬ ОПУСКАЕТСЯ НА ГОРОД

Ночью все кошки серы, даже те, что черны душой.

И когда ночь опускается вот так на город, на пустые заводские корпуса, словно влажное одеяло, возникает чувство вероятности близкого конца.

Но конец еще далеко, и такие события еще впереди…

Но кто знает об этом? Только не Катя. В своем тесном неуютном номере электрогорской гостиницы она, сидя в постели, смотрит на своем походном ноутбуке скачанный фильм «Типа крутые легавые». Фильм замечательный и смешной, только вот она плохо следит за действием – что там происходит.

А что происходит здесь?

Тихи и темны заводские корпуса. Завод давно мертв. Тихи и темны корпуса фармацевтической фабрики, где только к концу вечерней смены закончилась первая волна проверок УБЭП и госнаркоконтроля. Тихи и безлюдны склады. Но возле ворот фармацевтической фабрики дежурит полицейская патрульная машина. Дозор тут оставили на всякий случай – ведь завтра проверки возобновятся.

А в это время на другом конце города возле неприметных строений за высоким бетонным забором, упираясь друг в друга капотами, стоят «Газель» и микроавтобус «Фольксваген». Водитель «Газели» достает из кузова несколько коробок, приехавшие на микроавтобусе люди тут же суетливо вскрывают коробки и раскладывают содержимое в кейсы, спортивные сумки и рюкзаки. Все это завтра утром под самым носом у полицейского патруля до появления на фармацевтической фабрике проверки планируется пронести через проходную «на себе» и вернуть на склад.

Полковник Гущин у себя в номере в наполненной паром ванной яростно растирается после душа махровым полотенцем. Он только что поговорил по телефону с женой, с которой после неких событий (в ходе которых он получил пулю в сердце, прикрытое бронежилетом, и наконец-то признал существование своей второй семьи на стороне и взрослого сына)… не то чтобы поругался, а находится в состоянии затяжной мелодрамы из серии «кому уже за полтинник».

Роза Петровна Пархоменко в этот час тоже у себя в ванной – сидит по грудь в мыльной воде, а ее невестка Наталья – босиком, в трусах и мокрой футболке – осторожно водит по ее оплывшей жиром спине мочалкой. В этом богатом доме есть и домработница, и приходящая горничная, но Роза Пархоменко, которой из-за веса уже становится трудно мыться самой, предпочитает, чтобы ее обихаживала Наталья.

В городской больнице давно уже отбой. Но девушки Офелия и Виола не спят. Офелия пялится в свой планшет, а Виола играет на кровати с Павлом Киселевым в морской бой. Девушек скоро должны выписать, но пока охранник ночует тут же в палате – в узком предбаннике у душевой стоит раскладушка. Павел спит на ней, загораживая собой вход в палату, как верный пес на пороге.

Но сейчас он играет и намеренно поддается Виоле, потому что ему нравится ей поддаваться. За окном начинается дождь. Павел встает и хочет закрыть окно, чтобы их всех не продуло. Но Офелия просит: оставь. И вот уже дождь шумит и бьет по подоконнику. В затхлой больничной палате веет свежестью.

Михаил… Мишель Пархоменко, вернувшийся этим вечером из Москвы, сидит в пивбаре на Заводском проспекте. Когда-то в этом помещении на первом этаже располагался магазин «Соки-воды», так что широкие стеклянные витрины, совсем не подходящие для пивной, остались в неприкосновенности. Дождь струится по стеклам, и все в этом водопаде кажется размытым, зыбким, словно ненатуральным – дома, припаркованные машины, вывески, фонари. Возможно, в эту самую минуту, потягивая пиво, Мишель Пархоменко вспоминает тот, другой паб в Москве на Петровке, где они сидели со старшим братом. А может, он просто устал и теперь отдыхает: дорога из Москвы в Электрогорск через пробки – ад кромешный. И он совсем не торопится домой к матери и вдове брата.

