Закулисный роман (сборник) Карпович Ольга

Бабло побеждает зло

В театральной гримерке пахло лаком для волос и несвежими, заношенными костюмами.

Людка подрабатывала по вечерам в театре гримершей вот уже полтора месяца. Знакомая сосватала ей эту халтуру на то время, пока основной художник по гриму в декрете. А Людка от лишних денег никогда не отказывалась. Было и особое удовольствие в этой работе: Людка задерживаться-то надолго в театре не собиралась, а потому могла в этом террариуме друзей вести себя вольно, ни к кому не подлизываться, ни перед кем не выслуживаться. Заработает свою копейку да и свалит восвояси.

Она выпустила последнюю струю дыма в форточку, выбросила бычок и собиралась уже захлопнуть окно, но вдруг остановилась и прижалась лбом к стеклу. К служебному входу театра подъехала блестящая, новенькая «БМВ», из нее, запахнув шубу, выступила одна из актрис театра – по мнению худрука, самая талантливая из молодежи – Алина. Обойдя машину, она остановилась у водительской двери, стекло поехало вниз, и стала видна красивой посадки мужская голова. Алина склонилась к окну и о чем-то несколько минут щебетала со спутником, звонко смеясь, не обращая внимания на сыпавшийся снег. «Ишь распрощаться со своим возлюбленным никак не может, – хмыкнула Людка. – Дуреха влюбленная!»

Людка отошла от окна, помахала в воздухе темно-синим фартуком, прогоняя сигаретный дым. А то еще Иветта Карловна, кобыла старая, припрется и начнет верещать: провоняли всю гримерку, у меня от вашего дыма цвет лица портится. Цвет лица у нее, гляди ты. Как будто кто-то там видит цвет ее кобыльей задницы под слоем грима. Ну да хрен с ней.

Повязав фартук, Людка разложила на столике расчески, кисточки, пузырьки. Попутно заглянула в зеркало, послюнив палец, поправила форму хищно подкрашенных бровей, выпятив пухлые губы, сдула упавшую на глаза густую прямую челку. Оставшись довольной увиденным, она отвернулась от зеркала, придвинула к туалетному столу вертящийся стул. Воткнула в розетку старый, дребезжащий фен с обмотанным синей изолентой шнуром. Ну вот, теперь все было готово.

И тут в гримерку влетела Алина – вся собой воплощенная молодость и жизнерадостность. Она пришла в театр совсем недавно, сразу после института, и, как это ни странно, почти все здесь ее полюбили. Алина была этаким местным сладким летним ребенком – юная, свежая, талантливая, с распахнутыми в жизнь голубыми глазами. Мужчины при виде ее приосанивались и тут же бросались опекать наивное дитя. Матерые театральные стервы поначалу поджимали губы, но затем, убедившись, что Алина интриг не плетет и к режиссеру не подкатывает, сочли ее малолетней безобидной дурочкой и приняли под свое побитое жизнью крыло.

Кроме ангельской внешности и почти ребяческого обаяния у Алины имелся еще и муж. Сорокапятилетний бизнесмен, подтянутый мачо с начинавшими седеть висками. Иногда он встречал Алину после вечернего спектакля на уже знакомой Людке «БМВ». Алина выпархивала к нему, не успев запахнуть шубу, и запечатлевала нежный поцелуй на сбрызнутой «Хьюго Боссом», идеально выбритой щеке. Супруг горделиво, по-хозяйски обнимал свою юную и талантливую женушку, заботливо заворачивал ее в меха и перед самым носом возбужденных поклонников увозил в метельную ночь.

Вся жизнь Алины – история добросердечной и преданной Золушки из Твери, покорившей ГИТИС, попавшей в один из известнейших московских театров да еще и встретившей своего красивого и неплохо обеспеченного принца, – была настолько сказочной, идеальной, что ей чересчур-то и не завидовали. Так, бурчали в сторону, что некоторым везет родиться под какой-то особой звездой, что им и делать по жизни особенно ничего не приходится – все немыслимые таланты и блага сами плывут к ним в руки, им же остается только принимать их с обезоруживающе невинной улыбкой.

Людке, в общем, тоже нравилась Алина. Ну а че, девка не спесивая, всегда улыбнется, поболтает без понтов. А то, что все ей в жизни само в руки упало, так это ж порадоваться надо за человека. Тоже, знаешь, если всем, кто помоложе, да посмазливее, да поудачливее завидовать, жизни не хватит.

Но все же почему-то именно сегодня Людка, счесывая гребнем размокшие снежинки с Алининых волос, решила позабавиться, порассказать этой хорошенькой дурехе с фарфоровыми щеками про настоящую жизнь, про которую она, эта девочка, надо думать, и не слыхала никогда. Интересно стало Людке, как перекосится ее принцессная физиономия, если Людка поведает ей разного из своей биографии. А того, что Алина раззвонит потом сплетню по всему театру, Людка не боялась – сказано же, ей с этим местным бабьем детей не крестить, отработает свои полгода да и отчалит, как основная гримерша из декрета вернется.

– Ты ж у нас сегодня Офелия? – спросила она, туго заплетая шелковистые Алинины волосы, чтобы прикрепить сверху блондинистую косу.

– Ага, – кивнула Алина. – Ох, не знаю, как сегодня играть буду. У меня с утра интервью было для одного издания, вставать рано пришлось. Не выспалась.

– Ой, а у меня сегодня, наоборот, хороший день, – довольно усмехаясь, начала Людка. – И отдохнуть даже удалось. Я же, ты знаешь, днем в массажном салоне «Розалинда» ишачу, а уж вечером здесь. Иногда так наломаешься – спину не разогнуть, а мне еще тут крутиться, коллег твоих чесать. Но сегодня нормально. Клиентов было мало, выдохлись они, что ли, все на праздниках, или, может, черт их унес в какое-нибудь другое место, более дешевое. Ну да и хрен-то с ними, пусть они там себе вичек-гепатосик прихватят, в этих салонах грязных какая только шваль не работает: и гепатитные, и гастарбайтерши иссохшие-полусдохшие – словом, вся дрянь со всего бывшего Совьет Юнион летит туда в надежде выгадать длинный рубль. Мне-то что их осуждать: у кого мать парализованная, а лекарств бесплатных надо месяц ждать, у кого муж-скотина к другой ушел и о жене и детях бывших забыл, как о собственной смерти. Время сейчас такое: «никто не забыт, ничто не забыто» давно в прошлом, с глаз долой – из сердца вон, жены бывшие уже непрестижны, как говорится. Институт брака себя изжил, точно тебе говорю, и прямо на корню…

– Ой, Люда, я и не подозревала, какой у вас мрачный взгляд на жизнь, – вздохнула Алина, тряхнув уже пришпиленными к голове, спускавшимися до талии роскошными бледно-золотыми волосами.

Вид у нее теперь был и вовсе ангельский. Людка склонилась над ней, нанося дымчатые тени вокруг глаз, от которых взгляд Алины должен был утратить детскую непосредственность и приобрести глубину и скрытую сердечную боль.

– Не мрачный, а точный! – отрезала Людка. – Тебе-то, конечно, с мужиком повезло, кто спорит. Но такой случай, знаешь, один на тысячу бывает.

