Закулисный роман (сборник) Карпович Ольга
– Что случилось? Мандраж мучает? Могу угостить тебя коньяком.
Я прошла в помещение и прикрыла за собой дверь. За зеркало тоже была засунута программка нашего спектакля – черно-белый Багринцев устало щурился на свет. Я обернулась к Вацлаву и заговорила, стараясь не выдать голосом кипевший внутри гнев:
– Вацлав, что тебе нужно от моей дочери? Я уже поднимала эту тему, но ты, кажется, меня не услышал.
– Мы, может быть, потом об этом поговорим? – спросил он. – Меня с минуты на минуту вызовут на сцену.
– Нет, сейчас, – отрезала я. – И тут не о чем говорить. Я требую – оставь ее в покое. Иначе я приму меры…
– Даже так? – вскинул брови он. – Интересно, какие же?
– Послушай, я не собираюсь мериться с тобой крутостью. Я понимаю, что ты актер с мировым именем, у тебя есть связи и возможности. Но у меня они тоже есть, и в случае, когда речь идет о моем единственном ребенке, я пойду на все…
– Ада, – он прикрыл глаза, – ты пока не слишком убедительна. Пришла угрожать, так называй вещи своими именами, а не нагнетай тумана.
– Хорошо, – кивнула я, – ты знаешь, кто отец Вероники?
– Какой-то бандит? – равнодушно бросил он. – Хочешь сказать, он разберется со мной по понятиям?
– Вацлав, ты отстал от московских реалий. Это тогда он был бандитом. А сейчас – как и все наши бывшие бандиты – он заседает в Думе. Фамилию назвать или так сойдет? Впрочем, ты ее наверняка не знаешь… Разборки не понадобятся, все решится гораздо проще, ты же понимаешь, в каком государстве, хотя бы временно, находишься. Здесь по одному звонку можно быть выдворенным из страны без права получить визу в дальнейшем…
– Я понял тебя, – кивнул он. – Хорошо, допустим, меня ты выдворишь из страны. А что ты сделаешь со своей дочерью, ммм? В ее глазах я только приобрету ореол мученика, пострадавшего за дружбу с ней. А ты и твой бандит из Думы станете для нее отвратительными тиранами, губителями ее юной жизни. Запретами никогда еще никому не удавалось ничего решить. Она сама убежит ко мне. И ты это знаешь.
Он был прав, долбаный доморощенный психолог. Я достала из сумки сигареты, закурила, нашла на подоконнике пепельницу. Мне нужно было добиться, чтобы он не виделся больше с Вероникой, любой ценой. Раз козырей в рукаве у меня не осталось, придется играть в открытую.
Я несколько секунд смотрела на бившийся в окно мелкий белый снег – за недолгое время, что я находилась в театре, на улице уже наступила зима, – затем обернулась и произнесла:
– Хорошо, будем считать, что ты меня победил. Я сдаюсь. Чего ты от меня хочешь? Ведь ты затеял все это только для того, чтобы зацепить меня, я права? Вот я здесь, перед тобой. Говори, что тебе от меня нужно?!
– А вот тут мы переходим к самому интересному, – сказал он, приближаясь ко мне. – Ада, приходило ли когда-нибудь тебе в голову, что ты была единственным человеком в моей юности, к которому я относился всерьез? Единственной девушкой, которую я не считал примитивной, недалекой куклой. Единственной из однокурсников, в чьей одаренности я нисколько не сомневался. Ты была одного со мной уровня, я понял это с первой нашей встречи и никогда уже не мог относиться к тебе равнодушно.
– Постой, – оборвала я с нервным смешком. – Ты что же это – признаешься мне в любви почти через двадцать лет?
– Что такое любовь, – я не знаю, – отрезал он. – Это слово слишком истаскано. Одни именуют им свой страх одиночества, другие – чувство собственности, третьи – похоть, четвертые – инстинкт продолжения рода. Все это не имеет ничего общего с тем, что я испытывал к тебе. Мне нравилось смотреть на тебя, нравилась твоя гордая осанка, взгляд свысока, естественная грация движений. Я любил смотреть на тебя на сцене, когда ты жила своей ролью, – в такие моменты мне казалось, будто кто-то срезает с моего сердца кожу острым ножом. Мне нравилось, как ты ловко и уверенно вела свой джип, как сбрасывала с плеч шубу, как продолжала держаться непринужденно и весело даже тогда, когда у тебя не было уже ни джипа, ни шубы, ни богатого мужа. В тебе было то настоящее, глубокое, чего не было в других.
Он говорил все это горячо, страстно, меряя шагами узкую гримерку. Затем обернулся, прядь пшеничных волос прилипла к покрытому испариной лбу. Я никогда не видела его таким – нервным, издерганным, исполненным горькой иронии над самим собой. Помимо моей воли его слова взволновали меня, заставили сердце биться учащенно и прерывисто.
– Вацек, – постаралась я сказать мягко. – Но ты никогда не говорил мне. Я и не подозревала…
– А зачем мне было говорить? – его рот дернулся. – Я не испытывал потребности в бесплодных излияниях. И чувства собственности, как ты знаешь, был лишен: мне не хотелось завладеть твоей жизнью, твоей душой – да, признаю. Но она была закрыта для меня – твоя душа. Мои поступки не вызывали в тебе никакой другой реакции, кроме слегка брезгливой усмешки свысока. Мне не удавалось пробудить в тебе ни восхищения, ни ненависти, ты была абсолютно, кристально равнодушна ко мне. Разве не так?
Я не знала, что ответить ему. Что я всегда восхищалась и преклонялась перед его талантом? Что его человеческие качества были мне глубоко неприятны, возможно, потому, что он умело прятал все хорошее, намеренно выставляя напоказ цинизм, испорченность и развратность? Если бы нам удалось сойтись ближе, возможно, все могло получиться иначе… Его безупречная внешность, исключительная одаренность, живой, развитый ум, обаяние сделали бы свое дело… Но история не имеет сослагательного наклонения, все вышло именно так, и ничего изменить уже нельзя.
Он не дал мне ничего ответить, продолжил, глядя на меня немигающими коньячно-зелеными глазами:
– Однажды я чуть было не признался тебе. Помнишь, четвертый курс, ноябрь, один вечер в общежитии…
И я вспомнила, действительно, вспомнила тот вечер. Был чей-то день рождения. Мне удалось ненадолго оставить годовалую Нику с соседкой и заскочить в общагу поздравить именинника. Все уже напились. Грохотала музыка. В коридоре отплясывали какой-то дикий танец. В углу комнаты скорчился Влад, глядя на всех стеклянными, пустыми глазами и улыбаясь застывшей просветленной улыбкой. Мне тоже налили отвратительного пойла. Я немного посидела за столом, а затем вышла покурить на общий балкон и увидела там Вацлава.
Он стоял, облокотившись на проржавевшие металлические перила, в накинутом на плечи пальто с поднятым воротником. Порывистый ноябрьский ветер играл его золотистыми кудрями, бледные, покрасневшие на костяшках пальцы сжимали черные драповые отвороты. Он обернул ко мне свою царственную голову, идеальный античный профиль. Печорин, Ставрогин, все герои сестер Бронте в одном лице, кто там еще был демонический и прекрасный в классической литературе? Да нет, боже мой, конечно, нет – воплощенный Дориан Грей, вот он кто.