Внезапно что-то привлекает его внимание – там, за окном, под дождем. Женщина, что стоит у самой витрины и смотрит, смотрит на него неотрывно. Мишель Пархоменко сжимает в руке бокал ледяного пива. Какое сходство… но нет, нет, нет, этого не может быть…

Это ведь не ОНА…

И не та, другая…

На долю секунды он еще не уверен, а потом он узнает ее. Это Анна Архипова, но нет, нет, нет, и этого быть тоже не может. Что она делает одна на улице под дождем в столь поздний час?

Светя огнями, сквозь дождь приближается пустой трамвай, и женщина отшатывается от витрины. Она исчезает из поля зрения мгновенно, точно фантом. Мишель встает и подходит вплотную к стеклу витрины, пытаясь разглядеть что там. Ему кажется… вот сейчас… если она бросилась под трамвай на рельсы… Вот сейчас все начнется – вопль боли, крик ужаса, скрежет тормозов…

Но все тихо. Трамвай закрывает двери и спокойно трогается с места. Мишель Пархоменко хочет выйти из бара посмотреть, куда же она делась, эта сумасшедшая баба, ЕЕ мать… Но нечто гораздо более властное и сильное удерживает его, заставляет вернуться за столик, лихорадочно искать – на чем записать. А ничего нет, кроме салфеток, и он хватает их и начинает записывать то, что у него в голове, то, что родилось вот сейчас из этого краткого мига – удивления, потрясения, страха. Сплав эмоций… Он записывает ноты, кое-как наспех разлиновав салфетку.

Это музыка. Он сочиняет свою музыку. Он сочиняет свою музыку – вот так.

А на старом кладбище в эту ночь собираются подростки-готы. Дождь, но они привыкли терпеть лишения.

Молчаливой стайкой проходят они по аллее, ненадолго останавливаются у могил, тех самых… про которые помнит весь Электрогорск. Некоторые стоят обнявшись, образуя пары. Потом они идут дальше, забираясь в самую глубь.

У безымянной могилы с новогодней звездой, насаженной на кол, где никто не похоронен, они снова останавливаются. Окружают ее. Дождь мочит их спины и головы, и некоторые раскрывают зонты.

Зонты похожи на шляпки черных ядовитых грибов.

Где-то далеко на железнодорожной станции свистят электровозы.

Под дождем мокро и неуютно, и подростки-готы поворачивают назад, скользят мимо могил, как бесшумные тени.

Они давно уже усвоили: в развалинах гальванического цеха точно такая же аура, как и на кладбище – темная, со зловещинкой. Но там, по крайней мере, кое-где еще сохранилась крыша. Там с бо€льшим комфортом можно выпить пива, поделиться дозой, а потом до самого утра кайфовать, тусоваться, пугая друг друга байками про «отравительницу», выдумывая все новые, новые, новые небылицы.

Глава 41

РЕПЕТИЦИЯ

– Сегодня суббота, а выходные тут семейные дни. Что ж, значит, пора допросить семью.

Полковник Гущин объявил это утром, когда часть оперативно-следственной группы, не занятая в рейде на фармацевтической фабрике, собралась в выделенном ему кабинете в Электрогорском УВД.

Объявил он это после рапорта оперуполномоченного, «отрабатывавшего» Наталью Пархоменко – вдову банкира. Сыщик нарыл два интересных факта: во-первых, покойный майор Лопахин, уроженец Электрогорска, и вдова оказались одноклассниками.

– Какая школа? – сразу спросила Катя.

– Пятая, – ответил оперативник. – Более того, по имеющейся у меня информации, они недолго встречались после школы, когда Лопахин приезжал к родителям из военного училища в отпуск.

– Что там у него с загранпаспортом, выяснили? Куда он путешествовал в последние два года? – спросил Гущин у другого оперативника.

– Я запросил миграционную службу, ОВИР. Дело в том, что за этот год свой отпуск он так и не успел отгулять, а вот в прошлом и позапрошлом году за границу выезжал.

– Куда?

– Прошлый год – Черногория, а позапрошлый – Мальта.

– Мальта?

– Так точно, с Мальты ходит однодневный круиз на Кипр.

– А что с датами?