– Люда, а я никогда не спрашивала, вы замужем? – проигнорировав тему собственного супружества, поинтересовалась Алина.

– Ну а как же, и я там побывала, – хмыкнула Людка. – Ой, была бы я поумнее, я бы в жизни в эту каторгу не вписалась. Целый год его, козла вонючего, кормила, а он взял и к богатой старухе ушел – морда тянутая-перетянутая, на тачке крутой ездит, стерва, молью побитая, чтоб она, сука, там поносом на нем изошла.

А муж-то мой бывший раньше-то на руках меня носил, а когда встретил ее, владелицу трех палаток плюс подпольный магазин самогона у бабы Зои в области, сразу меня и попер, как будто я не человек, а собака приблудная. Мигом вся любовь у него прошла, завяли помидоры, даром, что я за ту комнату, которую мы снимали, за три месяца вперед уплатила. Он-то прикинулся, ублюдина, что денег у него нет, а у меня были – вот я и заплатила. Развелся он со мной, разошелся, как метеор с астероидом или как там еще.

Короче говоря, осталась я одна со своим клетчатым чемоданчиком. Вон он, родимый, под шифоньером лежит. – Людка для наглядности пнула торчавший из-под шкафа с реквизитом угол клетчатого чемодана. – Я там расчески-помазилки всякие храню. Ну, пусть лежит, как реликвия и прохудившийся памятник моей глупости.

Мы с чемоданом, делать нечего, поплелись на Киевский вокзал, среди ночи в надежде, что сестра из Харькова денег вышлет, и первое время как-то можно будет перекантоваться, угол снять. Тут мне было главное, чтобы на работе не узнали, что я теперь бомжую. Я ж тогда в парикмахерской в солидном отеле работала – повезло, знакомые устроили, когда я только нагрянула в Москву со своим клетчатым чемоданом. А там все серьезно – зеркала, мрамор, сверкает все, аж глазам больно. Администраторша строгая, как училка. Короче, там бы раздумывать не стали, поперли бы с работы как ей же ей.

– Ну и что сестра? – Алина спросила, не открывая глаз, чтобы не мешать Людмиле наносить грим. – Помогла?

– Да как же! – хохотнула Людка. – Послала меня на хрен, как и следовало ожидать, старая разведенка в климаксе. Ничего, все ей аукнется. Нас, сирых и убогих, Боженька не оставляет, и не хмыкай так, и у меня своя правда есть. Я бы с ней обязательно поделилась, если бы она в такую задницу попала, хотя, клянусь вот, терпеть ее всю жизнь не могла, а все же кровь не вода. Для нее, выходит, вода. Отродясь мне всегда завидовала, дура старая, хрен с ней, вспоминать тошно. Забыла я о ней.

– Значит, вы совсем одна в Москве остались? И без денег? – уточнила Алина. – Не представляю, как вам удалось выкарабкаться. Мне только один путь видится, извините…

– Ну да, он самый и есть, – залихватски подтвердила Людка. – На панель! А че мне еще, скажешь, было делать? Нет, ты, конечно, не подумай, до уровня вокзальной шлюхи я никогда не опускалась. Ты глянь на меня: и тело у меня молодое, и волосы роскошные, ниже задницы, да и мордашка смазливая, и морщин-то почти нет. Это у нас вся порода бабская такая – долго не стареем мы. Кровь у нас сильная, да и здоровые мы, маманька вон моя одна со всем хозяйством справляется в шестьдесят лет, всю родню разогнала, всех из хаты поперла и живет припеваючи.

Короче говоря, подцепила я шныря одного пьяненького тогда на вокзале, поехали к нему, а там у него, мама дорогая, даже спать негде и вонь такая – это он, наверное, ссал по углам, когда в белой горячке был, углы с унитазом, сука, путал. Полез он на меня за ночлег. Я, правда, не дала ему, сказала, будет домогаться, уйду на хрен, но не раньше утра, а так будет у тебя, у псины, баба в доме, сыт будешь и вымыт, если рубль будешь приносить, не на водку все спускать… Заботиться, говорю, о тебе по-соседски буду, падла, если лезть не будешь. На том и порешили.

Отмыла его, грязь его вековую развезла, распетрушила все в его вонючем лежбище, нагладила… Глядь, дочка его жирнозадая приехала, руки в боки уперла: выметайся, говорит, из квартиры, ты, говорит, лимита охреневшая, на имущество моего отца-алкоголика, дурака неприкаянного, претендуешь.

И хотела мне в репу сунуть, тварь неповоротливая. Ха, куда ей… Я-то уже горьким опытом отлично была научена: ей граблю заломила и за космы как следует оттаскала, да и спустила с лестницы, пока шнырек-то мой, папашка ее долбаный, не вернулся с работы.

Потом села, закурила, руки трясутся, думаю: че делать-то мне теперича? Денег особо у меня нет. Прописки нет тем более. Сейчас эта жирная овца стопудово вернется с нарядом, и придется мне пару дней в лучшем случае в камере отдохнуть, а потом на родину к мамаше депортируют, будь оно все неладно. Прежде трахнут, конечно, всем отделением, ну это не суть.

– Ох, Люда, какие вы страшные вещи говорите, – качнула головой Алина.

Но все же эффект, произведенный ее историей на актрису, не показался Людке достаточным. Слишком уж по-прежнему безмятежно взирала на нее эта голубоглазая святоша. И Людка продолжила:

– Дальше, ты уже знаешь мои расклады, опять чемоданчик подхватила, все нужное-ненужное туда запихнула и снова среди ночи – да что за невезуха-то у меня, вечно в темень непроглядную выгоняют прогуляться, так сказать, по свежему воздуху – поперла я по одному адресу.

Интим-салон массажный там был. Пятьсот рублей полчаса интим-массажа без секса. За час вместе с медицинским – тыщу, ну, ты понимаешь, дорогая, что это все на словах только. Какой там медицинский, где медицина, а где мы, смеешься, что ли? А хозяин себе половину отбирал тем не менее от нашего заработка. Именно отбирал, дорогая моя, именно! Потому как не в барском доме мы там пыль гоняли!

– И как? – брезгливо скривила губы Алина. – Не противно было?

– Ну а ты как думаешь? Какого только там вонючего сброда не было, а салон наш, на самом деле точку обычную, менты крышевали. Это отдельная вообще песня, точка-то рядом с Лумумбарием была, так что можешь себе представить, что там у нас были за постояльцы. Африканцы, страшные, мля, как смерть, только белками в красных прожилках туда-сюда вращают. Приборы мужские у всех – это вообще пипец, что аж взяться страшно. И гашишем прет. Ну, барыги они, ясное дело. На чай ни хрена не оставляли. А вот арабы милые в основном попадались и мытые уже приходили, с каждого в карман чаевых можно было положить рублей триста.

Слава богу, чай у нас Васька, хозяин наш, не отбирал и трахаться тоже особенно ни с кем не заставлял, даже препятствовал, если честно. Говорил, наивная душа, у нас массажный салон, а не шалашкин домик. Ну, девки-то все равно свои десять-пятнадцать штук за смену заколачивали. А фиг ли толку – много ли скопишь на триста рублей в час чаевых плюс пятьсот от каждого часа? Но, кстати, довольные были большинство, опять же мама и дети у кого, ну, ты понимаешь.