Я остановилась возле него, закурила. Внизу ветер гнал по улице последние остатки оранжевых и багряных листьев. Над домами нависла седая снежная туча, еще несколько минут – и она лопнет, просыплется над городом своей серой мерзлой трухой.
– Ненавижу осень, – сказала я. – Все эти пахучие золотые листочки, осколки солнца в подернутых льдом лужах. Такая гадость – гниль и умирание.
– Верно, – кивнул он, – мне тоже так всегда казалось. Это все равно что восхищаться румянцем и стройностью чахоточной девицы. Вся красота которой вызвана лишь тем, что она скоро умрет. Нет, я понимаю декаданс, но вот эта эстетизация тлена… Я слишком люблю жизнь, чтобы не наслаждаться мыслью о ее конечности.
– Да, – улыбнулась я, обрадовавшись тому, что он так хорошо меня понял, – я тоже не понимаю этой поэтизации распада. Наверное, поэтому больше всего люблю лето. Июнь для меня – высшая точка торжества жизни. Золотистый воздух, небесная синь, запах нагретой хвои…
– Этот момент перед грозой, – подхватил он, – когда ничего еще не произошло, солнце стоит на небе, жара, трепетно подрагивают голубые крылья стрекозы… И надвигающаяся гроза ощущается только по какому-то напряжению в воздухе, замедленности движений…
– И такой запах, – перебила я. – Дрожащий, электрический. От него щиплет ноздри…
– И запах, – кивнул он. – И ничего еще не случилось, последние секунды жизни, последние, самые яркие и насыщенные…
– Да… – протянула я, словно окунувшись на миг в яркий летний день, немилосердно выброшенная обратно в московскую ноябрьскую серость.
– Ты никогда не замечала, что мы с тобой очень похожи? – спросил Вацлав, наклоняясь ко мне. – Нам нравится одно и то же, мы чувствуем одинаково. Удивительно, правда? Посмотри, у нас даже волосы одного цвета!
Он взял прядь моих волос и поднес к своим. Налетевший ветер смешал наши кудри, оставил на губах привкус снега. Ладонь Вацлава коснулась моей щеки, его лицо было совсем близко, прозрачные речные глаза – у моих глаз, губы – у губ. У меня перехватило дыхание. На одну секунду мне захотелось прижаться к нему, припасть лицом к мягкой шерсти его холодного, пахнущего ноябрем пальто, ощутить его губы на моем лице, забыться… Но я была слишком горда, чтобы оказаться одной из многочисленных покоренных Вацлавом Левандовским девушек нашего института, ревниво бегающих за ним по пятам.
Рассмеявшись, я отстранилась и сказала:
– Ты перепутал, Вацлав. Катя ждет тебя там, в комнате.
Он отдернул руку, я выбросила окурок вниз и удалилась с балкона.
– Ты ушла, а я вернулся обратно, – продолжал он. – И переспал в ту ночь с этой идиоткой Катей. Кажется, она потом пыталась травиться. Признайся, ты очень тогда осуждала меня за черствость?
Вацлав подошел ко мне почти вплотную, я инстинктивно отпрянула, прижалась спиной к стене. Он уперся руками в стену по обе стороны от моей головы, наклонился так, что я ощутила на лице его дыхание. Мне вдруг сделалось жутко, и в то же время я, словно загипнотизированная, смотрела в его глаза и подспудно желала, чтобы он напугал меня еще больше, чтобы сломил мою волю, уничтожил разум. Это было наваждение, безумие.
– Забавно, наверное, понимать теперь, что в том, что случилось, была и твоя вина? Немного подтачивает чувство высокомерного превосходства над порочным окружением, а? А ведь это далеко не все. Ты даже не представляешь, что еще я сделал из-за тебя… Ты думаешь, что влезла на пьедестал благородства и принципиальности и тебе удастся не запачкаться об окружающую грязь? А цена все равно одна. Из-за тебя гибнут люди, ломаются человеческие души. Из-за тебя, моя прекрасная, смелая, честная, сильная Ада.
Он наклонился ниже и поцеловал меня. Его губы – нежные и жадные, почти мальчишеские – приникли к моим, лишая меня остатков воли. Где-то хлопнула дверь, над нашими головами распахнулась от сквозняка форточка, и ворвавшийся ветер бросил в нас горсть мелкого колючего снега. Заколыхалась занавеска, заметались по стенам вспугнутые тени. Из-за зеркала с листа театральной программки мрачный Багринцев взирал на двоих своих любимых учеников.
Я не знаю, что стало со мной. Мне вдруг захотелось забыть обо всем, что я раньше думала о Вацлаве. Нет, не забыть, разделить с ним это едкое и будоражащее чувство совершаемого греха, низкой, темной страсти, которая сметает условности и смеется над запретами. Лицо вечно юного золотого мальчика склонялось надо мной, губы его шептали что-то, пальцы путались в моих волосах. Меня колотила дрожь, я всем своим естеством жаждала насилия над собой, блаженного ужаса перед этим демоном из прошлого, явившимся терзать меня.
– Будь со мной, Ада, – хрипло шептал он. – Все еще можно исправить… Я сделаю все, как ты захочешь. Навсегда останусь в России, если скажешь. И послезавтра мы вместе приедем на премьеру и будем рассказывать журналистам, как мы оба любили Багринцева и как благодаря его светлой памяти вновь обрели друг друга через двадцать лет. Будь со мной, люби меня, хоть немного, я прошу, прошу тебя…
Его слова завораживали меня. Он стянул с меня невесомый газовый шарф, припал лицом к моей шее. Я ощущала движение его век и ресниц на коже, обжигающее дыхание, влажные губы…
«Вероника… – вдруг пронеслось у меня в голове. – Она не простит, решит, что я сделала это из мести, из бабской зависти… Я не должна… Этот человек манипулировал мной, играя чувствами моего ребенка. Нельзя, чтобы он добился своего».
Из последних сил я оттолкнула его и запахнула на груди платье.
– Нет, Вацлав, нет, – задыхаясь, выговорила я. – Я не могу… Не хочу!
Он попятился, тонкий, ломкий, с копной спутанных золотых волос, развел руками. На губах его играла какая-то подрагивающая, сумасшедшая, издевательская улыбка.
– Ты опять решила всех спасти? – проговорил он. – Проявить силу духа и благородство? Ничего не выйдет, моя дорогая. Минуту назад это было еще возможно, теперь уже нет. Что ж, это будет тебе уроком: увидишь, к чему приводят так называемые моральные победы.
В этот момент из динамика раздался голос:
– До начала первого акта десять минут. Актерам, занятым в первом действии, занять свои места за кулисами.
И Вацлав, на ходу приглаживая волосы, широким шагом вышел из гримерной.
Разумеется, спектакль окончился овацией. Мы стояли на сцене, в центре – всхлипывающая Ксения. Критики рукоплескали стоя. Я видела черные дорожки туши на щеках сидевшей в зале Вероники. К сцене потоком шли приглашенные на генеральную репетицию люди, вручали Ксении цветы.
