Валькирия в черном Степанова Татьяна

– Вы не понимаете, – повторила Офелия и выключила планшет. – Я любила ее больше всех на свете, а порой ненавидела. За то, что она меня жалеет. Что родители ею всегда восхищались. А меня даже лечить не стали.

– Лечить тебя?

– А, вы про это еще не знаете. Все равно потом узнаете, у меня с рождения, как это называется… «родовая травма», – Офелия дернулась под капельницей. – Я обожала Герку. Я ненавидела все эти ее конкурсы красоты, что она щелкает как орехи всех этих парней, мужиков, которые возле нее… всегда, вечно возле нее. Порой я ненавидела ее так сильно, что хотела… желала, чтобы она умерла. Чтобы ее не существовало вовсе, никогда. А потом…

Катя слушала то, что бормотала эта юная жертва под капельницей. При классическом раскладе чем не мотив для убийства – зависть, ревность. Но это Электрогорск, и, кажется, тут не место классическим схемам.

– И что потом?

– А потом она приходила в мою комнату. Несла какую-то смешную чушь, ерошила мне волосы, затем сама же за расческу бралась. Мы разговаривали обо всем. И она все, все понимала. Она меня понимала. И мы были вместе, двое как одно. У вас есть сестра?

– Нет.

– Тогда вы уж точно это не поймете, – Офелия вздохнула. – Нас было двое. А теперь я совсем одна. Такая тоска.

– У тебя есть еще сестра.

– Эта не в счет.

– Давай поговорим о том празднике. Это важно для нас, для расследования.

– Спрашивайте.

– Вы с сестрами вместе держались или порознь?

– Там столько народу собралось, я даже сначала растерялась. Виола за Павликом все охотилась, а я… а мы…

– За Киселевым, вашим охранником? Как это, охотилась?

– Ну, нравится он ей.

– Понятно. А вы с Гертрудой?

– Гера целый кружок воздыхателей вокруг себя собрала. Мы с Виолой это «могучей кучкой» называли. Но в основном там все папины бывшие знакомые были, женатики, так что ей там никакого особо интереса. И она вернулась к нам, то есть ко мне. И потом Виола подошла с Павликом. Но он все время рвался туда.

– Куда он рвался?

– Туда, где мама, – Офелия посмотрела на Катю. – К столу, где мама с сообщниками заседала. Что-то вроде революционного комитета.

– Объясни, пожалуйста.

– Но опять же это мы так называли – я, Гера… Мамины знакомые по Москве, профсоюзному движению, они там все собрались и гудели, все про политику. Мама речь толкала, она это здорово умеет. А Павлик, хоть к нему Виолка и прицепилась как репей, все рвался туда.

– А с бабушкой вы на юбилее общались?

– Ну это потом, когда поток поздравлявших иссяк. Ей там все подарки дарили и говорили комплименты, как она хорошо сохранилась для своего возраста. И несмотря на постигшую ее утрату – бодра.

– Несмотря на смерть вашего отца?

– Убийство, – Офелия произнесла это спокойно. – Но на юбилее об этом не вспоминали. Не омрачали вечер. И бабушка тоже не омрачала. Ну, когда гости начали налегать на закуски, мы подошли к бабушке.

– Ты с сестрами, все вместе?

– Да, только я не помню, может, это она к нам подошла… Не помню точно. Это важно?

– Важно вот что: вспомни, пожалуйста, что вы ели и пили – ты и сестры.

– Да все ели, все подряд, – Офелия нахмурилась. – Я понимаю, что важно это вспомнить, раз нас отравили. Но мы пробовали все понемногу. Да там столько всего было на столах. Даже Гера… она ведь обычно вообще ничего не ест, не ела, вечно на диете ради фигуры. Мы ели тарталетки с икрой и салат с крабами. Фрукты… Гера ела арбуз, это я помню. И потом пирожные – яблочные меренги.

– А вы с Виолой?

– Ну и мы тоже. Бабушка уговаривала нас съесть что-то горячее, и мы взяли себе зеленое карри на тарелках. Очень острое и вкусное.

– Вы пили алкоголь?