Только вот грязь там жуткая была, антисанитария, и от этих мужиков у меня скоро начало в глазах троиться. Приедешь с основной работы как волк голодная, уставшая, а тут вставай на вахту на два дня, я же жила на хате два через два, иначе Васька нам не позволял туда-сюда шататься. Два дня на посту массажного фронта – и точка. Хочешь – вообще неделями живи, твое дело. Работницы у нас постоянно менялись, мало кто это выдерживал – китайцы, арабы, негры, монголы даже были. Это, надо сказать, совсем отдельная гадость.

Да, и налеты мы переживали, на нас в свое время даги глаз положили, но, пока Васька всем заправлял, менты как по щелчку приезжали, и все опять у нас ровно шло какое-то время. А потом? Потом пропал наш Васенька, кормилец.

– Как это – пропал? – подняла глаза Алина.

– А совсем пропал на хер. И в этот же день к нам пожаловали менты, крыша наша, Васька им, сучий потрох, оказывается, мзду за два месяца задолжал.

Короче говоря, раздели нас, как поросят, только паспорта оставили, а так за долг Васькин мы и серьги из ушей поснимали, и колечки, хотя чего там, тьфу одно, а не золотишко. Одно название. Ну, после этого я уже больше во всякие левые места не совалась, отправилась прямиком в самый дорогой массажный салон Москвы, и вот же тебе, взяли меня, ты прикинь. Уже два года там работаю.

– Как? Вы и до сих пор там? – изумилась Алина.

– Ну а как же, – лихо дернула плечами Людка. – Приходится крутиться. Днем – там, вечером – тут. А че, на хлеб с маслом хватает. Домик в Черновцах уже купила и ремонт доделываю, двери, между прочим, из самой Италии два месяца везли. Пусть его! Хоть поживу как человек наконец-то. Двери эти мне полмесяца лежания под клиентами встали, а что, думаешь, я все еще дура была наивная, да, провинциалка-лимитчица? Нет уж, спасибо, жизнь научила. Да и на хрена-то руки ломать, прилег, потерпел пять-десять минут, и лаве в кармане. В общем, по полной я начала работать, без ломаний. Здесь интимом почти открыто можно было заниматься, хотя, конечно, официально мы и бумагу подписывали, что, мол, кто будет замечен в проституции, того сразу вон с забубенным штрафом, только я тебе скажу – филькина грамота это все. Для отвода глаз и для тех же мусоров, только тут сам хозяин-то с Рублевки, тут уже цепочки-то не посрываешь, крыша серьезная. А если и пользуется нами, приводит дружков, лощеных таких, видно, что ухаживают за собой, так тоже не обижают они, и, заметь, все с презиком, просто так не суют, боятся…

У нас и свои уборщицы есть, чистота как в сказке. Коллектив, правда, стервозный, пару раз мне девки тоже хотели темную устроить, ну а я заточку вытащила – это меня мой постоянник подогрел, хорошая заточка, в зоне срукодельничали, – тупое бабье от меня и отстало. Так что работаю себе спокойно. Иногда за смену пятьсот евро кладу на карман. А мужики, ну, че тебе сказать, ни у кого поперек еще не видела. Все одно и то же. Зря я, кобыла, раньше не поняла, как деньги делаются, уже тридцать четыре скоро, возраст полез на морду-то, никуда не денешься, хоть и кровь у меня здоровая. И родить уже не получится, издержки профессии, так одна докторша схохмила.

А на старых-то меньше гораздо спрос, сама понимаешь. Ну, я аппетиты-то снижаю свои, у меня сейчас цель – дом достроить и свой бизнес в Черновцах открыть, так что я везде в три смены пашу. Не думай, что жизнь-то сахарная у меня. Бабло, кстати говоря, побеждает зло, и лучше с мужиков бабки драть, чем их с утра до вечера обихаживать бесплатно. Лучше пьяного козла вечер потерпеть, ну, так ты все равно в обиде не останешься, заплатит гад, куда денется. А свой-то и не заплатит, да еще, если пьяный и что не по нраву, может и люлей вломить так, что мало не покажется. Это мы тоже проходили.

У нас, правда, одну на работе тоже пьяный клиент сильно разукрасил, еще и дружков позвал, мы и охрану вызвали, а все равно еще минут десять остановить его никак не могли. Валяется девка сейчас в больнице, перелом челюсти, там не рожа, а кровавое месиво какое-то – все уж поди, отработала она свое, а жаль, хорошая была, свойская; у нее дома мать больная и семеро по лавкам, ради них горбатилась, и образование у нее есть – фельдшер она, животных очень любит, да вот пришлось не своим делом заняться… Не повезло бедолаге, не под настроение попала выродку крутому.

– А что же она в милицию не пошла? – спросила Алина, все внимательнее приглядываясь к гримерше.

– Да какая там милиция, о чем ты, она же без регистрации тут работала, спасибо – оплатили ей лечение, а то выкинули бы на улицу, в мороз, на помойку, там бы и сдохла. Говорю же, хороший у нас хозяин, солидный, с Рублевки, в беде не оставит.

Людка замолчала, наводя последний лоск на уже практически готовую к выходу Офелию. Вся ее невеселая повесть была досказана, но произведенный эффект совсем не удовлетворил рассказчицу. Алина и не думала ужасаться и охать. Правда, безмятежное выражение и в самом деле сошло с ее идеального лица, однако место оно уступило не безбрежному ужасу, а, скорее, вдумчивой сосредоточенности.

– Послушайте, Люда, – деловито сказал Алина, цепко ухватив гримершу за запястье. – Зачем вам все это – ну, риск, толпы непонятных мужиков, которых вам приходится обслуживать…

– Как зачем? – вскинула брови Людка. – Я же объясняю тебе – домик, на старость…

– Нет, подождите, – решительно подступила к ней Алина. – А хотите… Хотите получать столько же – но за одного, постоянного клиента?

– Это как это? – опешила Людмила.

Алина обернулась на дверь и, убедившись лишний раз, что, кроме них, в гримерке никого больше нет, неторопливо заговорила:

– Вы Геннадия знаете? Ну, мужа моего? Да, конечно, знаете. Собственно, вот я его и имею в виду. Смотрите, сколько вы там получаете у себя в салоне? Я вам заплачу больше, ну, скажем, на десять процентов.

– Как это? За что? – непонимающе помотала головой Людмила.

– Ну вот за это… За то, чтоб вы с ним спали, с Геннадием, делали все, что он захочет в постели. Ублажали по всем статьям. Только с одним условием – чтобы у него на меня уже ни сил, ни желания не было. Заметьте, он ведь не какой-нибудь урод, даже симпатичный. И никаких извращенных наклонностей у него нет, это я вам гарантирую. Как и то, что он абсолютно здоров, конечно. Если вы согласитесь, я устрою ваше знакомство, а там, я думаю, вы сами не растеряетесь. Платить буду вам лично в руки, ну, скажем, второго числа каждого месяца. Устраивает вас такое предложение?