– Это не мне. Это все Евгению Васильевичу, – бормотала она сквозь слезы.
– Это удивительно! Это новое слово в театральном искусстве! – вещал красной от счастья Ксении козлобородый театральный критик.
Я видела довольную физиономию Гоши – он, думаю, уже подсчитывал будущие прибыли. Видела, как бледная Катя внимала аплодисментам, прикрыв глаза от переполнявших ее чувств. Как Влад нетерпеливо дергал углом рта, явно желая, чтобы эта восхищенная вакханалия наконец закончилась. И лицо Дэмиэна Грина, глумливое, издевательское. Над кем он смеялся сейчас? Над зрителями? Над нами? Над собой?
После того как отгремели аплодисменты и завершились поздравления и в здании театра осталась лишь группа работавших над спектаклем, мы собрались в театральном буфете отметить нашу удачу. Некоторые были еще в гриме, в костюмах, некоторые уже переоделись. Я сразу же сняла с лица театральный грим, пригладила волосы. Мне не хотелось быть красивой сейчас…
Гоша открыл шампанское, пробка щелкнула и выстрелила в потолок. Ударила пенная струя. Влад со смехом отпрыгнул в сторону.
– Ребята, друзья мои, – с гордостью проговорила Ксения, поднимая бокал, – я не могу выразить, как благодарна вам за то, что вы сделали. Я уверена, что наш дорогой Евгений Васильевич, перед чьим талантом я всегда преклонялась…
– Удивительно, – вдруг перебил ее Вацлав, переодетый в отливающий мерцающим светом голубой дизайнерский костюм, – удивительно, как стремительно растет обожание кумира после его смерти. И почему смерть так заманчива для нас? Почему мы всегда начинаем любить человека именно после его ухода? Не понимаю, отчего бы не сделать этого заранее?
– Что? – заморгала Ксения. – Что ты хочешь сказать, Вацек? Разумеется, и при жизни Евгения Васильевича я восхищалась и…
– При жизни Евгения Васильевича вы, Ксения Эдуардовна, не имели ни минуты покоя. На его творческие порывы и открытия вам было наплевать. Вы постоянно следили за ним, подозревали в связи с каждой симпатичной студенткой – уж вам ли, в будущем студентке режиссерского факультета института культуры, было не знать, как пронырливы бывают эти смазливенькие твари. Вы проклинали его богемную специальность и всякий раз, когда он начинал носиться с новым замыслом, старались упаковать его то в санаторий, то в больницу на обследование, то на дачу. Вы панически боялись, что он разведется с вами и вам придется съезжать из пятикомнатной квартиры на Патриарших и прощаться со статусом супруги театрального светила. Его смерть стала для вас счастливым подарком судьбы, избавила от необходимости трястись от страха и интриговать, припечатала ваш звездный статус, красиво обрамленный в траурные кружева, теперь уже навсегда. И позволила вам годами паразитировать на светлой памяти вашего мучителя. Ведь вы, дорогая моя Ксения Эдуардовна, патологическая бездарность, впрочем, не может быть, чтобы вы об этом не догадывались… Нам всем, бывшим ученикам Багринцева, это прекрасно известно. Так давайте обойдемся без лживых дифирамбов.
Все разговоры смолкли. Катя ойкнула и опустилась на стул. Влад хмыкнул. Гоша настороженно нахмурился. Все, что сказал Вацлав, было правдой. Все мы знали об этом, но до сих пор тактично поддерживали излияния скорбящей вдовицы. Каждый – по своей причине. Катя – из бабьей жалости и стыдливости, Влад – чтобы не потерять предмет для насмешек за глаза, Гоша – из меркантильных соображений. Что до меня – я никогда не имела склонности обличать лжецов и бичевать пороки. А Вацлав вдруг озвучил то, о чем все думали про себя, но никогда бы не произнесли вслух.
Я взглянула на него и поняла – вот оно, то, что я предчувствовала с самого начала. Вот сейчас Левандовский разыграет свой спектакль, и случится непоправимое. Неужели я могла помешать этому? Неужели, если бы я сказала «да» там, в гримерке, он отказался бы от своего замысла?
На раскрасневшемся лице Ксении Эдуардовны промелькнула вся гамма чувств: возмущение – негодование – соображение, что нельзя ссориться со звездой спектакля сейчас, перед премьерой, – трогательная обида – смирение.
– Вацек, ты говоришь ужасные вещи, – жалобно заблеяла она. – Обвинять меня в бездарности… И именно сегодня, когда моя постановка имела такой успех! Да и как ты мог подумать, что я… Но за что? Почему сейчас?
– Потому что мне надоел этот фарс, – весело объявил Левандовский. – Эта постановка, которую вы гордо именуете «вашей», на самом же деле полностью списана с идеи Багринцева. Признаюсь, я получил немало удовольствия, забавляясь над всеми вами. Но сегодня моя последняя ночь в этом городе, завтра утром у меня самолет. И пришло время расставить все по местам.
– Как самолет?! – взвизгнула Ксения.
Тут и все остальные участники этого шоу заволновались.
– Вац, ты что, сбрендил? Премьера послезавтра, – подступил к нему Гоша.
А я, чего-то подобного и ожидавшая с самого начала, обернулась к Веронике. Моя бедная девочка смотрела на Вацлава расширенными глазами. Должно быть, соображала, что до завтра никак не успеет оформить визу в Англию.
«Значит, вот что он имел в виду, – сообразила вдруг я, – когда говорил, что я могла бы еще все исправить. Неужели, если бы я не оттолкнула его, он бы задержался, отыграл премьеру и все расписанные спектакли? Неужели вот этим обернулись мои благие намерения? Или он говорил о чем-то другом?»
– Вац, если ты так решил из-за того, что произошло у вас с Катей, я… – нерешительно начал Влад.
– Ты не будешь иметь ко мне никаких претензий, так? – продолжал глумиться Вацлав. – Ты даже с удовольствием предоставишь мне свою супругу во временное пользование до конца срока моего пребывания в России? Нет, Влад, спасибо, но я не могу принять от тебя такую жертву. Наслаждайся своей скучной старой женой сам.
Катя вскрикнула и прижала ладони к щекам.
– Прекрати! – громко сказала я. – Это уж слишком! Зачем ты все это говоришь?
– А я ведь предупреждал тебя, – обернулся он ко мне. – Подожди, Ада, не торопись. Вечер только начинается, самое интересное впереди.
– Постой, Вац, ты не можешь вот так просто взять и уехать, – деловито начал Гоша. – Ведь есть договор, контракт. Ты обязан отыграть все запланированные спектакли, иначе неустойка…
– Прошу прощения, – вмешался вдруг до сих пор сидевший поодаль лысый толстяк с заросшим черной щетиной подбородком. Говорил он с сильным акцентом. – Я есть агент мистера Грина. Должен вам сообщить, что на сегодняшний день мистер Грин не подписал ни одного официального документа, регламентирующего его отношения к антрепризе миссис Багринцевой. В подобном случае все претензии к мистеру Грину следует считать безосновательными.