– Да, пили. Нам с Гертрудой мама разрешала пить немного… чуть-чуть – вино или коктейли. А Виолке еще не разрешали, но…

– Но ты ей налила, так?

– Да, это вам свидетели сказали?

– Да, свидетели. Когда вам стало плохо, после того, как вы что-то выпили или съели?

– Но это уже случилось потом, под конец, вечером. Все были в стельку и ждали фейерверк в честь бабушки. Мы уже так наелись, что ничего не хотели. Затем выпили по коктейлю.

– Какому?

– С водкой, – Офелия вздохнула. – И прошло сколько-то времени, и у меня вдруг все перед глазами поплыло. И я почувствовала, как меня всю сводит, точно наизнанку выворачивает.

– Кто приготовил коктейли для вас?

– Бармен. Это же «белый русский», его только в баре делают правильно.

– А что за коктейль принес вам Киселев?

– Не помню, – Офелия пожала плечами. – Он разве нам что-то давал?

Катя оперлась о спинку кровати. Немного информации, и опять все путано, путано, даже того, что вроде казалось очевидным, девушка не помнит. Но в ее состоянии это и понятно.

– Так вы все время, весь банкет держались с сестрами вместе, так?

– Ну не все время, но, в общем-то, да. Павлик потом отвязался от Виолки, и она так загрустила… а мы над ней потешались с Герой. Первая любовь, как не поиздеваться.

– Ты любила… любишь своих сестер? – спросила Катя прямо.

– Да. Очень.

– Но…

– Но Гертруду больше. Нам суждено было умереть вместе, – Офелия снова сказала просто и спокойно, как само собой разумеющееся. – А теперь такая тоска одной.

«Вот и поди разберись в подростково-юношеских отношениях. Пять минут назад утверждала, что ненавидела сестру. Потом – что обожала, теперь вот тоскует и хочет умереть. – Катя мысленно приказала: – А ты вспомни себя в шестнадцать лет. Нет, у меня… у нас все тоже, конечно, клубилось, клубилось, но все как-то проще, светлее… Не ври, тогда все казалось ужас как сложным».

– Среди ваших гостей много было тебе незнакомых, так? А знакомых?

– Полгорода, все, кто у папы деньги клянчил, все явились.

– А кто-то из семьи Пархоменко был?

– Нет. Странно, если они явились бы – тетя Роза и тетя Наташа.

Катя отметила, что Офелия назвала заклятых врагов своей семьи так по-домашнему.

– Может, кто-то из гостей показался тебе подозрительным?

– С какой стати? Так все напились, мы с сестрами над всеми потешались.

– И все же, Офелия, вспомни, может, что-то показалось тебе подозрительным. Или даже нет – просто встревожило, насторожило. Ты же умная, – Катя беззастенчиво прибегла к лести. – Подростки порой видят гораздо больше, чем взрослые, и все замечают.

– Ну, бабушка наша говорит, что здесь, в Электрогорске дети взрослеют рано.

– Почему?

– Наверное, воздух такой, атмосфера, – Офелия пожала плечами. – Если я скажу вам одну вещь, вы никому не расскажете?

– Офелия, я не могу тебе обещать, если это окажется важным для следствия, об этом должны узнать мои коллеги – оперативники, следователь прокуратуры.

– Я имею в виду: вы не расскажете об этом моим – маме и бабушке?

– Это я тебе обещаю.

– Гертруда встречалась с ним.

– С кем?

– С тем, конечно, кого вы имели в виду, когда спросили, был ли кто-то из Пархоменок у нас тогда.

Стоп. Катя заморозила глупый вопрос «Ты кого имеешь в виду?», уже готовый сорваться с ее губ. Если и это подростковый тест, как песня «Abney park», так надо не облажаться. Кто же этот «он» из семьи Пархоменко, где после убийства главы семьи остались лишь мать, вдова да… младший брат…

– Гертруда встречалась с братом Александра Пархоменко?

– С Мишелем. Вы не скажете бабушке и маме?

– Нет, конечно, но как же так, ведь он же… ведь их… то есть его брата подозревали…

– В убийстве папы? Я ей это говорила тысячу раз. Но он… Мишель влюбился в нее. Вешал ей лапшу на уши, твердил, что любит без памяти много лет, с тех пор, как увидел на том дне рождения, когда ей исполнилось пятнадцать. И она ему поверила, дурочка, влюбилась в него тоже.