Людка, хлопая наращенными ресницами, недоумевающе смотрела на сделавшуюся вдруг такой целеустремленной и практичной Офелию.

– А тебе… тебе-то это зачем? – недоверчиво переспросила она.

– Людмила, ну, не мне вам объяснять, что с богатыми мужчинами не всегда связывают свою жизнь по зову сердца, – посмеиваясь, объяснила Алина. – Геннадий вполне устраивает меня как муж, защита, каменная стена и – увесистый кошелек. Пока – устраивает. Да и он в меня, между нами говоря, не особенно влюблен.

– Как это? А чего ж он на тебе женился тогда? – вытаращила глаза Людка. – Мужик-то богатый, видный…

– А честолюбив очень, – весело ответила Алина, – ему перед партнерами по бизнесу выгодно женой – восходящей звездой – хвастаться. Опять же, в интервью я всегда упоминаю, что муж у меня хозяин группы компаний «Стар-инвест». Пиар ему делаю. Так что у нас с ним взаимовыгодное содружество. Но вот в постели, увы, у меня другие вкусы. И все эти его телодвижения мне… ну, скажем… утомительны. Если честно, я вообще предпочитаю женщин. Так что, если вас заинтересует мое предложение, вы можете получить еще и небольшой бонус, так сказать, для души.

Людмила считала себя повидавшей виды женщиной, давно потерявшей способность удивляться. Однако то, какой стороной обернулся их разговор с Алиной, стало для нее полнейшей, изумившей ее неожиданностью. Само по себе предложение было, конечно, заманчивым. Но то, что оно исходило от всеобщей любимицы, талантливой наивной девочки с чистыми глазами, только что хладнокровно торговавшей Людке собственного мужа, повергло честную гримершу в шок. Она все еще мялась на месте, не решаясь что-либо ответить.

Дверь гримерной хлопнула, ввалилась Иветта Карловна, которой предстояла в сегодняшней постановке роль Гертруды.

– Фу, надымили опять! – заголосила она. – Людмила, я опоздала, сотворите из меня что-нибудь удобоваримое. Да побыстрее!

– Вы обдумайте мое предложение, идет? – кротко улыбнулась Алина, поднимаясь из-за туалетного столика. – Жду вашего ответа.

Прошуршав юбкой из тяжелой золотистой тафты и отбросив на спину фальшивые солнечно-сияющие локоны, она упорхнула за дверь. Из динамика завтруппой объявил о готовности номер один. И Людка метнулась напяливать парик Гертруды на лысеющую голову Иветты Карловны.

Лялечка и Лилечка

Однажды одна довольно-таки известная актриса, условно назовем ее Лялечкой, была сражена наповал совершенно новой картиной мира, неожиданно ей открывшейся. Мира, о котором она, работник театрально-киношных галер, и не подозревала ранее. То есть Ляля, конечно, слышала о подобных вещах, но уж никак не могла примерить их на себя. Не ее это была роль, и все тут.

А дело было так. Ляля только что вернулась в Москву из разрушительной для ее сердца киноэкспедиции: она была влюблена, ее же совсем не любили, к тому же в наличии у Лялечки имелся еще и законный муж, о котором она забыла, как будто его вовсе никогда не существовало на свете. Тем не менее вспомнить о нем пришлось: он встречал ее в аэропорту Домодедово в зале прилета с букетом увядших гвоздик. Ляля, оценив ситуацию, в частности, то обстоятельство, что сразу и не признала ожидающего ее супруга в лицо, тут же приняла самое простое решение – расстаться с этим самым не узнанным с первого взгляда мужем. Он так ничего и не понял, когда Лялечка туманно излагала ему свои взгляды относительно бесперспективности их дальнейших отношений. Он понял лишь, что более не любим ею, уставшей от жизненной суеты прекрасной дамой и благородной труженицей киноиндустрии.

Со слезами на глазах Ляля уверяла, что ей совсем не хочется отравить ему жизнь на долгие годы своей жалостью, ведь это единственное, что она может ему предложить за неимением любви.

– И посему, – заключила Лялечка усталым голосом, – я с тобой развожусь, и будь любезен собрать свои вещи. Я отдохнуть хочу. Перелет был ужасным! Я чуть не разбилась и не погибла на земле иудейской!

Муж, привыкший повиноваться капризам Лялечки, ничего не ответил, безмолвно собрал свой скарб и покинул некогда такой гостеприимный для него дом жрицы искусств.

Лялечка не ограничилась тем, что выгнала супруга, ей стало как будто бы тесно в Москве. Поехав в первую попавшуюся турфирму, она попросила отправить ее куда угодно, главное, подальше, подальше отсюда. Время близилось к Новому году, и Ляле предложили путешествие в Финляндию, поманив описаниями сверкающего на солнце колючего снега, строгой тишины векового леса – в общем, расписав обычную новогоднюю сказку. Ляля, существо необычайно легкомысленное и доверчивое, согласилась.

Едва прибыв в Хельсинки, теплолюбивая актриса начала дрожать от холода. Здесь было почему-то куда морознее, чем в Москве, и тонкая итальянская дубленка ничуть не согревала Лялечкино тело. Дважды Ляля выезжала из отеля на трясущемся автобусе посмотреть на местные замороженные достопримечательности и каждый раз возвращалась в свой номер с мечтой о горячей ванне и шерстяных носках. Окончательно убедившись, что приехала сюда зря, Ляля решила не покидать больше теплого убежища – гостиницы. И именно здесь, в отеле, среди других русских туристов, встретила Его. С этого промозглого зимнего вечера, с того, что по дурацкой случайности русский канал в Финляндии как раз показывал сериал, в котором Лялечка так красиво прощалась с любимым на фоне закатного синайского солнца, и началось ее стремительное падение в новую, семейно-кочевую жизнь.

Новоприобретенного знакомого звали Валера, он был одним из хоккеистов, команда которых остановилась в отеле и пугала за завтраком похмельных туристов жизнерадостным балагурством. Лялечке очень понравилось его лицо, такое открытое, простое, со взглядом озорного ребенка, выдумщика и непоседы. От всей его стройной, подтянутой фигуры веяло первобытной силой и ловкостью. В его движениях, одновременно и мягких и уверенно-резких, сквозило что-то звериное. Словом, он не был похож ни на выгнанного мужа, интеллигента в третьем поколении, ни на знойного брутального красавца, постановщика трюков, с ликом персидского принца, так умело разбивавшего девичьи сердца в киноэкспедициях.

Валера моментально засек скучающую Лялечку и не преминул обратить на себя внимание, тут же удобно устроившись за ее обеденным столом.

– Я видел вас сегодня по телику! – сообщил он. – Классное кино! Вы там супер!

Он много говорил, сыпал бородатыми шутками, что-то изображал и, видимо, очень хотел понравиться. В ту же ночь Лялечка оказалась в его номере безо всяких на то причин, кроме как попытки развеять скуку. По прошествии ночи она твердо планировала закруглить знакомство с болтливым и, как ей показалось, глуповатым кавалером. Но, оказавшись в его доброжелательной постели, Лялечка моментально согрелась, повеселела, принцы Персии больше не мерещились ей на каждом углу. Трагическая любовь была забыта, и Лялечка с непосредственной детской радостью встретила новый зимний рассвет в Финляндии. Все оказалось не так уж плохо.