– Это правда? – насел на Ксению Гоша. – Вы что, в самом деле ничего с ним не подписали? Ксения Эдуардовна, вы, извиняюсь, дура?
– Но я полагала… – заколыхалась Ксения. – Мне так не хотелось омрачать память Мастера… Признаю, я вела себя непрактично. Но я никак не могла подумать, что его любимый ученик…
– Любимый ученик? – смеясь, переспросил Вацлав. – Нет, этого слишком мало. Давайте уж назовем вещи своими именами. Любимый ученик, неверный любовник и… убийца. Что же вы затрясли челюстью, дорогая Ксения Эдуардовна? Ведь это же я ваш благородный избавитель. Надо признать, это была очень тонкая, даже оригинальная идея – возвести мемориал безвременно ушедшему Багринцеву, взгромоздив на пьедестал его мучителя и убийцу. Да, друзья мои, раз сегодня такая ночь, когда обнуляются все счета, придется признать – Багринцева убил я.
Ксения обрушилась на стул. Влад истерически захохотал. Лысый толстяк подкатился к Левандовскому и заговорил по-английски:
– Мистер Грин, я должен предупредить вас. Вы не понимаете, какой опасности…
– Да брось, – оборвал его Вацлав. – Это всего лишь слова, понимаешь ты? Даже если кто-то из них рискнет обратиться в полицию, им никогда не удастся ничего доказать, а мои адвокаты сдерут с них последние штаны за моральный ущерб. Они все очень хорошо это понимают, Джон. Мне ничего не грозит, уверяю тебя. Поэтому я не откажу себе в удовольствии рассказать эту в высшей степени забавную, я бы даже сказал, трагикомичную историю.
Все замерли на своих местах: Катя спрятала лицо в ладонях, Гоша напряженно ухватился руками за края стула, Ксения возмущенно дрожала подбородком и сморкалась в кружевной платок. Моя Ника, кажется, до сих пор не могла поверить, что все происходит на самом деле, надеялась, присутствует на спонтанно организовавшемся капустнике и сейчас мы все рассмеемся и сдвинем бокалы.
– Ксения Эдуардовна, вы совершенно напрасно изводили себя подозрениями относительно студенток Багринцева, – выдержав эффектную паузу, обратился к режиссеру Вацлав. – Ни Катя, ни Ада, ни еще десять других студенток не могли похвастаться особым расположением Мастера. Признайтесь, вы и подумать не могли, что ваш таинственный соперник – это я. Да, я, я был любовником Багринцева почти четыре года – не просто любовником, я был его учеником, его душой, его музой, его амбициями.
– Это ложь! – завизжала Ксения. – Грязный поклеп! Я не позволю порочить память Великого Мастера! Он не был… извращенцем…
– Конечно же, это правда, – усмехнулся Левандовский. – И вы прекрасно знаете, что правда, просто не хотите себе в этом признаваться, как и тогда не хотели. Багринцев боготворил меня, учил всему, что знал, баловал, покупал дорогие вещи. Помнишь, Гоша, те кожаные брюки? Ты еще поражался, как мне удалось накопить на такую понтовую шмотку? Их подарил мне Багринцев. Знаете, Ксения Эдуардовна, это тяжело, когда тебя так любят – глубоко, преданно, всей кровью – как мать любит своего ребенка. Можно сказать, вам повезло не испытать на себе силу истинного чувства Багринцева. Я смог выдержать только четыре года этой требовательной страсти, а потом мне захотелось свободы. Но Багринцев не примирился с ролью оставленного возлюбленного и решил мне отомстить. Все вы помните, как он неожиданно отстранил меня – своего любимого ученика, звезду всего института – от финального спектакля, перевернул всю концепцию и поставил на роль Дориана Грея женщину – Аду. Я же должен был смотреть на его блистательный замысел из зала. Вы понимаете, что для меня это было крушением всего, всех моих надежд и амбиций. Я не мог просто так отойти в сторону, смириться. Мне нужно было доказать всем – и Мастеру в первую очередь, – чего я стою на самом деле. Я предпринял несколько попыток. Помнишь, Гоша, наш неудавшийся самостоятельный проект?
– Еще как помню, мать твою, – буркнул Георгий, пожевав губами.
– Мать мою оставь в покое, она к этому отношения не имеет. Что же мне оставалось делать? У меня могла еще быть надежда повлиять на Багринцева через саму узурпаторшу моей роли, нашу дорогую Аду, но, к несчастью, она однажды очень хорошо дала мне понять, что никаких добрых чувств ко мне не испытывает.
В этот момент я снова вспомнила тот холодный ноябрьский вечер. Неужели, не оттолкни я тогда Вацлава, все еще могло сложиться по-другому? Мне снова стало жутко, я осознала вдруг, что вся наша жизнь лишь цепь наложившихся друг на друга случайностей. Нет никакой справедливости. Нет воздаяния за грехи и вознаграждения за победы. Все – хаос, стечение обстоятельств, приводящее иногда к чудовищным драмам. Значит, Вацлав был прав в своем цинизме: нет никакой морали, никаких правил, раз ты все равно никогда не предугадаешь, чем обернется тот или иной твой поступок.
Левандовский между тем продолжал:
– И у меня остался последний козырь. Помните, Ксения Эдуардовна, фотоаппарат «Полароид», который вы преподнесли Евгению Васильевичу на шестидесятилетие?
Глаза у Ксении стали тусклые и ничего не выражающие, как у дохлой рыбы. И я поняла, что эта деталь окончательно убедила ее в том, что Вацлав говорит правду.
– Однажды Багринцев взял меня с собой на театральный фестиваль в Варну. Это была моя первая поездка за границу, скажу вам честно, нам было очень весело вдвоем. И там, в гостиничном номере, разомлевшие после банкета, упившись шампанским, мы наснимали с ним кучу компромата. Эти фотографии остались у меня – не мог же Багринцев хранить их дома. Я вспомнил о них и понял, что это мой последний шанс. Может быть, мне удастся напугать его, пригрозить, что я продам фотографии журналистам, а парочку самых откровенных преподнесу в дар его любящей жене, решил я тогда. Я взял конверт со снимками и пошел в институт, зная, что Багринцев обязательно приедет вечером на заседание кафедры.
Помнишь, Влад, тот ноябрьский вечер? Ты очень некстати встретился мне во дворе, я испугался, что ты потащишься за мной в кабинет Мастера и все испортишь, и предложил засесть под лестницей и вместе ширнуться, чтобы на время выключить тебя из реальности. У тебя еще руки тряслись, и я помог тебе всадить иглу в вену. Кажется, я немного не рассчитал тогда с дозой, ты уж извини.
– Так это из-за тебя я тогда с передозом чуть кони не двинул?! – вскинулся Влад. – Ну и сука же ты, Левандовский!
Он вскочил с места, готовый кинуться на Вацлава. Катя повисла на нем, причитая:
– Оставь его, оставь, не трогай, я прошу тебя, Владик!
– А если б я сдох тогда под лестницей? – не унимался Влад.