– С датами как раз не все гладко. Получается, что он вылетел на Мальту из Москвы, а на Кипре Пархоменко убили уже на следующие сутки. Времени мало, ограниченный срок – едва прилетел, уже надо на корабль, да к тому же тайком от турагентства.

– Если все только не организовали и не подготовили заранее – могли катер нанять, чтобы быстро отправить его туда, в Ларнаку, где вилла Пархоменко. Одно меня смущает, – Гущин вздохнул, – Лопахин ведь не в спецназе служил и не в морской пехоте, всю жизнь за пультом сидел, за компьютерами, шифры какие-то там и коды кумекал. Тянет он у нас на наемника-убийцу, этот диабетик?

– У меня тоже новости из ОВИРа, – продолжил сыщик, «отрабатывавший» Наталью Пархоменко. Он насупился, оттого что его не дослушали, прервали. – Так вот, Наталья полгода провела в Индии. Тут ведь возникал вопрос насчет путешествий в Азию, в связи с этой самой ипекакуаной в виде порошка. Она прожила в Индии довольно долго. А я в Интернете смотрел – Индия как раз в ареале произрастания и изготовления этого самого яда.

– Это не яд, рвотное снадобье, – Гущин хмыкнул. – А вот сам расклад любопытный, я сейчас только над этим задумался. В трех случаях, с Лопахиным, Гертрудой и Офелией Архиповыми, использован яд. И только Виола получает лошадиную дозу этого самого рвотного.

– Может, убийца просто ее пожалел? – сказал оперативник.

– Если пожалел, то зачем вообще что-то давать?

– А если она съела или выпила что-то такое, что и ее сестры? Что, если убийца там, в суматохе, что-то перепутал, не уследил, подумал, что и она тоже отравлена, и подсыпал ей это средство, чтобы очистить организм?

– У нее в анализах никаких следов других веществ нет, – возразил Гущин. – Но версия любопытная… убийца, говоришь, мог этого и не знать, мог что-то в суматохе у столов банкетных перепутать… не уследил, решил дать ей рвотное, подстраховаться. Так что же получается – жизнь девочки убийце небезразлична?

– А может, это просто такой прием использован – отвлечь внимание.

Катя слушала все это молча. После оперативки она так и осталась сидеть в уголке с ноутбуком на коленях, куда заносила в «заметки» все, что говорили и обсуждали.

– По фабрике фармацевтической пока ничего стоящего, все только на Интернет кивают, как будто мы и так не знаем, что весь сбыт там, – Гущин покачал головой. – А у них, у фармацевтов, рыло в пуху, вчера в прокуратуре такой хай с жалобой подняли на наши проверки.

– Федор Матвеевич, раз суббота тут день семейный, поедете Пархоменко допрашивать? – Катя закрыла ноутбук.

– Мы должны что-то делать, а топчемся на месте, хотя и бурную деятельность развиваем. Предчувствие у меня нехорошее с этой их семейной вендеттой.

– Значит, начнете с Натальи?

– Нет, эти бабы меня уже достали. Сегодня оркестр репетирует в Доме культуры. Побеседуем сначала с его дирижером. К тому же есть о чем: сведения, что Михаил Пархоменко крутил любовь с Гертрудой, ты из первых рук добыла – от ее сестренки.

В заводском Доме культуры в просторном вестибюле пахло ремонтом и краской.

С яркого августовского солнца, едва войдя, попадаешь сразу в прохладу пустоты. И окунаешься в звук.

Электрогорский оркестр на своей последней репетиции, как потом уже позже… после всего вспоминала Катя, играл дружно и сплоченно.

Вдохновенно играл.

Соло виолончели…

Открыв боковую дверь в зал, Катя увидела оркестр очень близко. А ближе всех – пожилой виолончелист в третьем ряду струнных.

– Виолончель, темп! Отстаете! Не сметь мне халтурить! Тут надо либо на полную – либо никак!

Он зря разорялся, этот дирижер – высокий, немного нескладный, растрепанный, одетый так, как никто не одевался в пролетарском Электрогорске, – в рубашке с лондонской Бонд-стрит, с платиновыми запонками и в моднейшем галстуке.