– Подожди, постой… Михаил Пархоменко был влюблен в Гертруду в течение нескольких лет?

– Ну да, он ей так говорил.

– До гибели вашего отца ваши семьи, выходит, общались?

Офелия кивнула.

– Но он взрослый мужчина, намного старше твоей сестры. В отцы ей годится.

– Это его только распаляло. И ее тоже.

– Как, когда они стали встречаться, где?

– Тайком. Они столкнулись в ночном клубе, в Москве, кажется, в мае, устроители конкурса красоты там давали что-то вроде презентации. А Гера ведь стала королевой красоты. Ну и он там появился, вроде бы случайно. С того вечера майского у них все и началось. Весь этот роман. Точно наваждение какое-то. Она спала с ним.

– Все в городе твердят, что Пархоменко враги вашей семьи. И в смерти его брата на Кипре подозревают…

– Во-во, почти шекспировский сюжет, как и наши домашние клички, – Офелия откинулась на подушки. – Я пыталась ее как-то урезонить. Но он ведь трахал ее, она просто светилась вся от счастья после их свиданий. И не только трахал, она мне рассказывала – мог трусики с нее зубами стащить, а потом засунуть к себе в брюки, к члену, и ходить так целый день. И слать ей эсэмэс, как у него на нее стоит. Это их заводило даже больше, чем секс. Что я могла? Разве я что-то могла? А потом она одумалась. Видимо, поняла, послушала меня, что так больше продолжаться не может, надо рвать. И она с ним порвала.

– Когда это случилось?

– Как раз накануне юбилея. За несколько дней.

– И как Михаил Пархоменко это воспринял?

– Он звонил ей постоянно, она ему не отвечала. Мучила его, изводила.

– Офелия, это очень важные сведения, если потребуется, ты подтвердишь их на допросе у следователя?

– Только если об этом не узнает мама. И бабушка тоже. Иначе я ничего не скажу.

– Ты подозреваешь, что Михаил Пархоменко из мести мог отравить Гертруду и вас?

– Не знаю, не сам ведь, если только нанял кого-то из обслуги, денег заплатил. Мама про них, про всю их семью говорит, что они все делают чужими руками. Но вообще-то, я не думаю, что он мог причинить Гере вред. Я однажды их видела вместе в Москве… в кафе. Я не следила за ними, просто так получилось случайно. Он так на нее смотрел восторженно, восхищенно. Она из него веревки вила.

– Виола знает об этом романе?

– Гера с ней не делилась, только со мной. Но Виола знает, она такая проныра любопытная, от нее трудно что скрыть. И кое-что еще произошло за несколько дней до юбилея.

– Что же? Пожалуйста, ничего не скрывай.

– Да тут нечего скрывать. У нас кошка вдруг сдохла в доме.

– Умерла кошка?

– Ни с того ни с сего. Забралась под дом и орала там, а я подумала, что она напоролась на гвоздь. Павлик полез за ней под дом, а достал уже мертвую, – Офелия смотрела на Катю. – Я тогда все думала. И теперь вот тоже думаю об этом. Но уже по-другому. Если нас всех хотели убить, так, может, на кошке опробовали яд?

– Мы эксгумируем труп. Где похоронили кошку?

– Киселев ее забрал, бабушка ему велела сразу. Спросите у него. А можно я вас спрошу тоже?

– Конечно, спрашивай.

– Нас всех все равно убьют, как папу?

– Нет, нет, что ты… мы этого не допустим. Но пока ты и сестра в больнице, будьте осторожны. И не ешьте то, что тут вам дают.

– Я и так уже ничего не ем. Даже то, что мама из дома привозит. Не могу, душа не принимает. Не боюсь, но я просто не могу. Врач тут пригрозил кормить меня насильно через катетер, что ли. Такой идиот… А лекарства что, тоже не принимать? – Офелия усмехнулась. – Нет, так все равно не убережешься. Если только в барокамеру лечь или в гробик хрустальный. Виолу тоже станете допрашивать?