– Тогда бы Ксения Эдуардовна закатила творческий вечер и в твою честь, – глумливо отозвался Вацлав. – Но продолжим. Избавившись от Влада, я поднялся в кабинет к старику. Он мне даже обрадовался, по старой памяти запер дверь на ключ, может быть, думал, я со слезами раскаяния кинусь в его объятия.
А когда понял, что ошибся, принялся читать мне нравоучения, говорить, что я заигрался в звезду и от спектакля он меня отстранил для моего же блага. Признаюсь, я ненавидел его в тот момент. Или думал, что ненавидел. Все его слова казались мне ложью, и все наше прошлое – лживым и гнусным. И тогда я достал конверт с фотографиями. «Евгений Васильевич, – сказал я, – вы много говорили о любви, которая была между нами. И я понял, что обязан рассказать об этом сильном и честном чувстве, связывавшем нас, всему миру и прежде всего вашей жене Ксении. Я не могу позволить вам, такому нравственному и благородному, продолжать жить во лжи».
«Неблагодарный мерзавец! – прохрипел он. – Ты не сделаешь этого. Какая грязная, дешевая месть!» «Беру пример с вас, – улыбнулся я, – ведь я ваш любимый ученик. Впрочем, у вас есть выбор – пусть все остается как прежде, я сыграю главную роль в спектакле, и после показа мы с вами вместе уничтожим эти милые картинки». «Шантажист! – закричал он. – Я не позволю… Ты не посмеешь…» Он бросился ко мне и попытался вырвать конверт из моих пальцев. Я оттолкнул его, мы начали бороться. Он был еще крепкий старик, ему удалось, прижав меня к стене у окна, вцепиться в конверт. И тогда я его ударил. – Голос Вацлава вдруг задрожал, но он справился с собой и продолжил говорить почти спокойно, с едкой, дергающейся улыбкой. – Я ударил его по лицу – человека, бывшего мне отцом, учителем, наставником, другом, возлюбленным. Я ударил его со всей силой моей ненависти. Он отлетел в сторону, упал и ударился виском об угол старинного дубового стола. Я стоял над ним и смотрел, как ковер темнеет от его крови, как бледнеет его лицо и наливаются мертвенной синевой губы. Вокруг его поверженного тела разлетелись фотографии, где мы, обнаженные и пьяные, смеялись и обнимали друг друга. Я аккуратно собрал их – одна из них была запачкана кровью, – положил в конверт и вышел из кабинета.
Я знал, что теперь я – убийца, что самое страшное в моей жизни произошло и больше мне бояться нечего. В тот же вечер я собрал в общежитии свои вещи, поехал на вокзал и сел в первый же поезд, отходивший в Варшаву. Мидовский загранпаспорт сделал мне еще Багринцев в ту пору, когда нам удавалось иногда вырваться на выходные куда-нибудь в Европу. Собственно, дальше рассказывать нечего – с помощью родственников матери мне удалось получить польское гражданство, а затем я уехал в Лондон и предпринял попытку пробиться на тамошней сцене, увенчавшуюся, как все вы знаете, успехом. Но все эти годы я жил с мыслью, что я – преступник, убийца, что когда-нибудь кто-то из тех, кто знал и любил Багринцева, найдет меня и покарает. Когда Гоша неожиданно встретился со мной в Лодоне, я воспринял это как провокацию со стороны судьбы, как приглашение в ловушку. Я не мог позволить себе трусливо сбежать, мне было интересно, страшно интересно, какую же месть вы приготовили для меня за столько лет… Я приехал сюда – и что я увидел? Никакого возмездия меня не ждало, напротив, вы все принялись пресмыкаться передо мной, убийцей вашего божества, говорить о светлом долге и выгоде, которую я смогу получить, поучаствовав в этом фарсе.
И тогда я понял, что, даже если я выскажу вам, ничтожествам, в лицо, что это я, я убил вашего обожаемого кумира, вы и тогда ничего не сможете мне сделать. Вот оно, мое возмездие – проводить время с вами, не стоящими и ногтя его, моего учителя, слушать вашу бездарную болтовню, смотреть на жалкие потуги, которые вы демонстрируете на сцене. Ну что же, теперь кончено. Я сыт этим по горло. Продолжайте и дальше паразитировать на его останках, а с меня довольно. Кстати говоря, Ксения Эдуардовна, спектакль ваш редкостное говно, хоть вы и ни слова не изменили в багринцевской инсценировке… конечно, если бы я и дальше стал принимать участие в этом убожестве, я вытянул бы ваш бездарный этюд, и московская публика валом бы валила… Боже мой, вы все столько лет занимаетесь профессией, и никто из вас так ничему больше и не научился… Влад – хороший ремесленник, усвоил программу Багринцева, но не более, Катя – ты вообще не должна больше предпринимать попыток выходить на сцену, ты растеряла все за эти годы затворничества, Гоша, ну ты сам понимаешь, ты не наш человек… Единственное – Ада. Она стала настоящей, серьезной драматической актрисой. Я очень рад за нее. Все остальное – редчайшая и гнуснейшая бездарность, друзья мои.
Закончив, он залпом проглотил шампанское из своего бокала. Поднялся крик.
– Сука ты, Левандовский, – дернул шеей Гоша.
– Он думает, мы все тут типа бездарности, а он один гений, угу! – взвизгнул Влад.
Ксения, убедившись в том, что разрекламированная премьера все равно не состоится и держаться за Левандовского больше не нужно, задыхаясь и дергая застежку на блузке, вопила:
– Убийца! Ты поплатишься за это. Я найму лучших адвокатов, я засажу тебя!
– Попробуйте, – равнодушно отозвался он. – Может быть, получится забавно.
– Все сказанное здесь не имеет никакой законной силы, – кипятился Джон.
Катя рыдала, цепляясь за руки своего никчемного супруга. Гоша угрюмо прохаживался из угла в угол. И в этот момент я, словно со стороны, услышала свой голос:
– Подождите!
Мне трудно описать свои чувства. Мне… Мне было нестерпимо больно за него – жестокого, беспощадного, изворотливого, заманившего всех нас в эту отвратительную ловушку. Больно, потому что беспощаднее всего он обошелся с самим собой. Потому что двадцать лет жил с мыслью, что он убийца. Что человек, который его вытащил почти что с самого дна, воспитал, вложил в него душу, силы и любовь, умер по его вине. Потому что все эти годы он оставался наедине со своим кошмаром. И еще потому, что он ошибался, чудовищно ошибался все эти годы.
Я сомневалась, должна ли я сказать о том, что знаю. В моей голове звучал еще голос Левандовского, утверждавшего, что благие намерения ничего не стоят, что они могут принести зло с той же вероятностью, что и добро. Но мне теперь было все равно. Я знала, что должна сказать правду хотя бы для того, чтобы остаться в согласии с собственной совестью.
Я подошла к Вацлаву и тронула его за плечо. Он дернулся, словно от электрического разряда. Оставаясь внешне спокойным и ироничным, он был напряжен до предела.
– Вацлав, ты не убивал Багринцева, – произнесла я, напрягая голос, чтобы все услышали меня в поднявшемся бедламе.