В Москву они вернулись вместе. В аэропорту на влюбленную парочку сразу же накинулась какая-то невысокая пышная женщина в очень дорогих мехах. Она буквально впечаталась в Валеру, набросившись на него с бурными объятиями.

– Познакомься, Лиля, вот моя невеста, – прохрипел он, полузадушенный пухлыми руками дамы.

После этой его фразы и на долю Ляли выпало несколько звонких поцелуев. Прямо из аэропорта они поехали к Лиле в ее дом на Рублевке. Лялечка попыталась было вежливо увильнуть от этого визита, но Лиля скорбно поджала губы, а Валера шепнул своей невесте:

– Смертельная обида!

Пришлось ехать. Дорогой Валера рассказал Ляле, что Лиля его директор, что она отыскала его, четырнадцатилетнего, в каком-то захолустном провинциальном спортклубе, перевезла в Москву, вырастила, воспитала, взлелеяла, ну и, конечно, вложила в него большие деньги. Что он ей обязан всем, она для него как мать и даже больше…

В честь приезда любимого воспитанника Лиля закатила роскошный обед, в продолжение которого нежно поглядывала на Лялечку и Валеру и томно смахивала слезу. А уже поздно вечером, когда Валера пошел вызывать по телефону такси, она заарканила Лялечку в коридоре и, жарко дыша шампанским в лицо, прошептала:

– Мы ведь будем с вами друзьями, не правда ли? Добрыми друзьями!

Лялечка растерянно кивнула в ответ.

Неожиданно оказалось, что Лиля – бессменный атрибут жизни с Валерой. Она начинала названивать с раннего утра, допрашивая, где они были вчера и почему не ответили на ее звонок в одиннадцать вечера. Без предупреждения врывалась в квартиру к Валере и топала прямо в спальню. Заманивала на показы в «Пассаж», чуть не насильно тащила в спортивный зал в «Редиссон» и там плюхалась в бассейн так, что вода выплескивалась за бортик. Так же безапелляционно она пыталась навязывать утонченной Лялечке свою манеру одеваться.

– Ну что ты, деточка, черный в этом сезоне не актуален, – провозглашала Лиля, натягивая на свою мясистую икру розовый сапог от Cassadei.

Через два месяца Валера сделал Ляле предложение, использовав для этого действа весь арсенал, предлагаемый свадебными агентствами. Он ввалился к Ляле в квартиру в сопровождении наяривавших на скрипках лабухов. Из-за его спины вздымались связки розовых воздушных шаров. Опустившись на одно колено, Валера вывалил перед смущенной Лялечкой охапку орхидей, от запаха которых у нее немедленно разболелась голова. Далее ей было всучено кольцо и прозвучало предложение руки и сердца.

Сконфуженная Ляля сказала «да», скорее для того, чтобы этот ералаш побыстрее закончился. Впрочем, у нее имелись и другие мотивы согласиться. Валера был веселым, незлобным и очень простым, и ей казалось, что большего теперь ей и не нужно. К тому же лишних замужеств не бывает. Вот старые девы бывают – старые, одинокие, никому не нужные перечницы, – это Ляля твердо усвоила еще со школьной скамьи, сразу после которой скоропалительно вышла замуж в первый раз. А вот лишних мужей в природе не существует. Ляля сделала вид, что покорена, ошарашена, сведена с ума предложением недалекого Валеры, и бросилась тому на шею, не забыв при этом отметить чистоту брильянта на кольце.

В день их свадьбы Лиля ворвалась к Лялечке в комнату, как мощное цунами, отмела в сторону трудившегося над Лялечкиной прической стилиста и заявила, что причешет ее сама. Лиля подошла сзади, погрузила пальцы в пышные Лялечкины волосы, и Ляля увидела ее лицо, отраженное в зеркале. Румяные Лилины щеки дрожали, она завела глаза к потолку и произнесла нараспев:

– Что с вами? – поинтересовалась Лялечка.

– Ах, ничего, ничего, – прошептала она. – Ничего, милая моя. Будьте счастливы.

Лялечка обомлела. Только теперь ей пришло в голову, что Лилины чувства к ней что-то слишком уж сильны для обыкновенного дружеского расположения. Однако Валера, когда Ляля сообщила ему о своих догадках, лишь рассмеялся:

– Ты у меня, конечно, красавица, никто не устоит. Но на Лильку ты зря грешишь, она просто очень ко мне привязана. – На этих словах он приосанился.

Лялечка не стала разубеждать его. К чему? И потом – через неделю новоиспеченные супруги должны были лететь в Париж, Валере предстояло участвовать в матче со сборной Франции; Лялечка решила, что за время разлуки Лилины чувства немного поостынут.

Париж поразил Лялечку, так плотно окутал своими таинственными сетями, что ей ничего не оставалось, как навсегда влюбиться в него. Сиреневые весенние сумерки, запах фиалок и бензина, бульвары, затянутые легкой дымкой… Ляля мало разговаривала с Валерой, выяснилось к тому же, что и говорить им особенно было не о чем. Все чаще ни с того ни с сего вспоминался Лялечке оставленный интеллигент, которого она так легкомысленно попросила удалиться в час душевного смятения. Общение же с новым мужем сводилось к бытовым фразам, шуткам, анекдотам. Стоило Лялечке задать ему мало-мальски серьезный вопрос, поинтересоваться его мнением относительно чего бы то ни было, как он морщился и просил:

– Не грузи меня, а? Поговори об этом с Лилькой, она это любит.

Вскоре Лялечка поняла, что у них нет будущего, что восхитительные ночи всегда перерастают в безрадостные утра. Но объявить об этом Валере значило бы неожиданно ударить безмятежного, увлеченного игрой ребенка.

Летом они побывали в Греции. Горы, упирающиеся в небо. Облака, уплывающие вдаль. Солнце, спешащее вслед за кораблем. Безбрежная гладь мудрого моря и дельфины, резвящиеся неподалеку в белой морской пене. Волосы, растрепавшиеся от ласкового дуновения ветра. Радужный каскад брызг, летящих к заходящему солнцу. Окутанные вечерним туманом силуэты старинных зданий на набережной. Ветер становится сильнее, небосвод темнеет, диск солнца сползает за горизонт, море засыпает в своем непоколебимом спокойствии… Скукота, одним словом, смертная. Лялечке больше всего на свете захотелось оказаться подальше от этого живописного рая для влюбленных, и желательно на сцене театра, да еще лучше бы в главной роли у модного режиссера Гвоздикова.

Именно тогда Лялечке позвонили с предложением принять участие в антрепризе и объездить с ней всю страну. Лялечка мигом сделала боевую стойку и, заинтересовавшись, хотела уже лететь в Москву, но Валера неожиданно воспротивился.

– Не уезжай! – упрашивал он ее в ночь перед запланированным отъездом. – Пожалуйста, останься со мной! Я не смогу без тебя, не справлюсь…

Он цеплялся за Лялечку своими сильными, мускулистыми руками, тыкался лицом ей в плечо.

– Шшш-ш, – успокаивала его Ляля, – тише, тише, все хорошо. Я никуда от тебя не уеду, шшш…

И Лялечке пришлось отказаться от участия в антрепризе, и в Москву они вернулись вместе через месяц. Потянулась их общая обычная жизнь: ежедневные Валерины тренировки, воскресные обеды у Лили и выматывающие ночные телефонные беседы с ней же.

Вечные упреки:

– Зачем вы так надолго уезжаете от меня?

– Но я ведь езжу с Валерой…

– Ах, он вполне обошелся бы и без вас. А мне… – глубокий вздох, – мне вы так необходимы…

Она брала Лялечку за руку, водила пальцами по ладони, пытаясь неумело предсказывать судьбу по линиям, закатывала рукав блузки, якобы желая полюбоваться еще раз на Лялечкину татуировку. Ляля покорно терпела, внушая себе, что все свое окружение выбрала сама, следовательно, ей не на кого раздражаться, если только на саму себя. Вскоре Лялечке удалось сбежать на съемки клипа в Индию.

Ее поразила ошеломляющая бедность и тут же, рядом, контрастно высящиеся трехэтажные особняки. Нищие в каких-то отвратительных язвах, спавщие прямо на мостовой, а в стороне – самый дорогой отель побережья. Далекая линия горизонта и бледно-зеленый океан.

Домой Лялечке захотелось нестерпимо, до боли, в свою холостяцкую квартиру – и чтобы больше никаких клюшек, шайб, тренировок, а с ними и Лилечки в розовых сапогах на поросячьих икрах!

Неизвестно, к чему привели бы Лялечку эти бесконечные скитания, неумелые попытки сбежать от самой себя, забыть принца Персии, который остался далеко, там, где расстилается оранжевым маревом Синайская пустыня, но… Вмешалась неутомимая, верная Лиля. Устав, видимо, уговаривать порядком раздраженную от такой жизни актрису почаще оставаться с ней в Москве, она изыскала возможность отправить Валеру на несколько лет в Канаду по долгосрочному контракту. Ляле же как раз в этот момент предложили главную роль в одном очень громком проекте у режиссера Гвоздикова. Эта роль могла вмиг превратить ее из малоизвестной актрисы в звезду большой сцены, отказаться значило упустить шанс, возможно, единственный.

Разговор с Валерой дался Лялечке тяжело. Они сидели в спальне на разных сторонах кровати и говорили, не поднимая глаз:

– Но я должен ехать, – твердил он, – это такая возможность…

– Но я должна остаться, – вторила Ляля.

В конце концов решено было, что Лялечка сыграет свою роль, а позже, возможно, после премьеры, прилетит к нему в Канаду. Втайне Лялечка надеялась, что Валера, как всякий ребенок, забывает о людях так же быстро, как и привязывается к ним. Забегая вперед, Ляля оказалась права, и через полгода после его отъезда они мирно развелись, выслав друг другу необходимые документы по почте.

Отделаться от Лили оказалось куда сложнее. В первый же вечер после отъезда Валеры она явилась к Лялечке в вечернем наряде, точно скопированном с обложки последнего номера Vogue. Для начала, как обычно, шумно вздыхала и нараспев читала стихи, потом же, подбодрив себя половиной бутылки принесенного с собой «Кристалла» (с тех пор Лялечка возненавидела сей божественный напиток лютой ненавистью), начала гладить Лялечку по руке, заглядывать в глаза и туманно намекать на гнетущую ее роковую тайну, которую она решила сегодня открыть.

– Послушайте, Лиля, – устало произнесла Ляля, – вы уверены, что хотите сказать мне это? Понимаете, бывают такие ситуации, когда лучше не договорить чего-то. Потому что потом не исправишь, не забудешь, вы понимаете?

Ляля постаралась вложить в свой голос всю силу убеждения и актерского дарования.

Лиля как ошпаренная отдернула руку и посмотрела на Лялечку глазами подстреленной лани:

– Значит, надежды нет? – выговорила она.

Лялечка, пытаясь скрыть обуявший ее ужас, покачала головой. Лиля грузно поднялась со стула и поспешно удалилась, прижимая к глазам надушенный носовой платочек.

Увиделись они снова только спустя год на вручении главной театральной премии сезона, где Лялечка получила все-таки вожделенную статуэтку за роль в той самой пьесе Гвоздикова, которая действительно сделала ее звездой первой величины. Лиля прибыла на мероприятие под ручку с одной великосветской тусовщицей и режиссершей, известной своими жеманными ужимками и своеобразной манерой речи. Ляля со сцены видела сидящих их рядом в зале: Лиля трогательно приникла головой в золотистых кудряшках к плечу своей спутницы и что-то жарко шептала ей. Поймав Лилин взгляд, Ляля оскароносно улыбнулась и поприветствовала их обеих. В перерыве между награждениями Лиля подплыла к ней, протянула пухлую лапищу с пунцовым маникюром и торжественно произнесла:

– Забудем прошлое, дорогая моя. Я всегда буду любить вас. Останемся друзьями.

– Конечно, Лиля, конечно, – поспешно заверила Лялечка.

Лиля, раскинув руки, набросилась на Лялю и прижала к своему пышному бюсту, лишив на секунду возможности дышать.

– Милая моя, милая, – горячо прошептала она ей в ухо.

На Лялечкино счастье, своей вихляющей походкой к ним подошла Лилина новая пассия. Женщины удалились, взявшись за руки. А Ляле показалось вдруг крайне нереальным, что подобная буффонада могла стать частью ее жизни на долгие годы.

Лялечка, в свою очередь, вытащила из толпы, скопившейся возле сцены, когда-то так безжалостно выгнанного ею мужа, интеллигента в третьем поколении, и в полном победительном великолепии, пребывая в отличнейшем расположении тела и духа, отбыла с ним на банкет.

«Тщеславие – мой самый любимый из грехов»

Майя хотела стать актрисой с самого детства. Началось все с утренника в детском саду, где ей, вручив пронафталиненный лисий хвост и меховые уши, доверили роль главной злодейки в новогодней сказке. Уже тогда, после представления, оттирая в туалете нарисованные на щеках усы, Майя решила, что этим и будет заниматься, когда вырастет: переодеваться в кого-то другого, раскрашивать лицо, выходить к зрителям и разыгрывать перед ними сказку.

В школе над ней посмеивались. Длинная, тощая, очкастая Майя успехом у мальчиков не пользовалась. Но пока о ее мечте никто не знал, еще можно было жить. Совсем невмоготу стало в тот день, когда их классная руководительница, по прозвищу Амеба, выдумала новое развлечение.

– Дорогие ребята, – объявила она, вытягивая вперед иссохшую шею с двумя набрякшими жилами, – сейчас мы с вами будем писать письма в будущее. Я раздам вам маленькие листочки, а вы напишите, кем видите себя через десять лет. Я вам обещаю, что буду хранить эти листочки у себя в кабинете, а когда пройдет десять лет, мы все соберемся и прочтем, сбылись ли ваши ожидания.

Затея показалась ребятам забавной. Всерьез к ней мало кто отнесся, в основном писали: «Я – олигарх» или «Я – президент Америки». Но Майя почему-то написала честно: «Хочу быть известной драматической актрисой». Не могла же она предугадать, что Валерка Лебедев, подкравшись, выхватит ее листочек и заорет на весь класс:

– Пацаны, глядите! Патрушева-то хочет стать актрисой! Мерилин Монро наша!

Класс грохнул. Посыпались насмешки:

– Майка, а моделью не хочешь? А? Красота ты наша неописуемая!

– Да ты в объектив-то не влезешь, дылда, как тебя снимать?

Амеба скрипела:

– Ребята, ребята, это нехорошо. Нельзя смеяться над чужими мечтами, даже если они вам кажутся самонадеянными.

Майя сидела, согнувшись над партой, изо всех сил стараясь делать вид, что не слышит насмешек, что все это происходит не с ней. «А я все равно буду актрисой, – твердила она себе, до боли кусая губы. – Буду, буду, буду – и все!»

К семнадцати годам Майя неожиданно сделалась красавицей. Оказалось, что если перестать сутулиться, стесняясь своего роста, очки заменить на линзы, а длинные, пшеничного цвета волосы выпустить из косы, то из унылого подростка превращаешься в юную, стройную и воздушную нимфу. Тут и остальные заметили, что глаза у Майи огромные, травянисто-зеленые, брови вразлет, верхняя губа капризно вырезана сердечком, а легкие, чуть вьющиеся пшеничные волосы достают до поясницы.

Одноклассники уже не потешались над ней. И недавний враг Лебедев теперь все норовил подобраться поближе, сесть за Майкину парту и как бы невзначай тереться коленкой о коленку. Но Майе все это было неинтересно – она уже ходила в районную театральную студию. Там и проходила ее настоящая жизнь.

* * *

В театральной студии с ними занимался молодой преподаватель, Костя Панкратов, только что закончивший воронежское театральное училище. Амбициозному выпускнику не повезло: в этом сезоне ни в один столичный театр его не взяли. Пришлось браться за молодняк, учить их тем нехитрым приемам, что самому удалось вынести из воронежской альма-матер.

Учеников, большую часть которых составляли девушки, мечтавшие стать кинозвездами, он учил правильно говорить. Не картавить, избавляться от говора. Красиво ходить, не вжимая испуганно голову в плечи при каждом его окрике. Они заучивали басни, разыгрывали их по ролям.

Иногда Костя ставил им сценический бой, фехтование, преподавал навык двигаться в сценическом пространстве.

Майе занятия ужасно нравились, она с нетерпением ждала, когда же препод начнет ставить с ними серьезную, «взрослую» пьесу.

Майя не сомневалась, что именно ей достанется главная роль. Костя давно выделял ее из всей группы, хвалил ее этюды, говорил, что у Майи от природы поставленный и звучный голос. Кроме того, она была самая красивая из девчонок, и даже увлеченные собой ее одногруппники, парни, тоже мечтающие о вселенской славе, хотели исполнять простенькие сценки именно с ней. Майя окончательно убедилась, что рождена для сцены и что ее будущее уже сложилось – там будет море главных ролей, цветов и поклонников.

Выпускные экзамены Майя сдала кое-как. Какое дело было ей теперь до школы, когда вся жизнь была там, в студии. Именно там все было настоящее, хоть и фальшивое, и чувства самые искренние, хоть и сыгранные, и люди самые красивые, хоть и загримированные.

Майя избавилась от школы, как от надоевшей поденщины, просто списала ее со счетов – вместе с уроками, отметками, учителями, одноклассниками и приставалой Лебедевым. Все мысли ее теперь были только о поступлении в театральный вуз. Но его – то есть поступления – не случилось. Потому что в студию на репетицию явился знаменитый театральный режиссер Войцеховский.

Майя хорошо запомнила тот день. Они репетировали «Утиную охоту», ей предстояла главная роль Галины, как она и предполагала. Майя специально скрутила волосы на затылке и нацепила давно уже пылившиеся без дела очки, пытаясь казаться старше своих семнадцати лет. Костя Панкратов явился на репетицию весь взмыленный, возбужденный.

– Слушайте сюда, зайцы, – объявил он, собрав всех своих подопечных за кулисами. – Сегодня на занятие придет сам Войцеховский, знаменитый режиссер, между прочим. Смотрите мне, чтоб все играли на пределе человеческих возможностей. Чтоб душу мне выложили на сцене, ферштейн? Кто будет халтурить, лично придушу вот этими самыми руками.

И все засмеялись, потому что представить себе, как добродушный и ленивый Костя Панкратов кого-то душит, было немыслимо.

Майе, впрочем, не нужно было особых причин, чтобы выкладываться на сцене полностью. Даже если бы никого не было в зале, она бы все равно работала на износ. Когда она кричала глубоким, срывающимся голосом мальчишке, играющему Зилова: «Забыл! Ты все забыл!» – ей и саму себя становилось жалко до слез. Она словно и в самом деле становилась замученной женщиной с неудавшейся личной жизнью, до боли влюбленной в своего непутевого, безалаберного изменщика-мужа. Она краем глаза увидела, что в зале, рядом с Панкратовым, сидит какой-то пожилой дядька в темном пиджаке, надетом поверх тонкого свитера, седой и какой-то всклокоченный, и тут же забыла о нем.

После репетиции Панкратов попросил ее спуститься в зал. Майя сбежала со сцены, на ходу сдергивая с носа надоевшие очки и тряся головой, распуская волосы. Навстречу ей с кресла поднялся Войцеховский.

– Дорогая моя, – обратился он к Майе, пыхтя сигаретой, – вы меня, честно говоря, потрясли. У вас большой талант, и растрачивать его на любительскую студию…

– Петр Сергеич, вы не правы. У нас очень серьезная программа… – начал Панкратов.

Но Войцеховский лишь отмахнулся.

– Помолчите, не о вас речь. Вы на своем месте находитесь и вполне ему соответствуете. А девушка – птица более высокого полета, это видно с первого взгляда.

Майя слушала его дифирамбы, особенно не смущаясь. Это были именно те слова, которых она всю жизнь ждала, на которые втайне рассчитывала, о которых мечтала, когда над ней смеялись одноклассники. Сама она не сомневалась, что обладает большим талантом, который просто до сих пор никто не хотел признавать. И вот наконец нашелся человек, который разглядел ее, прочувствовал, оценил. Она смотрела на распинавшегося Войцеховского с благодарностью. Его подвижное, изборожденное морщинами лицо казалось ей сейчас самым прекрасным на свете, умным, тонким, взгляд глубоко посаженных глаз-изюмин, смотревших цепко и печально, казалось, проникал до самого донышка ее души.

Кончилась их встреча тем, что Войцеховский пригласил ее в свой театр. Вот так – с улицы, без актерского образования, впечатлившись лишь одной ее игрой в любительском спектакле.

* * *

Когда Майя впервые перешагнула порог зрительного зала, чтобы пройти на сцену для первой репетиции, то поначалу испугалась. Ей показалось, что вся труппа театра собралась посмотреть на новенькую. И действительно, зал встретил ее в полном молчании. Майе стало зябко от оценивающих взглядов, однако она, взяв себя в руки, прошествовала на сцену.

Первая репетиция прошла удачно. Она ни разу не забыла текст, была органична, к тому же Войцеховский ей все время приветливо улыбался.

Репетиция закончилась, Майя украдкой вытерла пот со лба. Со сцены стали стекаться в зал партнеры по спектаклю. Теперь они вроде бы дружелюбно поглядывали на нее. Майя набралась смелости и поздоровалась с каждым из них.

Первый мучительный день был окончен, Войцеховский же, дождавшись, пока актеры разбредутся по гримеркам, торжественно произнес:

– Из тебя получится отличная актриса. Это ничего, что ты репетировала сегодня вместо первого состава. Когда ты полностью поймешь суть пьесы, вольешься, так сказать, в заданную роль, тоже будешь играть. Дай-ка я тебя обниму. Прими мои поздравления, теперь ты актриса нашего театра. Иди отдавай документы в дирекцию.

Войцеховский крепко обнял ее. Майя, воодушевленная, отправилась оформлять документы. Похоже, ее мечты начали сбываться.

Репетиции были назначены на утро, и Майя, всегда аккуратно причесанная, взволнованная, приходила в театр раньше всех и ждала своего выхода. Чаще всего на сцене репетировала актриса из первого состава, Майе же приходилось сидеть в зрительном зале. За месяц таких репетиций она выучила каждую мизансцену, каждую реплику героев. Премьеру спектакля тоже играла другая актриса, однако Майя надеялась, что вот-вот Войцеховский пригласит и ее на сцену.

Майе очень хотелось играть беременную Стеллу, героиню из любимой ее пьесы «Трамвай желание». Но после премьеры, когда зрители разошлись, к Майе ленивой походкой направилась актриса Введенская, игравшая Бланш, по всей видимости, еще не успевшая выйти из своей роли.

– Деточка, – произнесла Введенская трагическим шепотом, – ты не представляешь, как мне тебя жаль. У тебя нет ни опыта, ни образования, чтобы играть одну из ведущих ролей. К тому же, – Введенская доверительно заглянула Майе в глаза, – я не вижу за тобой таланта… Ты подумай об этом, ведь я тебе только добра желаю. У тебя еще есть время, чтобы заняться чем-то другим.

На этих словах прима удалилась к себе в гримерку. Майя же, ошарашенная таким признанием, отправилась домой обдумывать свое нынешнее положение. Верить в то, что она бездарность, как-то не хотелось. Но слова ведущей актрисы больно задели ее за живое.

Однако она решила не делать поспешных выводов и дать себе время разобраться во всем по мере возможности самой. Мысль о том, что старуха Введенская просто ей завидует, пересилила все остальные мрачные соображения. И Майя пришла к решению не обращать внимания на злобное шипение некоторых актрис. Она молода, талантлива, у нее все впереди, и роль Стеллы в том числе.

Хореографом в театре работала жена Войцеховского. Алле Геннадьевне было хорошо за пятьдесят, она давно уже не танцевала и поэтому утратила балетные формы, стала грузной и одышливой. Тем не менее гоняла Алла Геннадьевна актеров нещадно. Повторяла поставленные ею же танцы по нескольку раз, особенно самые сложные связки. В довершение всего Майю ввели в танцующую массовку сразу нескольких спектаклей, теперь ей действительно предстояло выходить на сцену то цыганкой, то в кринолине девятнадцатого века и ни разу не ошибиться, вступая в такт музыке.

Майе от хореографа доставалось больше всех. Алла Геннадьевна без обиняков заявляла ей, что та бесслухая, не чувствует ритма и что это качество врожденное, ничего поделать с этим нельзя.

– Как ты двигаешься! Как будто с рынка топаешь с авоськами, – говорила, как припечатывала, Алла Геннадьевна. – Нет, все-таки сразу видно, что ты, милая моя, без образования. Ты вообще не чувствуешь художественное пространство сцены.

Майя, измученная ее придирками, уходила с репетиций, хромая на обе стертые в кровь ноги. Оказалось, что работа в театре не ограничивалась вдохновенным парением перед зрителем, это был ежедневный, изматывающий, не имевший никакого отношения к творчеству каторжный труд.

Единственным членом труппы, не проявлявшим открытой враждебности к Майе, был актер Виктор Корабельщиков, главный лирический герой, на которого собиралась своя, самая изысканная публика и самые горячие поклонники. Познакомившись с ним в первые дни после поступления в театр, Майя сразу была очарована его светлыми, льдисто-голубыми глазами, привычкой величаво откидывать ниспадавшую на глаза прядь пепельных волос, горделиво-независимой манерой держаться. Виктору было двадцать девять, и он, кажется, не интересовался ничьим мнением и не пытался завоевать расположение кого бы то ни было из коллег. С Майей он вел себя шутливо-покровительственно, но без высокомерия.

– Ну, привет, юное дарование, – здоровался он с ней за кулисами.

И этого было уже достаточно, чтобы девушка прониклась к нему симпатией в обстановке общей к ней враждебности.

А потом она впервые увидела его на сцене в постановке «Дядя Ваня». Корабельщиков с такой пронзительной тоской смотрел в зал, как будто ничего больше перед собой не видел, кроме печальной судьбы уездного доктора, – его становилось по-настоящему жалко.

Майя ничего не могла с собой поделать: она влюбилась в его талант, в его пристальные льдистые глаза с трагической поволокой. К тому же Корабельщикова после спектакля, как правило, поджидал отряд поклонниц. Майя видела, как уставший Корабельщиков сбегал от них через черный ход театра. Видела его одинокую фигуру, уныло бредущую к автобусной остановке. Действительность отличалась от вымышленного мира, и Майя искренне полюбила Виктора. Любовь эта была с примесью едкой жалости, желанием обогреть одинокого, талантливого и такого красивого парня.

После спектакля Майя поймала его за кулисами.

– Виктор, – сбивчиво начала она, – я видела вас из зрительного зала. Я… я просто не могу выразить, что я чувствовала, пока продолжался спектакль… Вы так играли. Спасибо! Спасибо вам! Я и не предполагала, что такое возможно! Вы талантливее всех в этом театре.

– Ой, да брось изливаться, – усмехнулся он половиной рта. – Поехали лучше поедим где-нибудь.

В небольшом уютном кафе, куда Виктор привез Майю, в воздухе плавали разноцветные размытые огоньки. Мягко темнел бархат обивки диванов. Сладкий запах кальянного дыма сочился над столиками.

Корабельщиков умело расправлялся с седлом барашка. Майя обратила внимание на его руки – длинные пальцы с округлыми бледно-гладкими ногтями, – он так красиво держал посеребренные приборы. Во всех его манерах чувствовалась порода, какой-то прирожденный аристократизм. Майю тянуло к нему, от его слов в душе поднимался удушливый, сладкий дурман.

– Знаешь, почему тебя не любят в театре? – усмехался он, и в зрачках подрагивали вертикальные блики. – Просто они серые, посредственные людишки, тупая биомасса. Они жаждут справедливости, заслуг, добытых трудом и потом. А ты – эфемерное существо, впорхнула на сцену из ниоткуда.