– Я бы хотела, это необходимо.

– Тогда идите, только уведите ее от Павлика. Он, может, и сам того не хочет, но влияет на нее сильно. При нем она вам скажет лишь то, что он разрешит.

Глава 37

«СТАРАЯ СУКА»

Когда Катя спустилась на лифте вниз, пересекла больничный вестибюль с намерением выйти на улицу и побеседовать с Виолой Архиповой, там, на улице, ее ждал сюрприз.

Полковник Гущин, гладковыбритый, вымытый с мылом до блеска, застегнутый на все пуговицы, ароматизированный одеколоном и мятной жвачкой, призванной уничтожить все запахи вчерашнего, столь неуместного ночного кутежа, явил себя собственной персоной возле лавочки, где курили Павел Киселев и девочка.

Катя подошла к ним в тот момент, когда уже стало ясно – целью Гущина является не потерпевшая несовершеннолетка, а охранник.

– Ну-ка погуляй, дочка, проветрись, а то позеленела от дыма-то, нам тут поговорить надо, – отечески велел полковник Гущин Виоле.

Виола нехотя встала, швырнула окурок, извлекла из кармана розовой бархатной куртки-кенгурушки конфету, сунула в рот, развернув обертку.

Она пошла в вестибюль, то и дело оглядываясь на них. Нет, на охранника Киселева, что так и остался сидеть в ленивой позе.

Катя присела рядом на лавочку, а Гущин, перед тем как сесть, с усилием одышливо наклонился, поправляя шнурок на своем щегольском ботинке.

Вроде как шнурок и не развязался, или то Кате лишь померещилось.

– Давненько не виделись, Павел, – сказал Гущин, усаживаясь. – Но за все эти три года, что со смерти вашего работодателя прошли, нет-нет да вспоминал я вас.

– И не только вспоминали, на допросы тягали, когда Сашка-банкир в ящик сыграл на Кипре, – Павел Киселев курил.

– Что-то всей этой вашей электрогорской междоусобице конца-краю нет, – сказал Гущин. – Но одно дело – когда взрослые глотки друг другу рвут, а другое – когда на потомство покушаются. Слушайте, давно я вас хотел спросить – чего это не уволили вас, а?

– То есть?

Киселев крепко закусил сигарету. А Катя подумала: браво, Гущин, старый ты пьяница, даже с похмелья жестокого не теряешь чутья. Самый правильный вопрос задал охраннику. Не то, что он видел или заметил на банкете, где все снова проворонил. А вот этот вопрос – главный.

– Да, да, это самое – чего взашей не прогнали еще тогда, три года назад, когда Архипова убили?

– Меня ж ранили тогда.

– Это я знаю. И то, что вдова Архипова дорогущее лечение оплатила и курс реабилитации в немецкой клинике. Легкое ведь тебе тогда прострелили? Но все равно – полечили тебя за хозяйский счет. Не знаю уж как – по контракту или просто долг христианский выполнили. А потом должны были в шею, так всегда поступают с вашим братом, когда босса убивают. И сейчас то же самое – такой профессиональный прокол, непростительный прокол. После таких событий охранника-то не просто в шею, а пинками иные прогнали бы, да резюме еще в Интернет запульнули – волчий билет на всю оставшуюся жизнь. Так нет, никто из семейства тебе даже никаких претензий не предъявляет. Снова ты на работе, при деле, и даже жизнь дочерей она тебе опять доверила.

– Слушайте, меня можете оскорблять как угодно. Но ее не трогайте.

Киселев произнес это так, что Кате невольно захотелось отодвинуться от него на лавочке подальше.

– Вот, вот, я об этом самом… Про нее… послушал бы ты, парень, себя сейчас. Спите вместе с вдовой?

– Нет.

– Да брось, кто тебе поверит. Раз не уволили тебя, не прогнали из семьи, значит…

– Я сказал – нет. Я… она не такая. Я сейчас уйду, я должен быть в палате.

– Сиди тут, уйдешь, когда я тебе разрешу, – Гущин засопел. – А ты как думал, парень, цацкаться я с тобой буду, что ли? Охранник… ты не только на зарплату свою не наработал, ты долг свой перед этой семьей не исполнил. К вам на праздник, где у тебя все под контролем должно было быть, учитывая, что у вас тут творится все эти три года, проник убийца, отравитель. Ты куда смотрел?

– А вы куда смотрели? – Киселев смотрел на Гущина. – Вы, полиция?

– Гостей принимали по списку? – Гущин словно и не слышал вопроса.

– Да, она… Анна сама список составляла, советовалась, конечно, с Адель Захаровной, кого из своих та хотела бы видеть. Но стариков пригласили мало. Если бы мы только круг Адель Захаровны собирали на юбилей, десяти человек бы не набралось.

– Ты приносил выпить девочкам?

– Да, но только один раз – коктейль. Потом они уже сами добавляли.

– И младшая?

– А что я могу? Она делает что хочет, – Киселев пожал плечами.

– Сам-то, что им давал, пил?

– Да, то есть нет. Я просто забрал бокалы с коктейлем в баре и принес. Я ж как-никак не развлекался там, я на работе.

– Бдил, мать твою, – Гущин покачал головой. – Кто это сделал, по-твоему? Кто дал девчонкам яд?

– Не знаю. Сам об этом все время думаю. Когда старухе… то есть Адель Захаровне плохо там стало, я решил, что это ее… ну, мол, по ней ударили. Но у нее сердце вроде как, приступ сердечный с испугу. Просто не знаю, что думать.

– Ты и в прошлый раз такой нам фоторобот подкинул киллера, босса твоего, Архипова застрелившего, что мы никого по нему так и не узнали.

– Дождь шел в тот день. Он был в куртке с капюшоном. И откуда-то из-за угла он вынырнул к самой нашей машине. Я ж за рулем был, пока выскочил, а он уже выстрелил в Бориса, прямо в упор. Я бросился к нему, а он выстрелил в меня. Сколько раз допрашивали меня!

– Помню я все это, – Гущин махнул рукой. – Звенья все это одной цепочки. Вендетта эта ваша, они вас, потом вы их, теперь они вас снова… Чего вы не уедете отсюда, а?

– Чтобы Архиповых Пархоменки из города выгнали – не бывать этому никогда.

– Так она говорит… хозяйка твоя, Анна, или это ты сам так решил?

– Я этой семье… и Анне Дмитриевне в том числе, жизнью обязан. Мы всегда все в семье заодно.

– На юбилей, кроме гостей, по нашим данным, кое-кто и незваный приезжал. Петр Грибов – имя тебе что-то говорит?

– А, этот. Да, он явился вдруг, Адель Захаровна с ним виделась, но за стол его не посадили.

– О чем они говорили?

– Я ее к нему сопроводил, он ждал ее у трейлеров возле ресторана. Но о чем они говорили, не слышал. Он старик, к тому же инвалид с детства, такой весь крючок согнутый.

– А чем он занимается?

– Он богатый человек, ювелир известный и коллекционер антиквариата.

– Борис Архипов вел с ним бизнес?

– Нет, никогда.

– Так что же их связывает?

– Не знаю, прошлое, наверное, воспоминания. Они ж одноклассники со старухой нашей. Но он давно живет в Москве.

– Воспоминания не только о пятой школе, но и о пионерском лагере «Звонкие горны»? – спросила Катя.

Охранник повернулся к ней.

– Может, и так.

«И он, он тоже не спрашивает – а почему вас это интересует? – подумала Катя. – Он даже не удивлен».

– Ладно, а еще один незнакомец? – перебил Гущин нетерпеливо.

– Какой незнакомец?

– Женщина.

– Про кого вы говорите? Какая еще женщина?

Почудилось ли Кате, но что-то изменилось в охраннике Киселеве. Голос дрогнул…

– Уж не знаю какая, тебя вот спросить хотел, телохранителя семейства. Согласно показаниям свидетелей из обслуги, видели на празднестве женщину, одетую… ну, скажем, не для торжества. И никто, заметь, никто из местных эту особу не знал.

– Я ее не видел.

И опять – то ли померещилось Кате, то ли так оно было на самом деле – тон охранника иной.

– Кого ты сам подозреваешь?