– Брось, Ада, это он, я теперь допер, – возразил Влад. – Я, когда прочухался немного и вылез из подвала, видел, там «Скорая» была во дворе института, и кого-то выносили… Это значит, пока я в отключке был, он его и грохнул. Он сам недавно мне втирал, что однажды убил человека, только я удолбанный был и решил потом, что мне это приглючилось.
– Ада, милая, я очень ценю твое доверие, – издевательски заключил Вацлав. – Но здесь тебе нечем крыть. Все действительно было так, как я рассказал.
– Да нет же, послушайте! – громким, поставленным голосом произнесла я – это было неестественно, я понимала, что сама сейчас попала в ловушку собственной совести и теперь играю в навязанный мне ситуацией жестокий спектакль. – Я видела Багринцева в тот вечер. Он попросил меня прийти вечером на кафедру, обсудить особенности моей роли в выпускном спектакле. Я приехала в институт в половине седьмого, и Багринцев был жив. Лоб у него был в крови, в кабинете царил страшный беспорядок, кресла повалены, занавеска сорвана. Но он был живой, сидел за столом и копался в бумагах. Когда ты выбежал из кабинета, Вацлав, он был жив, только оглушен. Ты не убивал его. По крайней мере не своими руками.
Левандовский неотрывно смотрел на меня, и губы его кривились судорогой.
– Но кто-то же все-таки его замочил? – с интересом осведомился Гоша.
– Не выгораживай его! – орала Ксения. – Я докажу! На суде он еще вспомнит, как издевался над нами!
– Да пошли вы все в жопу! – рявкнул Влад. – Полкурса, оказывается, ошивалось в инсте в тот вечер – хоть бы кто-то мне первую помощь оказал.
– Ну, конечно, она врет, – всхлипывала Катя. – Наверняка она тоже была влюблена в Вацека, как и я, и все остальные девчонки с курса. Просто много о себе воображала.
– Подождите! Послушайте! – не унималась я. – Я приехала в институт, чтобы сказать Багринцеву, что отказываюсь от роли. Не потому, что я, как предположила Катя, была влюблена в Вацлава. Не из каких-то благородных побуждений и соображений мировой справедливости. Просто… Я всегда понимала, что Левандовский гораздо талантливее меня, я знала, что без него спектакль проиграет. Что с его участием нам, возможно, удастся сделать что-то выдающееся, такое, чего никогда еще не было на студенческой сцене. А со мной получится всего лишь рядовая добротная постановка, хотя немного и вызывающая, учитывая мою половую принадлежность… Именно это я хотела сказать Багринцеву, когда поднималась в его кабинет.
– Что ты говоришь?! – вскрикнул вдруг Вацлав, до боли сжав мое запястье.
– Это правда, Вац, – подтвердила я. – Ты же сам говорил: я вечно пытаюсь не запачкаться. Вот и в тот раз я понимала, что Багринцев, поддавшись раздражению, может погубить спектакль, и не хотела принимать в этом участие. Но, когда я вошла к нему в кабинет, поняла, что он не способен сейчас принимать решения. Он был страшно возбужден и рассержен. Рана на голове была кое-как залеплена салфеткой, и кровь уже запеклась. Евгений Васильевич отхлебывал коллекционный коньяк прямо из бутылки и лихорадочно рылся в своих многочисленных ежедневниках и записных книжках. Я бросилась к нему: «Что случилось, Евгений Васильевич? Вы упали? Ударились? Может быть, вызвать врача?» «Аа-а, вот и ты! – он поднял глаза на меня. – Очень хорошо, ты будешь свидетелем!» «Свидетелем чего?» – не поняла я. А он заговорил бессвязно: «Этот проклятый мальчишка возомнил себя властелином мира. Думает, ему удастся меня запугать какими-то карточками. Щенок! Я обращусь в прокуратуру… Где же у меня тут был записан номер?..» «Ты! – Он ткнул в меня пальцем. – Ты подтвердишь, что он напал на меня! Угрожал! Пытался убить! Я его засажу так далеко, что он и вякнуть ничего не успеет». Багринцев тяжело поднялся из-за стола. Я видела, что ему нехорошо: лицо у него было бледным, губы посинели, по лбу катился пот. Он машинально разминал левое плечо, локоть. Я догадалась, что у него плохо с сердцем. «Евгений Васильевич, у вас есть валидол? – спросила я. – Подождите, посидите минуту спокойно, я вызову «Скорую». Но он не слушал меня. Он распахнул шкаф, вывалил еще кипу бумаг прямо на ковер, хотел нагнуться и вдруг схватился за левую сторону груди, охнул и начал медленно оседать на пол. Я выскочила из кабинета, вбежала в деканат, где уже собрались на заседание кафедры его коллеги, и закричала: «Евгению Васильевичу плохо! Скорее!» Все пришло в движение. Преподаватели бросились по коридору в его кабинет. Кто-то уже рвал с аппарата телефонную трубку. Кто-то теребил Багринцева, пытаясь неумело сделать массаж сердца. Приехавшая «Скорая» установила обширный инфаркт. Врач заметил рану на лбу, но я сказала, что Багринцев ударился, падая. Потом мне сообщили, что, когда его довезли до больницы, он был уже мертвым.
Я обернулась к Вацлаву, смотревшему на меня безумным, остановившимся взглядом. Я взяла его за руку и сказала мягко:
– Ты не убивал его, Вацлав. Ты не виноват в его смерти. Не мучай себя!
– Ты не понимаешь… – пробормотал он, глядя куда-то мимо меня пустыми глазами. – Не понимаешь… Он обманул меня. Он всегда знал…
Я не успела ему ответить – ко мне подскочил Гоша.
– Так я не понял! – заорал он. – Так это че, не было никакой мокрухи, что ли?
– Я ненавижу вас, всех ненавижу! – в голос зарыдала вдруг Ксения. Она кинулась к стене и принялась дергать на себя массивный фотографический портрет Багринцева. Он никак не поддавался, гвоздь ходил туда-сюда, сыпалась штукатурка. И Ксения, обессилев, рухнула на пол и запричитала:
– Я так хотела, я так мечтала… Этот старый маразматик испоганил мне всю жизнь! Я вышла за него замуж – мне было двадцать четыре, а ему пятьдесят три! Я преклонялась перед его талантом, а он погубил мою молодость, он сделал из меня параноидальную истеричку. Он так и норовил сбежать из дома, чтобы трахаться где-то на стороне. Я заставляла себя подозревать каждую юбку, не хотела верить в очевидное: что он еще и грязный извращенец. Играла роль преданной жены великого гения. Мне так хотелось… хотя бы после его смерти доказать, что все было не напрасно. А вы… вы выволокли на свет всю эту грязь, вы все уничтожили, все сломали…
Она рыдала низко и страшно. Катя бросилась к ней с утешениями. Влад схватил со стола бутылку и жадно приложился к горлышку. Ника подошла ко мне, ухватилась за мое плечо, шепча:
– Мамочка! Я не хочу больше здесь, мне… мне так гадко… Поедем домой!
– Сейчас. Сейчас поедем, доченька, – пообещала я и, оглянувшись вокруг, спросила: – А где Вацлав?