Он зря разорялся, оркестр на своей последней репетиции показывал класс.

– Чешете зрителям яйца, ублажаете, а должны потрясать! Темп, мать вашу! Ну, дорогие мои, это же я… вот я весь перед вами… это же моя музыка, первое исполнение симфонии… Я хочу, чтобы вы играли то, что я написал! Темп, темп, темп!

Ритм сломался и рассыпался…

– Почему на репетиции посторонние? Кто вас пустил?

Михаил Пархоменко обернулся к дверям.

Оркестр еще продолжал играть, но каждую партию – скрипок, виолончели, духовых, ударных – вразнобой.

Полковник Гущин шел по проходу между кресел. Не сразу, но Пархоменко его узнал. Они встречались прежде, подумала Катя. Ну да, ну да, конечно…

– Вы ко мне?

– К вам, Михаил, пора нам поговорить.

– Но у меня репетиция.

– Прервитесь.

– А с какой стати мой оркестр должен прекращать репетицию? У нас выступление на носу, мы готовим новую вещь. Мою вещь.

– А с такой стати, что я снова по вашу душу, как видите, – полковник Гущин повернулся к притихшему оркестру и объявил зычно: – Извините, но на сегодня это все. Я здесь, чтобы допросить вашего работодателя в связи с убийством Гертруды Архиповой.

– Я не работодатель.

– Но это же ваш частный оркестр. И орете вы на них, как на крепостных.

Музыканты начали собираться.

– Это такой стиль общения, тут никто ни на кого не обижается.

– Да? Они вам, хозяину, тоже в ответ кричат – мать твою, маши чаще своей палкой дирижерской?

– Что вам угодно?

– Для начала сядем, вы человек еще молодой, а я пожилой, – полковник Гущин сел в кресло в первом ряду.

Катя устроилась рядом. Михаил Пархоменко остался стоять.

– Нет смысла ходить вокруг да около, сестра Гертруды нам все рассказала. – Гущин говорил с младшим братом покойного банкира так, словно расстались они вчера, а ведь с момента их последней встречи (после событий на кипрской вилле) минуло немало времени. – И опираясь на эти показания, я могу задержать вас прямо сейчас в качестве подозреваемого в убийстве Гертруды Архиповой.

– Что за бред?

– Но мотив-то веский, мотив налицо. Состояли вы с девушкой в близких отношениях, а потом вам дали от ворот поворот.

– Это вам ее сестра разболтала? – Михаил наконец-то сел. – Нам ведь с ней казалось, что мы все держим в строгой тайне – я от своих домашних, она от матери и бабки, но от этой мелюзги, от сестриц ее, видно, ничто не скроешь. Ладно, не отрицаю, у меня был с ней роман. Даже нет, это банально сказано. Я ее любил. Эта девушка, она как цветок, как прекрасная роза. Я бы женился на ней.

– Видимо, она эти ваши планы не разделяла. Она бросила вас.

– Она бы все равно ко мне вернулась. Потом.

– Или это вы захотели вернуть ее вот таким способом. Чтобы уже никогда ничьей не была.

– Послушайте, на юбилее отравили не только Гертруду, но и ее сестер, и тетю Адель. Для чего мне столько смертей?

О том, что старуха Архипова не отравлена, а лишь заработала сердечный приступ, он, кажется, не знает. Или делает вид, чтобы нас запутать. Но как он ее называет… тетя Адель… Так просто, по-домашнему, а ведь между ними стоят убийства.

Катя следила за допросом, но решила не вмешиваться, лишь отмечать для себя вот такие странности.

– Кто вас разберет на этой вашей семейной войне, – вздохнул притворно полковник Гущин. – Одно другое тянет. Я вообще удивлен, как у вас что-то могло возникнуть с этой девушкой. Как она вас в постели не зарезала за своего убитого отца.

– С этого и начались наши с ней отношения.

– С того, что она пыталась вас зарезать?

– Нет. С того, что я попытался донести до нее правду об убийстве Бориса.