– Я думаю, они просто воспользовались юбилеем, чтобы отомстить за смерть Сашки Пархоменко, – Киселев снова крепко прикусил сигарету своими белыми великолепными зубами. – Сами же говорите – все звенья одной цепочки. Заслали крота, ну, в смысле, наемного. Может, и кому-то из местных заплатили, но я бы на вашем месте сосредоточился на проверке этих, которые из московской кайтеринг-фирмы. Там и официанты, и два бармена. А кто выпивку поставлял? Они в основном. Кому проще было что-то подсыпать? Кстати, что за яд использовали?

– Идет экспертиза.

– Не хотите говорить – не надо, – Киселев криво усмехнулся. – Чего бы там ни использовали, все равно…

– Что все равно? – спросила его Катя. – Тут у вас, в Электрогорске, какой бы яд ни использовали, все равно?.. И что?

– Все равно это ее рук дело.

– Кого ее?

Она ждала его ответ с великим… нет, не любопытством, и не в великой тревоге. Какое-то иное чувство, что и словами-то не опишешь.

Но охранник Киселев ответил так четко, словно ответ давно уже приготовил:

– Ее подлейшей светлости Розы… Розы Пархоменко. Старая сука. Как же она нас всех ненавидит, как же они друг друга ненавидят эти старухи – она и наша Адель. С их взаимной ненависти все и началось. Уверен, что и тогда это именно Роза сына своего Сашку на заказ убийства толкнула. Властная старая сумасшедшая сука. И сейчас она чужими руками смерть сеет.

Говорили, говорили так уже… И сукой называли. Не ты, но другой, тот, что писал записку, но не вашей врагине, а твоей старой хозяйке… Что ж вы повторяете одни и те же слова…

– У них и до дележа денег, значит, неприязненные отношения были?

– Они всегда друг друга ненавидели, с самого детства.

– Ладно, Павел, если что вспомнишь, не храни в себе как секрет, – Гущин грузно поднялся со скамейки. – А то пока хранишь, еще кого-нибудь тут недосчитаемся.

– Постойте, Павел, у меня к вам еще один вопрос, – Катя внезапно вспомнила. – Куда вы дели труп кошки?

– Какой еще кошки?

– Той, что Архиповым принадлежала и внезапно сдохла. Вы под дом лазили, доставали ее.

– А, это, я и забыл. Завязал в пакет для мусора и отвез на свалку.

– Не похоронили?

– Выкинул на свалку, по пути ехал мимо, – Киселев затянулся, швырнул окурок в урну и тоже встал. – О чем это вы меня спрашиваете, никак не врублюсь. Кошка… ох, мама родная. Я могу идти? Мне к ним в палату надо.

– Видала какой? – спросил Гущин чуть погодя, когда они шли по аллее больничного парка. – Вот с какой свидетельской базой работать приходится. К чему это ты у него спросила про какую-то кошку?

– К тому, что важные новости, – сказала Катя, любуясь Гущиным – этак по-булгаковски «чист, румян, свеж, прост» и глазом не моргнет, словно так и надо, словно и не случалось никакой попойки ночной, – Гертруда, оказывается, несколько месяцев тайком от семьи крутила роман с Михаилом Пархоменко и бросила его перед самым юбилеем.

И Катя рассказала итоги допроса потерпевшей Офелии.

– Девочка думает, что на домашнем питомце пробовали яд? – Гущин хмыкнул. – Смышленая она.

– Станешь смышленой, когда война кругом междоусобная. Федор Матвеевич, можно вас спросить?

– Спрашивай.

– Почему вы до сих пор не допросили никого из клана Пархоменко? Эту Розу, старуху, например?

– А что я у них узнаю? Что я у них могу спросить сейчас? Ничего умного, ничего полезного. Только дураком себя снова выставлю уж в который раз. К тому же мы до сих пор так и не определились со смертью майора Лопахина.

Катя прошла несколько шагов.

– Федор Матвеевич, вы знаете, как я все люблю сваливать в единый котел и сплетать в единый клубок, – сказала она. – Но тут я пас. Я долго думала. Нет, майор во всю эту схему никак не укладывается.

Страницы: «« « ... 89101112131415 » »»