В поднявшейся суматохе он успел куда-то исчезнуть. Исчез и его агент. Влад пожал плечами. Ксения взвизгнула:
– Не знаю, не знаю! Будь он проклят, мерзкий извращенец! Чтоб он сдох!
И мне вдруг снова стало страшно. Я поняла, что это еще не конец. Что-то еще должно было случиться в этот безумный вечер.
– Катя, – попросила я, – отвези, пожалуйста, мою дочь домой. Ника, ежик мой, успокойся, успокойся, милая, все хорошо. Я скоро вернусь, обещаю.
Я выбежала из здания театра. На улице свирепствовала настоящая зимняя метель. Тусклые огни фонарей дрожали и двоились во взбесившейся снежной мгле. Ветер забрался ко мне под распахнутое пальто, дернул шарф на шее. Из-под ног взметнулась злая поземка. Я добежала до машины, запрыгнула в салон и захлопнула за собой дверцу, отгородившись от взбунтовавшейся стихии.
Я должна была найти Вацлава. Мне нужно было его увидеть, опередить, что-то остановить. Что именно – я не знала сама.
7. Вацлав
Метель… Снег в лицо… Ледяные капли на веках, как замерзшая речная вода. Мрак и смутные вспышки света, размытые тени в метели. Красные светящиеся цифры на светофоре мигают в такт пульсу. Хочу закурить. Ветер ломает сигарету в пальцах.
– Ты не убивал, – свистит ветер.
– Он был жив, жив, – стонет хлопающая на ветру дверь подъезда. Все могло быть иначе.
Желтый прямоугольник с черными шашками вспыхивает в снежном вихре. Я поднимаю руку, останавливаю такси.
– Куда едем?
Водитель оборачивается ко мне. У него лицо мертвеца: землистая, зеленоватая кожа, бескровные провалившиеся губы. Я в страхе отшатываюсь, захлопываю дверь. Опять холодное снежное крошево.
Я шел вперед и бессмысленно читал вывески. «Стоматологическая клиника «Улыбка», «Кафе «Рандеву», «Ткани. Швейные принадлежности. Фурнитура». Стас… Да, он знал все, с самого начала знал. Я говорил ему, что погубил свою душу, что я убийца, а он ни разу не возразил мне.
«Цветы. 24 часа». Интересно, кто покупает у них букеты ночью? Наверняка толкают из-под полы белый, оборудовав для прикрытия цветочную палатку. Белый, белый… Снег белый, белое лицо Багринцева на ковре…
Почти двадцать лет на меня глядели его усталые, печальные глаза. Я жил в вечном страхе, с криком просыпаясь по ночам. Я не мог ни с кем связать свою жизнь, боялся долгих, серьезных отношений, предпочитая случайные, короткие романы. У меня нет ни одного близкого человека – ни любовника, ни друга, ни семьи – из-за страха разоблачения, что однажды проговорюсь, выдам себя, и сразу станет очевидно, какое я чудовище.
Нужно ехать, ехать куда-то. Эта метель… Я вспомнил вдруг тот вечер, когда стоял на балконе общежития с Адой и воздух пах снегом. Я любил ее? Наверное, любил, да… Мне так хотелось подчинить себе ее презрительное спокойствие, стащить с ее лица горделивую маску. Я хотел поцеловать ее тогда. Все еще могло получиться. Я бы мог жениться на ней… Любил ее, больше всего на свете тогда любил. В тот вечер я еще не был убийцей. А потом…
Я едва не налетел на пару подростков, самозабвенно целовавшихся в подворотне. Девчонка взвизгнула и засмеялась. Парень загородил ее собой, защищая от неуклюжего прохожего. Мы с Адой могли бы так же целоваться в метели. Восемнадцать лет назад.
Я бы вернулся тогда. Если бы знал, что он не мертв, только потерял сознание, я бы вернулся. Я бы помог ему встать, остановил кровь. Я бы умолял о прощении, на колени бы встал, только бы он остался жив. И он простил бы меня, мой чуткий, мой великодушный учитель. Не было бы никакого инфаркта. Мы вместе сожгли бы фотографии, а потом бы пришла Ада и сказала, что отказывается от роли. Все было бы иначе, все.
Я вынырнул в переулок, остановил частника.
– Куда тебе, командир? – спросил квадратный мужичонка с лохматыми седыми бровями.
У Багринцева тоже были серебряные брови.
– В «Националь», – бросил я.
Пальцы заледенели, слушались плохо. Я достал портсигар и вдохнул дозу, втер остатки порошка в десну. Метель заметалась в моей голове.
Такси остановилось на светофоре. По тротуару, надвинув на голову капюшон куртки, наклонившись вперед под ветром, шел какой-то человек. Наверное, проклинает все на свете, думает, как достала жена, начальник, как бы разом убить их всех. Что ты знаешь об убийстве? «Нет, с рук моих весь океан Нептуна не смоет кровь»…
Я отвернулся в другую сторону. И в соседней машине увидел Аду. Она нетерпеливо посматривала на светофор и постукивала ладонью по рулю. Она была красива – золотые волосы смешивались с темным мехом шубы. Губы страстно обнимали сигарету. Она похожа на мою мать. Пани Мирослава… Двойники, кругом одни двойники, чьи-то отблески, копии, тени. Нет ничего настоящего, одномерного, полнокровного. Мир призраков…
Я мог бы сейчас быть женат на Аде. Я бы заставил ее полюбить меня, я мог тогда, я чувствовал. Мы вместе выходили бы на сцену. Ночью ее голова лежала бы у меня на груди. И эта девочка с наивными и дерзкими синими глазами считалась бы моей дочерью.
Ничего не вышло. Все разлетелось в прах из-за того, что я испугался, удрал из кабинета, даже не послушав пульс у старика.
Не хочу видеть Аду. Она станет сочувствовать мне. Мне никогда не удавалось ее обмануть, она знала, что внутри я слаб, изъеден страхом. Что я все так же гляжу, оцепенев от ужаса, в черно-зеркальную воду, сомкнувшуюся над головой моего брата.
Ничего нельзя изменить. Все совершается раз и навсегда. Есть какая-то параллельная реальность, где пани Мирослава лениво и безвольно стареет, лежа в гамаке в солнечных лучах. Где Стас выныривает из реки и брызгает на меня водой. Где я поднимаю Багринцева с ковра, мы просим друг у друга прощения и вместе пьем коньяк. Где Ада – моя жена… Где она, эта другая реальность, где этот параллельный мир? Как мне попасть в это зазеркалье?
Смерть неизбежна, она уже сейчас сидит в каждом из нас, проступает морщинами сквозь черты. Вот отчего мне так ненавистна, мерзка старость. Это облик смерти, не минующий никого из нас.
Я бегал от нее по всему миру, я прятался в разных странах и городах, я тысячу раз умирал на сцене, превозмогая ее, глумясь над ней. Занавес опускался, я уходил в гримерную и стирал со лба предсмертный пот, смеясь перед зеркалом:
– Что, получила, старая карга? Мне опять удалось надуть тебя! Прочь! Прочь отсюда!
Но я знал, что все это бесполезно. Однажды она придет за мной, преодолев все препоны. Может быть, сегодня? Может, это ее силуэт проглядывает сквозь метель? Я устал, невыносимо устал.
Водитель остановил машину перед «Националем». Чахлые елки в кадках у двери подмигивали сквозь снежную завесу электрическими огнями. Я увидел машину Ады на парковке. Портье в ливрее распахнул передо мной дверь. Я поднял воротник пальто, незаметно проскользнул в вестибюль. Ада, стоя спиной ко мне, разговаривала с администратором. Вероятно, он сказал ей, что я еще не вернулся.
Я быстро прошел мимо них, они не успели меня заметить. Я поднялся в номер. Меня колотило то ли от холода, то ли от нервного потрясения. Я быстро соорудил и занюхал еще две «дороги». Отличный кокаин, колумбийский. Такого в Москве просто так не достать. Но мой агент Джон – редкостный проныра, достанет все что угодно из-под земли.
На столе в гостиной лежала кипа программок послезавтрашнего спектакля. С глянцевой бумаги на меня смотрел безупречный, классический бледный профиль Дориана Грея. Изумрудные глаза, пшеничные волосы… Капли на висках, голубое дрожащее крыло стрекозы, золотистый пушок вдоль позвоночника… Темное окно во всю стену… Легкий профиль золотоголового мальчишки в нем…
– Аа-а, ты снова здесь?! – заорал я. – Я говорил тебе, не смей больше приходить. Зачем ты явился?
– Вацек, ты болен, – грустно сказал мне Стас. – Я боюсь за тебя. Ты устал, издергался, прошу тебя, ляг, поспи. Завтра у тебя самолет, ты вернешься домой. Я умоляю тебя, сходи к врачу… Ты ведь законченный наркоман, братик.
– Не заговаривай мне зубы! – зашипел я. – Тебя интересует мое душевное здоровье, так? Ты очень переживаешь, как бы я не сбрендил? Почему же за столько лет ты ни разу не попытался разубедить меня в том, что я убийца? Тебе доставляло удовольствие смотреть, как я мучаюсь, как страшусь разоблачения?
– А что бы изменилось? – спросил он. – Ты сам знаешь, реальности не существует. Все субъективно. Внутри себя ты был убийцей. Ты сознательно шел к этому. Тебе хотелось стать Дорианом Греем до конца – вечно юным, вечно прекрасным, с черной пустотой внутри. Ты толкнул старика и даже не стал проверять, жив ли он. Твоя роль была сыграна, тебе достаточно было и того, что ты увидел, чтобы до конца жизни считать себя погибшим. Ты актер, Вацлав, но тогда ты заигрался, не смог выйти из образа.
– Это ложь, – пробормотал я. – Я не хотел… Я не знал… Я мог бы прожить жизнь иначе! Ты все это говоришь, мучаешь меня потому, что тогда я тебя не спас! Ты лицемер и эгоист, Стас!
– Да ну, смешно слушать… Вот скажи мне, как бы сложилась твоя жизнь в другой реальности? – переспросил Стас. – Жениться на Аде, наплодить детей, трогательно продолжить почитать своего учителя и в свое время всласть порыдать на его похоронах? Участвовать в вечерах памяти? Научиться пристойно и красиво лгать в ответ на расспросы? Соорудить причесанную, удобоваримую версию своей юности? Не ты ли всегда твердил, как тебе омерзительны эти мещанские правила игры?
– Не знаю! Я не знаю! – выкрикнул я. – Я мог бы измениться. Если бы знал, что не убил его, мне бы еще оставалось что терять. Мне было еще так мало лет, у меня все могло быть впереди…
– У тебя и без того было все впереди. И ты всего достиг. Всего, чего хотел, и много больше, – развел руками Стас. – Другого шанса не было. Человек всегда выбирает только ту дорогу, которую хочет выбрать. А пустые сожаления всего лишь реверансы перед собственной трусостью. Ты хотел убить Багринцева – и ты убил его, так или иначе. Ты хотел стать изгнанником – и стал им. Начать все с нуля в чужой стране, зачеркнув прошлое и уничтожив свою душу. Ты сделал себя сам, получил желаемое. Празднуй победу, Дориан Грей!
Я тяжело поднялся с дивана. Гнев и отчаяние душили меня. В голове шумело. Кто-то колотил в дверь, но я не обращал внимания.
Бледный силуэт Стаса дергался передо мной, дробился и дрожал в снежной круговерти метели. Я стал приближаться к нему. Мне вдруг стало ясно – необходимо уничтожить его, убить, растоптать. Все так просто. Я убью его, и с ним навсегда уйдет прошлое. Это он во всем виноват. Потому что умер молодым. Потому что я его не спас. Он завидовал мне, этот вечно юный призрак, и поэтому не находил покоя… Его надо убить. Я ненавижу его…
И тогда я окажусь в другой реальности, в параллельном мире. Там, где я никогда никого не убивал, не предавал, не мучил. Где друзья уважают меня, где Ада меня любит, где я не окружен инфернальным ореолом демонической личности. Это он, смутный призрак, золотой юный мальчик, погубил меня, высосал мою душу. Я ненавижу его, ненавижу! Я убью его – и освобожусь!
Я огляделся вокруг себя и схватил низкий мягкий табурет на бронзовых витых ножках. Сделанный под старину, он был достаточно тяжел. Я вскинул его над головой и пошел на Стаса.
– Что ты делаешь? – улыбался он, отступая. – Ведь ты не убийца, ты только что уверял меня в этом.
– Мне все равно, – прошептал я. – Убийца я или нет. Гений или нет. Сумасшедший или здоровый. Я не хочу больше видеть тебя, слышать твои лживые речи!
– Вацлав, открой! Я знаю, что ты здесь! – бился за дверью голос Ады.
Весь ужас и отчаяние моей жизни бросились мне в лицо и воплотились в смеющемся надо мной образе, зыбко проступающем на фоне снежного вихря.
– Сдохни! Сдохни, тварь! – заорал я и, вытянув вперед руки с табуретом, бросился на черное стекло, откуда задорно ухмылялся мой вероломный братик.
Что-то зазвенело, взорвалось стеклянным треском. Стас разбился, раскололся на множество бриллиантовых искр и сверкающим дождем обрушился в пустоту. В лицо мне ударил ветер, снег, ночной мокрый воздух. На плечи и голову сыпались осколки. Кровь на губах, розовый отсвет. Ботинки заскользили на низком обледенелом подоконнике. Балансируя руками, я успел еще обернуться, увидеть ворвавшуюся в номер Аду.
– Вацлав! Нет! – закричала она, схватившись руками за горло.
Мне было смешно, что она не понимает – я избавился от него, наконец освободился.
В ночном воздухе дрожали огни и светящиеся вывески. Звезды на Кремлевских башнях напротив. Звезды в небе. Стеклянные звезды, уносящие в пустоту образ моего брата – утопленника с вечно юным лицом… Гулко ударили часы на Красной площади. Я вздрогнул, потерял равновесие, взмахнул руками. И нырнул в черную, глянцевито-блестящую бездну. Она приняла меня, обхватила, увлажнила веки и губы – и я поплыл, наконец-то свободный, умиротворенный, соединившийся со своим двойником в одно целое.
Читать бесплатно другие книги:
