Закулисный роман (сборник) Карпович Ольга
Эпилог
Ада
Спектакль «Возвращение Дориана» ожидаемо завершился бурными аплодисментами. Нас несколько раз вызывали на сцену, мы кланялись и принимали цветы. Ксения, стоя в центре, цепляла на лицо растроганно-поэтическое выражение, рассчитанное на фотокамеры. Влад, в светло-золотистом парике и поплывшем гриме, с удовольствием подставлял щеки для поцелуев всем поклонницам. Гоша, убедивший Багринцеву взять его в сопродюсеры спектакля, еще не выйдя до конца из образа лорда Генри, уже, прищурившись, оценивал наполненность зала и, по-моему, прикидывал, куда еще можно было бы втиснуть рекламу спектакля и в каком издании проплатить статью, чтобы занять вон тот десяток пустующих кресел.
Критика отзывалась о нас хорошо. Зал стабильно бывал заполнен почти целиком. Гоша запустил продуманную пиар-компанию – трагическая смерть Дэмиэна Грина сыграла в ней не последнюю роль, заменил половину актеров, уже не придерживаясь того принципа, чтобы все исполнители были учениками великого Багринцева. А на роль Сибиллы Вейн Ксения неожиданно пригласила мою строптивую дочь Веронику, и та неожиданно, в одночасье, сделалась кумиром подростков. Девочка органично влилась в спектакль, я не могла не отдать ей должное – она действительно получилась у меня талантливая, если возьмется за ум и подучится, перед ней большое будущее. Кроме того, сложившееся положение вещей вполне устраивало меня еще и потому, что Вероника, вдохновленная своим новым статусом, перестала на время биться со мной за свое личное пространство и грозить побегом из дома куда-нибудь за границу. И я очень держалась за этот обретенный нами компромисс, вооруженный нейтралитет.
Что же касается предыдущей исполнительницы роли Сибиллы… Бедная Катя Захмылова все равно после недавних событий вынуждена была отправиться подлечить нервы в соловьевскую клинику за городом, так что в ее случае Гоше и подличать особенно не пришлось – Веронику ввели на время бессрочного больничного предыдущей актрисы.
Влад вернулся к своей первоначальной роли и исполнял ее достаточно достойно. Надо сказать, Катина болезнь, как ни странно, пошла ему на пользу. Наверное, им давно стоило провести эту рокировку: Кате немного побыть слабой и страдающей, а Владу – ее опорой и поддержкой. Оставшись без ретивого соглядатая, неожиданно предоставленный самому себе, он даже и пить почти бросил. На спектакли являлся за час, репетиции не пропускал. А в выходные обязательно ехал к Кате с апельсинами и конфетами. Кажется, жена, надежно упакованная в больницу, не достающая его неусыпным контролем и не мешающая таскать домой поклонниц, устраивала его более чем полностью.
Ксения Эдуардовна была вполне довольна получившимся спектаклем. По мере его раскрутки она все меньше упоминала в интервью о незабвенной роли покойного Багринцева и все больше напирала на собственные режиссерские заслуги. Кажется, к ней уже поступило несколько предложений о штатной должности режиссера в двух или трех крупных московских театрах, но веселая вдова пока что колебалась и набивала себе цену.
Странно это говорить, но от смерти Вацлава в конце концов все только выиграли. Да, нам никогда уже не доводилось больше видеть то волшебство, которое он творил на сцене, то электричество, пронизывающее зал и выстреливающее голубыми разрядами. Я никогда больше не видела такого чуда, такой игры – на разрыв, на выплеск. Но в целом коллектив спектакля после его ухода стал сплоченнее и однороднее – Вацлав слишком сильно выделялся из всех, чтобы можно было говорить о какой-то единой, слаженной работе на сцене. Он был гений. И всех остальных подчинял себе. По-другому и быть не могло… Теперь же все заняли свои места, свои ниши, успокоились, не тревожимые больше его невыносимым талантом, его провокационной харизмой.
Ксения с грацией голодного мамонта продолжила изображать трепетную режиссерскую натуру. Гоша взял наконец в свои руки дело, которым ему стоило заниматься всегда – расчет денежных вливаний и поиск новых источников. Влад вернулся к своей роли. Критики тоже явно чувствовали себя более спокойно без Вацлава: теперь происходящее на сцене было им вполне понятно, они знали, какими словами говорить об этом, какие плюсы высветить, где искать изъяны. Инопланетного, обескураживающего всех действа больше не случалось.
Что же до меня… Я опоздала, не успела… В ту безумную ночь я знала, что подобное случится, и мчалась за ним, впервые в жизни не отстранившись, не отойдя в сторону от черного ужаса. Я хотела помочь ему, я надеялась… Не знаю на что. Мне никогда уже не забыть этой изломанной, шаткой фигуры в огромном – в человеческий рост – разбитом окне, его искаженного, дергающегося лица, больных глаз. Крик, звон, одно неловкое размашистое движение – и все погибло. Я бросилась к окну и смотрела, смотрела на распростертый внизу, на запорошенной снегом мостовой силуэт. На волосы мне сыпалась стекольная крошка, я, кажется, кричала – не помню.
Все это было как в бреду. Я не могла смириться с тем, что произошло. Я так и не увидела его мертвым. Только этот изломанный черный силуэт в снегу. Я видела, как подъехала «Скорая», как темное тело погрузили в машину. И он исчез, просто растворился в метели. Ни в одной больнице, которые я обзванивала в ту ночь, мне так и не удалось ничего узнать. В театре говорили разное: кто-то уверял, что Джон, агент Грина, оплатил транспортировку его тела в Лондон, кто-то твердил, что его тайно похоронили в Москве на Новодевичьем. Гоша притащил какую-то желтую газетенку, в которой упоминалось о якобы прошедшей в Великобритании церемонии похорон Дэмиэна Грина. Но на крошечной фотографии можно было рассмотреть только море наваленных цветов.
Никакого официального сообщения в СМИ так и не последовало. Вацлав снова исчез, просто исчез. Как восемнадцать лет назад.
Может быть, если бы я смогла увидеть его, бездыханного, дотронуться до его холодного лица, мне проще было бы осознать то, что произошло. Теперь же мне все время казалось, что Вацлав снова устроил какое-то жестокое действо, спектакль. Сыграл свою последнюю, самую гениальную роль…
Еще и Ника вторила этим моим безумным сомнениям.
– Ты врешь мне. Все врешь! – орала она. – Он жив, я знаю! Ты нарочно это придумала, чтобы помешать мне с ним уехать.
– А газеты? Ты же сама видела статью! – кричала я, убеждая то ли ее, то ли саму себя. – Это ведь я не могла подстроить?
– Значит, это он, он сам все разыграл, – мотала головой дочь, захлебываясь от слез. – Отомстил вам всем. Я не верю, что его больше нет. Такой человек не мог умереть!
Что я могла ей сказать? Я и сама до конца в это не верила.
Меня трясло еще много дней. Я не могла разобраться, ведь я никогда не любила его. Или любила? Он что-то перевернул во мне в ту минуту, в гримерной. Или раньше, давно, двадцать лет назад? Могла ли я что-то изменить? Как бы сложились наши судьбы, не оттолкни я его тогда? Я была бы счастлива с ним, я знаю теперь… Вопросы без ответов… В конце концов я поняла, что бессмысленно мучаю себя. Он умер. Вацлав Левандовский, Дэмиэн Грин, Дориан Грей – умер. Все было конечно, все.
Теперь, когда все успокоились, когда из его смерти сделали удачный пиар-ход, когда жизнь вошла в свою спокойную, уравновешенную, в умах навязшую колею, мне оставалось лишь гадать, а способны ли мы вообще сосуществовать в тесной связи с гениями? Нужны ли они нашему миру? Не слишком ли сильно выбивают из колеи, пугают, выводят из душевного равновесия? Может быть, они должны являться время от времени, как своеобразные камертоны, недостижимые идеалы, к которым нам всем следует стремиться?
В гримерной меня ждала моя собственная дочь Вероника, все еще в гриме Сибиллы, и журналистка одного известного издания. Я поморщилась: зачем только дочь ее впустила? Собственно, я знала зачем. Моя дочь прилагала все усилия, чтобы стать звездой такой же величины, как ее кумир Дэмиэн Грин. А значит, отказываться от контактов с прессой позволить себе пока не могла, даже если это стоило неудобств собственной матери.
– Ада Александровна, поздравляю вас с прекрасной работой! Вы не могли бы ответить мне на несколько вопросов? Я не отниму у вас много времени, обещаю.
Лицо у журналистки было обезьянье: нос курносый, подбородок выдается вперед, печальные глаза-изюмины. Я устало кивнула.
– Хорошо. Спрашивайте, только быстро.
– Ада Александровна, как вы сами оцениваете спектакль «Возвращение Дориана»?
– Ну что ж, – я почти без запинки выговорила удобоваримый отзыв для прессы, – я считаю, это вполне успешная, серьезная работа. Ксении Багринцевой удалось осветить известный роман с новой стороны. Спектакль получился глубокий, вызывающий эмоции.
– Но он не идет ни в какое сравнение с тем, что могло бы получиться, если бы главную роль играл Дэмиэн Грин, как и планировалось вначале, – встряла невозможная Ника.
– Да, смерть мистера Грина – это трагическое событие… – залопотала корреспондентка. – К сожалению, мы уже никогда не узнаем, какой видел эту роль Дэмиэн Грин…
– А может быть, узнаем? – ринулась в бой Вероника. – Может быть, он вовсе не умер? Он ведь уже пропал однажды, и все тоже думали… Может, это очередная мистификация?
– Ника, перестань! – устало попросила я и обернулась к корреспондентке. – Давайте не будем касаться смерти мистера Грина, мне довольно тяжело говорить об этом. Продолжайте, я слушаю вас.
Журналистка подвигала своим обезьяньим подбородком и снова спросила:
– Ада Александровна, как вы считаете, о чем роман Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея»?
– Ох, – вздохнула я, – литературоведы пытаются разгадать эту загадку уже много десятилетий, а вы хотите, чтобы я вот так, за две минуты, ответила вам в гримерке? Ну хорошо, если коротко – это роман о творческой личности. О внутреннем мире творческого человека, противопоставленном уродливой и грубой реальности. О том, должны ли гении подчиняться нормам морали и так ли уж верны эти нормы.
– А вы? Вы сами как отвечаете на этот вопрос? – сразу вцепилась в меня журналистка. Ее тонкие пальцы с коротко остриженными ногтями унизаны были разнообразными металлическими кольцами.
– Я… – Я отвернулась к зеркалу. Из его плоской стеклянной глубины на меня смотрела усталая и опустошенная женщина без возраста. – Я не знаю. Все мы понимаем, что творческий человек должен черпать где-то эмоции, вдохновение, познавать жизнь, в конце концов, чтобы потом наиболее полно ее отображать. Значит ли это, что ему все дозволено? Вероятно, пока сам не убьешь человека, не сможешь убедительно сыграть убийство на сцене или реалистически описать его в книге. Пока не похоронишь возлюбленного, не узнаешь истинную цену любви. Поднимется ли после такого личного опыта искусство творца на новую ступень? Безусловно! Получат ли следующие поколения прекрасное, достоверное, глубокое произведение, которое заставит их пережить целый спектр чувств? Да! Так, значит, убийство человека было оправданно и простительно? Нет! Что ценнее: вклад в искусство или жизнь отдельного, случайного человека? Я не знаю ответа на этот вопрос, каждый решает его для себя сам…
– Но как же… – озадаченно произнесла журналистка. – Но как же вечные ценности? Добро, милосердие, честность… Неужели, вы считаете, они стоят меньше, чем художественное произведение, каким бы гениальным оно ни было?
Я усмехнулась. Что она понимала, эта мартышка, в вечных ценностях? Что знала о них я? Я осуждала Вацлава за зло и горе, которые он сеет вокруг себя, играя чужими жизнями. И что в итоге? Именно Вацлав оказался распростертым на мостовой. А все его жертвы неплохо оправились от потрясений и даже обратили их в источник дохода. Они живы, а его больше нет. Так для кого же зло было страшнее: для объекта, на которое было направлено, или для самого генератора? И были ли они действительно жертвами? Или единственная жертва этой истории – это он сам? Несчастная, покинутая, мучимая душевной болезнью жертва. Мальчик, в одиночку прошедший путь от детдомовского сироты до звезды мировой величины. Жертва, несшая на себе тяжесть несовершенных убийств и вечного, разъедающего душу раскаянья…
Я хотела оставаться чистой и незапятнанной, не принимать участия в его играх. Я не вмешивалась, не подстрекала ни к чему, не пыталась образумить, просто уходила, чтобы не попасть в его схемы. А в результате едва ли не из-за меня пыталась отравиться Катя. Не без моего участия произошел и багринцевский инфаркт. Я оттолкнула Вацлава тогда в гримерной, я испугалась. Я не хотела связываться с ним. И может быть, именно мой отказ и стал последней каплей, окончательно убедившей его в том, чтобы открыть все карты.
Я публично рассказала правду. Объявила о том, что Вацлав не убивал Багринцева. И мои слова настолько потрясли его, что он решил разом оборвать все на свете.
Я не сделала ничего плохого с точки зрения общепризнанной морали. И все равно на моей совести оказались жизни и чувства других людей. А Вацлав – он сделал, он всю жизнь только и делал, что разрушал границы и нормы. Но кому-то он приносил радость, счастье, хотя бы минутное, едва уловимое, но яркое, как вспышка молнии. Так в чем между нами разница? И кто, в конце концов, оказался прав?
И почему мне, а не ему придется всю жизнь видеть перед глазами изломанное, разбитое тело на заснеженном асфальте?
– Что есть добро? Что есть милосердие? – переспросила я, не глядя на журналистку. – Вы можете похвастаться тем, что знаете ответы на эти вопросы? Я – нет. А рассуждать о границах и нормах морали может, наверное, тот, кто знает. Я не рискну, я всего лишь человек. У каждого из нас свой путь, и никто не знает наверняка, какой из них правильный.
Произнеся эти слова, я вздрогнула. Я сказала их как будто помимо своей воли, словно бы чей-то голос, зазвучавший внутри меня, своенравно вырвался из моих губ. Я все еще не отводила взгляда от зеркала, и отчего-то мне стало страшно. Его тусклая серебристая поверхность мерцала и двоилась в неярком освещении гримерки. И на мгновение мне показалось, что лицо мое меняет очертания. В глазах вспыхнули зеленые искры, тонко затрепетали ноздри, уголки губ дрогнули, складываясь в улыбку – нежно-порочную, надменную и наивную, провоцирующую, печальную. Расширенными глазами смотрела я на этот проступающий сквозь мой облик призрак. Это был он, он… Вацлав Левандовский, Дэмиэн Грин, сам Дориан Грей смотрел на меня из темной зеркальной глубины. Улыбался надменно и горько, откидывал волосы со лба, прикасался пальцем к ресницам. Дразнил, соблазнял, манил за собой. Я вздрогнула и зажала рот ладонью, чтобы не закричать.
– Что с вами? Вам нехорошо? – всполошилась журналистка.
– Извините, – глухо выговорила я. – Я очень устала.
Господи, что со мной? Неужели я схожу с ума?
Журналистка уже вцепилась в Нику:
– Вероника, вы стали открытием этого театрального сезона. Расскажите о ваших творческих планах. С каким из московских театров вы их связываете?
– Честно говоря, – манерно заявила моя взрослая дочь, – я не связываю свои дальнейшие творческие планы с московскими театрами. Открою вам маленький секрет: на мою роль в этой постановке уже готовится замена. А я… я через две недели уезжаю в Лондон. Меня пригласили на пробы в новую постановку театра Ковент-Гарден.
– Что?.. – ахнула я.
Меня словно ударили под дых. Я едва сдерживала себя перед этой чужой теткой в металлических побрякушках.
Что за чушь несет моя несносная дочь?! Что за бредовая идея?
– Ника, о чем ты? – Я попыталась ухватить ее за руку, но она ловко вывернулась. – Какая постановка? Кто тебя пригласил? Кто???
– Неважно, – лучезарно улыбнулась она. – Ну… скажем, один мой хороший знакомый. Человек, который мне очень дорог.
Это было безумие, наваждение. Я смотрела в смеющиеся, лукавые глаза моей дочери, и лицо ее двоилось, уплывало от меня в мерцающий зеркальный сумрак.
– Это он? – не выдержала я. – Скажи мне! Просто скажи! Я не буду пытаться помешать тебе, я просто хочу понять…
Пронырливая журналистка буравила меня своими пристальными, цепкими глазенками.
– Мама, ты устала, – снисходительно похлопала меня по плечу моя девочка. – Извини нас. Варвара, если у вас нет к моей матери больше вопросов, давайте продолжим в другом месте.
Я не могла их остановить, не поставив себя в неловкое положение. Еще пара неосторожных фраз – и все это завтра же появится в прессе. «Конфликт в театральной семье», «Кто он – таинственный незнакомец, пригласивший Веронику Арефьеву в Лондон?» Ника и журналистка ушли. Дверь за ними захлопнулась.
Господи, неужели это Вацлав пригласил ее? Значит, он жив? Но я же видела тогда… А что я видела? Дерганую фигуру на подоконнике? Черную тень в метели? Да был ли он вообще или все это – привидевшийся мне бредовый кошмар?
Меня колотило, страшно было взглянуть в зеркало. Этот стеклянный фальшивый сумрак затягивал меня, дразнил своим двойным дном, несбывшейся параллельной реальностью. Закрыв глаза, я прижалась лбом к его холодной гладкой поверхности.
– Что ты хочешь от меня? – с трудом выговорила я. – Зачем мучаешь? Ты жив, да? Скажи мне! Ты специально все это устроил, сыграв с нами очередную жестокую шутку?
Ответа мне не было. Я заплакала, забилась лбом о стеклянную стену, отделявшую меня от моего призрака, тени, солнечного силуэта на внутренней стороне век.
– Оставь меня, оставь, – шептала я. – Если ты мертв, найди себе покой. Если жив, не возвращайся, умоляю тебя. Дай мне жить, дышать. Я не могу, не могу…
Мне стало душно. Стараясь не смотреть в зеркало, я прошла к окну и распахнула форточку. Ледяной ветер ударил мне в лицо, снежинки коснулись губ холодным, зимним поцелуем Вацлава. Я стояла, подставив лицо снегу, а за окном билась, бушевала и смеялась таким знакомым, надрывным, глумливым смехом метель.
Рассказы
Гений
Зрительный зал московского театра постепенно заполнялся. На вечер назначена была премьера новой постановки народного режиссера Бессмертного, и богемная публика валом валила на разрекламированное действо. Вкатился, отдуваясь и расталкивая всех круглым пузом, скандальный поэт. За ним шествовал знаменитый театральный критик с заранее отрепетированной, брезгливой гримасой на похмельной физиономии. Вбежала, суетливо оглядываясь по сторонам в поисках сенсаций, журналистка издания, специализировавшегося на культурных новинках. Вплыла, томно покачивая станом, задрапированным в черные шелка, пожилая драматургесса.
В одном из первых рядов уютно разместились две закадычные подруги-актрисы, конечно, не звезды первой величины, но довольно-таки известные в киношной среде. Дамы успели уже опрокинуть в театральном буфете по бокалу шампанского по случаю нашумевшей премьеры, и теперь вид имели расслабленный и умиротворенный. Одна из них, высокая блондинка в темном брючном костюме, толкнула локтем другую – миниатюрную шатенку в белой блузке.
– Ир, да ты смотри, какой хрюндель прямиком к нам топает… – Она указала глазами на протискивавшуюся между рядами кресел пышнотелую женщину, за поплывшими чертами лица которой еще можно было различить первоначальную красоту. – Это же Сидоренко собственной персоной.
Из низкого выреза вечернего платья дородной дамы угрожающе вздымались полушария колоссальных грудей, между которыми сиротливо нырял бриллиантовый кулон. Кустодиевская дива заметила подруг, переменилась в лице и, отвернувшись с видом подчеркнуто горделивым, обрушилась всем своим богатым телом на ни в чем не повинное кресло партера.
– Фу, ну и размордела же красна дивчина… – хихикнула Ира. – И как она только в платье-то втиснулась, а, Лар?
– И не говори, – кивнула Лариса, – хотя ты же знаешь мою позицию по данному вопросу. Я считаю, что возраст в любом случае берет свое рано или поздно, и никому этого не избежать. Ни ей, ни нам с тобой, ты просто прими это за данность, и все…
– Ну, не знаю, существует ведь масса способов, не в каменном веке живем… – неуверенно протянула шатенка и, достав из сумочки пудреницу, украдкой покосилась в зеркало, спеша убедиться, что над ней вероломное время верх еще не взяло.
– Ир, это все ясно. В этом мы с тобой специалисты… – возразила Лариса. – Но, по-любому, наши маленькие женские хитрости действуют только в том случае, если не пить. Не пить вообще!
– Скажешь тоже! – фыркнула Ира. – Этак всякая радость в жизни пропадет.
– Не хмыкай так, – со знанием дела заметила Лариса. – Говорю тебе как эксперт, все эти ботоксы-шмотоксы работают спрыснутые только компотом. А вот если бухать, как лошадь, и морду при этом постоянно натягивать, как… ну, неважно, как артистка одна, фамилии не назову, ты сама ее прекрасно знаешь. Ой, блин, наша-то мадам Хрюндель никак на кресле не устроится! И дернуло ее сесть прямо перед нами.
– А это что с ней за ребенок? – поинтересовалась Ирина, кивнув на севшую рядом с дородной знакомой худенькую и бледненькую девочку-подростка.
– Это? А это нам с тобой смена растет. Дочка ее, тоже в актрисы метит, а мама ее проталкивает. Давай, что ли, потише трепаться. Смотри, по-моему, режиссер с драматургом уже на сцену поднимаются, не будем обижать коллег по цеху. Да и не стоит, чтобы мадам впереди нас уши грела, ладно?
– Все, перехожу на ультразвук. А че, че ты рассказать-то хотела?
– Слушай. Короче говоря, я эту дивчину Сидоренко уже пятнадцать лет знаю.
– Ско-олько? – округлила глаза Ирина. – Э-э, ты, подруга, извини, конечно, а тебе самой-то сколько лет?
– Да не волнуйся, не старуха еще. Короче, мы с Сидоренко в модельном агентстве познакомились. Мне четырнадцать было – она на четыре года старше. И если я вся такая в то время еще девочка нецелованная была, то эта хрюшка и гордая мать семейства в ту пору вовсю уже с мужиками тискалась. И очень, знаешь ли, хотела она на сцену. Лицедействовать хотела, понимаешь ли.
– А, ну, бездарности всегда буром прут, это понятно…
– Ну вот. И, ты представь, мы тогда танцевали в качестве моделей в одном модном клубе, это сейчас такое дело называется гоу-гоу… А в то время так работали, без названия. И вот это типа у нас показ был нижнего белья, а мы еще танцевать в нем должны были. Но вот ты и представь, обрядили нас в эти купальники, нахлобучили перья и выперли на сцену зажигать под знойные «Макарены». Помнишь, песня такая была – отовсюду звучала?
– Да помню, конечно. Сама на дискотеках под нее отжигала.
– Угу, вот и мы должны были отжечь не по-детски. А эту мадам Сидоренко впереди всех на сцену хореограф выставил. Но не учел, что она только что после родов, а беременности, знаешь, никому фигуру не улучшают. Мордель-то у нее симпатичная была в то время, но морды со сцены не видно, а вот тело видно прекрасно! Так я весь номер за ее целлюлитной задницей и пряталась.
– А-ха-ха! – развеселилась Ирина.
Сидоренко, словно почувствовав, что является темой горячего обсуждения, заерзала на кресле, обернулась через плечо и смерила шептавшихся подружек ядовитым взглядом. Лариса тут же напустила на себя равнодушный вид и вопросительно уставилась на Сидоренко, как бы недоумевая, в чем дело. Ирина приглушенно хихикала, прикрывшись программкой.
– Попросила же, тише! – прошипела Лариса, когда Сидоренко развернулась и снова уставилась на сцену.
Тем временем к микрофону подошел сам режиссер Бессмертный, похожий на прежде времени состарившегося, седого и морщинистого, порочного подростка.
– Смотри вон лучше на сцену, Бессмертный вышел, наш гений современности, – дернула Лариса подругу. – Сейчас речь торжественную будет произносить. Кстати говоря, он всегда это с блеском делает, стоит послушать…
– Н-да? – Ира выглянула из-за программки и оценивающе посмотрела на режиссера. – А он ничего… Сколько ему, лет пятьдесят?
Лариса хмыкнула:
– Ирочка, ему шестьдесят давно исполнилось, младший сын институт заканчивает!
– Не может быть! – ахнула Ирина и, сощурившись, подалась вперед, стараясь рассмотреть получше именитого постановщика.
– Вот-вот, приглядись к нему повнимательнее, – подначивала подругу Лариса. – Он же паренек холостой, опять же, жених завидный… к тому же ты там еще не была…
– Где не была? Я же тебе рассказывала, что он звал меня несколько раз попробоваться на роль! – обиженно завела Ирина. – Что поделать, если ему мой типаж был не нужен!
– Ир, да не обижайся ты, я совсем не об этом, – миролюбиво произнесла Лариса. – Ты же с ним незнакома, ну так, лично?
– Нет, а что? – все еще недовольно протянула Ирина.
– Хорошо, я так понимаю, что вступительный монолог режиссера мы все равно уже пропустили, давай расскажу, если хочешь, дальше, – предложила Лариса.
– Конечно, хочу! – заинтересованно подтвердила Ирина.
Сидевший рядом желчный театральный критик окинул гневным взглядом разговорившихся подруг. И обе женщины прыснули, как девчонки-школьницы.
– Простите, мы больше не будем, – едва сдерживая смех, пообещала ему Лариса и, наклонившись поближе к Ирине, зашептала ей в самое ухо: – Мы с ним знакомы с восемнадцати лет, представляешь? С моих восемнадцати, конечно. Десять лет мы близко дружим, на разрыв аорты, но в плане постели у нас с ним никогда ничего не было.
– Ничего себе, ты мне не рассказывала…
– Ир, я тебе вообще много чего не рассказывала. Не суть. Короче говоря, этот хмырь, пользуясь своими правительственным связями и положением самой именитой театральной и киношной величины, за тридцать пять лет творческой деятельности переимел всю женскую часть артистической Москвы. Полк таких же, как мы с тобой…
– Подумаешь, удивила. Да про его половые связи каждой собаке известно. Я думала, ты мне что-нибудь эксклюзивное расскажешь… – разочарованно протянула Ирина.
– Погоди, дойдем и до эксклюзива, – обнадежила Лариса. – Короче, на каком-то этапе жизненного пути мы с ним тоже встретились, он завел меня в свой кабинет, с явным интересом поглядывал, втирая мне что-то. Нрава я всегда была самого прыткого и прямо спросила, что же вам, господин хороший, надо? Он расхохотался этим своим сатанинским смехом и сказал, что для начала ему надо покормить меня в ресторане, а то я на своих актерских диетах исхудала вся.
– А ты?
– А что я? В ресторан, ты же знаешь, я всегда была прогуляться не прочь. Ну, продолжения-то у нас не вышло, как я уже говорила, но дружба полилась елейным ручьем. И даже после одного случая не закончилась.
– После какого случая?
– Вот тут мы и переходим к самому интересному. И не последнюю роль в этой истории сыграла вон та разжиревшая хрюшка, что нам с тобой сейчас всю сцену загораживает.
– Ты опять о ней, о Кате Сидоренко? Ну да, я вроде слышала, что она была какое-то время любовницей Бессмертного.
– Ага. Его самого, чью пламенную речь ты никак не хочешь слушать. Только давно уже она бывшая любовница, но в те незапамятные времена была еще вполне себе действующая. А дело было так. Однажды мы с Бессмертным довольно-таки крепко в ресторане клюкнули. Ну, я тогда еще солидно квасила, на чем, собственно, и крепчал наш пламенный союз… Сейчас-то, конечно, уже не то. Так бухать здоровье не позволяет…
– Ох-ох, сколько скорби в голосе! А кто только что разливался, что в нашем возрасте пить вообще нельзя, чтобы не растерять молодость и красоту?..
– Не ехидничай, – оборвала подругу Лариса. – В общем, квасанули мы в замечательном ресторане тем вечером знатно. А Бессмертный тогда как раз с Сидоренко встречался. Конечно, трех – а может, и больше, мы уже с ним не считали – бутылок вина нам показалось мало, и мы приняли мужественное решение отправиться к нему домой за продолжением банкета.
– И что, дошли? – недоверчиво хохотнула Ирина, вновь вызвав волну возмущенных шепотков зрителей из соседних рядов.
– О, это была трагикомедия, как мы шли, – усмехнулась Лариса. – Пешком. По Арбату. Великий Бессмертный и я. Я напялила его клетчатую кепку и орала все известные мне блатные песни, а он, кажется, под них даже пританцовывал.
– Ох, жаль, никто вас тогда скрытой камерой не заснял. Прикинь, пустить бы сейчас, во время его речи, кадры по заднику. Какой шум бы в зале поднялся. Хоть повеселили бы народ, а то щас тут все заснут как мухи осенние, если твой закадычный дружок еще минут десять проговорит.
– А-ха-ха! Ты права, – оценила идею Лариса. – Жаль, тогда камеры у меня с собой не было, а то бы загнала журналистам за пару копеек. Но самая интересная часть программы случилась потом, и вот тогда я действительно пожалела, что камеры у меня с собой не оказалось.
– Ну, говори же, не томи душу! – обратилась в слух Ирина.
– Только мы пришли к нему, не успела я развалиться на диване и тяпнуть первые свои сто грамм коньяка (ты же знаешь, я после вина всегда коньяк пью, ну пунктик у меня такой, чтобы на следующий день только опохмеляться и стонать, как подстреленная птица, лежа в кровати). Так вот, едва я приступила к коньяку, слышу, звонок в дверь. Бессмертный, как пьяный боцман в шторм, так его качало, поплелся открывать. Смотрю на него, а он от двери аж отпрянул, и все краски жизни с его пафосной физиономии схлынули… Я бегу к нему, отталкиваю лепечущего какую-то бессвязную муть Бессмертного от дверного глазка и, о, мама дорогая, кого я вижу?!
– Кого?
– Катю Сидоренко! Стоит на правах жены, пьяная в хлам, еле за косяк держится, однако вся такая рассвирепевшая, дубленка распахнута, волосы дыбом стоят, и уверенно так долбит ногой в дверь. Орет при этом: я знаю, вы здесь, я за вами от самого ресторана слежу! Открой, козел старый, я твою прошмандовку мордой об дверь повожу!
– А ты?
– Ну, а я, ты же знаешь, шпана московская. Нрав у меня крутой, горячий, а больше всего не люблю, когда мне кто-нибудь слова громкие говорит, грозится на пустом месте. В общем, уловив такой недружелюбный настрой по отношению к моей персоне, я завелась и изрекла так спокойненько Бессмертному: открой, мол, солнце ты мое, она же всех соседей сейчас разбудит! Они милицию вызовут, зачем тебе такие шумные скандалы? А сама бочком-бочком – и к кухне. Пока наивный Бессмертный до двери опять, качаясь, как тонкая рябина в поле, добирался, я успела выудить из серванта бокал на высокой ножке. Вооружилась как следует. Но это, собственно, было лишнее: ты сравни мой рост и рост этой каракатицы, сечешь разницу?
– Ну, это-то да. Ты у нас и коня на скаку…
– Не продолжай, умоляю, это я много раз слышала. Короче говоря, только он ей дверь открыл, я этот бокал итальянский шмякнула об косяк и метнулась к ним. И на сидоренковские разгневанные вопли сказала тихим, но весьма решительным тоном: «Я тебе, шлюхе старой, сейчас эту розочку в ухо суну!»
– О боже, – ахнула Ирина, забыв, что обещала соблюдать тишину. – И что?
– Ты бы видела эту картину. – Лариса даже причмокнула, с удовольствием вспоминая забавный случай. – Бессмертный как-то сразу понял, что я не шучу и непременно задуманное осуществлю, если он немедленно не закроет дверь. Весь хмель с него как рукой сняло. Молниеносно дверь захлопнул, я даже удивилась такой быстроте реакции, учитывая наш с ним общий градус. Ну, ты же меня знаешь, у меня вожжа под хвост попала, я жаждала сидоренковской крови и поперла к закрытому входу, как разъяренный волкодав. Ну, думаю, щас открою и – держись, сука помойная! Ща поглядим, кто кого мордой об дверь повозюкает.
Катя Сидоренко снова покосилась на подруг через плечо. Лицо ее от царившей в зале духоты раскраснелось, под глазами блестели бисеринки пота. Ирина, вновь состроив невинное выражение лица, зашептала едва слышно:
– Ну ты, мать, страшная женщина! Удивляюсь только, как она выжила после этого?
– Выжить ей помог наш с тобой мальчик-одуванчик, который в данный момент, кажется, заканчивает умасливать публику. Он ухватился за мою ногу, и я, шагая к двери, волокла его за собой по вощеному паркету. Разумеется, его вес я даже не почувствовала, и вот уже было уцепилась за дверную ручку, чтобы Сидоренко поплатилась за свои слова. Акт расплаты содеять, понимаешь ли. Тогда Бессмертный встал на колени, сложил молитвенно руки, и, не поверишь, такого умоляющего тона и такого страшного голоса я потом больше ни у одного мужика не слышала. Как будто на весах находились его жизнь и смерть, и не Сидоренке я собиралась сунуть розочкой в ухо, а пройтись ею по его лоснящейся физиономии. «Ларочка, лапонька, солнышко мое, христом богом тебя умоляю, ну не открывай ты эту чертову дверь! Что со мной-то будет, подумай! Завтра нас возле отделения все журналисты мира будут встречать… Котик, рыбка, красавица моя, ну пожалей же меня, дурака старого». А сам, заметь, к моей розочке лап не тянет, опасается. «Нет! – рычу ему я. – Она испортила мне вечер, и теперь дело чести защитить тебя от ее домогательств!» А Сидоренко топчется возле двери и весь наш этот дружеский диалог слышит. «Кать, ну ты-то хоть будь умнее, тесак у нее в руках, слышишь – те-сак! – сейчас откроет дверь и зарубит тебя! Я ее из последних сил держу!» – орет он ей через дверь. Мне очень не понравилось, что Бессмертный, которого я так пламенно защищала, встал на сторону моего врага. Я решительно его отпихнула, а сама навалилась на дверь. А гений наш в последнем порыве на меня прыгнул, чтобы удержать. И вот тут наконец под нашим обоюдным напором дверная ручка поддалась, дверь распахнулась, и мы с ним вместе на площадку-то и вывалились. Но Сидоренки уже там след простыл…
Потом я еще долго капала ему валокордин вместо коньяка, слушала пульс и обливала впечатлительного Бессмертного холодной водой. А затем и вовсе осталась в квартире одна, ибо Сидоренко, оказывается, никуда не делась, а спустилась на улицу от моего «тесака» подальше. И начала горлопанить уже снизу, дескать, выходи, старый хрен, поговорить надо. Бессмертный, чудом избежавший кровавого побоища, мигом встрепенулся, скомканно извинился и умотал успокаивать свою разгоряченную спиртным подругу.
– А ты? – Ирина была, кажется, разочарована тем, что кровопролития так и не случилось.
– Ну, я ж тебе уже говорила, что после вина только коньяк пью. Я, конечно, ту бутылку висопишного коньячеллы разом прикончила, нашла в карманах Бессмертного пару рублей себе на такси и отбыла восвояси.
– Вот так история. Вы что, после этого с ним больше не общались, да? – протянула Ирина, с все большим интересом разглядывая благообразного режиссера, вещавшего со сцены о вечных ценностях и неугасимой силе искусства.
– Еще как общались, – фыркнула Лариса, – смеялись постоянно над этой историей. А вот к тому времени окончательно брошенная гением Сидоренко обиделась и начала давать довольно-таки пошлые интервью об их страстной любви в желтой прессе и в различных ток-шоу. При этом на все свои телевыступления являлась почему-то в сетчатых колготках.
– Ой, я помню эти колготки! – подтвердила Ирина. – Как телевизор ни включишь, все время на это сетчатое чудо попадаешь. Сидит такая, ноги как сардельки, и несет какую-то напыщенную околесицу.
– Конечно, обиженная Сидоренко очень старалась напакостить бывшему любовнику, но Бессмертный был тверд как скала – этими своими пасквилями она его никак не могла вывести из себя. А вот о том нашем общем случае она почему-то не рассказала ни разу, наверное, за ухо свое до сих пор опасается.
– А уши-то у нее, надо заметить, мясистые, – засмеялась Ирина, разглядывая торчавшие из-под высокой прически раскрасневшиеся сидоренковские уши. – Вот бы их на холодец пустить!
Отсмеявшись, подруги увидели, что сцена наконец опустела, свет в зале гаснет, и нашумевшая постановка сейчас начнется.
– Вот и говорю тебе, Ирка, не пей! – подытожила Лариса. – Не пей, чтобы тебя узнавали, чтобы облик, человеческий облик не терять. Это я с профессиональной точки зрения тебе говорю. Ладно, умолкаем, вон занавес открывается уже. Давай лучше новый шедевр Бессмертного смотреть, это интереснее.
Свой путь
– Спасибо вам большое за то, что уделили мне время! – искренне произнесла Катя, выключая диктофон.
– Ну что ты, мне самому приятно было побеседовать о былом, – тепло улыбнулся ей Замешаев, откидывая со лба прядь серебристо-седых волос.
Катя была довольна тем, как прошло интервью. Честно сказать, она шла на эту встречу со страхом: ей, молодой журналистке, без году неделя работающей в солидном журнале, доверили поговорить с самим Замешаевым, знаменитым театральным режиссером и бессменным преподавателем актерского мастерства в одном из столичных вузов. Она очень боялась, что гениальный старец высмеет ее, поймает на невежестве и с позором выставит за дверь.
На деле же оказалось, что Всеволод Игоревич, хоть и заслуженный деятель искусств, знаменитость и Великий Мастер, в общении человек простой, мягкий и доброжелательный. С Катей он беседовал без высокомерия, угощал чаем и накладывал в хрустальную розетку варенье.
И кабинет его Кате понравился: столько старинных книг, столько антикварных безделушек. Во всем чувствовалось что-то настоящее, вневременное, цельное. И за окнами, сквозь щель в неплотно задвинутых, темно-зеленых портьерах, подмигивают кремлевские звезды. А по стенам – фотографические портреты бывших учеников знаменитого Мастера, известных актеров, актрис, все с автографами и словами благодарности Учителю.
Катя, в течение двух прошедших часов старавшаяся казаться матерой, опытной журналисткой, прощаясь, все же не удержалась и выразила свое неподдельное восхищение перед покорившим ее Замешаевым.
– Всеволод Игоревич, спасибо, спасибо вам за ваше творчество, за спектакли, которые вы ставили, за прекрасных актеров, которых вырастили. – Эмоционально выпалив эту восторженную фразу, Катя засмущалась и прибавила: – Я уверена, что именно эти слова сказали бы вам читатели нашего журнала.
– Вот как? Значит, думаешь, зритель меня все еще помнит, ценит? – Старик улыбнулся, и вокруг его глаз разбежались теплые лучики морщинок. – А вот вышестоящие чины так не считают. Ректорат меня убрал из института. Тоже мне, идеалисты, говорят, дорогу молодой поросли надо давать, а вам, дескать, уже за восемьдесят… Отвлекаюсь я, конечно, голова у меня уже не так слаженно работает, как раньше, а ты знаешь, я ведь тома стихов наизусть знал, Анну Андреевну вообще целиком, все собрание сочинений…
Он печально покачал головой, и Катя горячо возразила:
– Это чудовищная несправедливость! Чудовищная! Ведь у вас за плечами такой опыт… К тому же, извините, может быть, я говорю лишнее, но вы показались мне глубоко порядочным, честным человеком. Ведь наверняка вам за время работы в театральной сфере столько всего доводилось видеть, про многих могли бы порассказать, а вы – ни о ком ничего лишнего. Вот и мне тоже ничего не рассказали…
Всеволод Игоревич улыбнулся, набил табаком желтоватую старую трубку и вдруг предложил:
– А хочешь, расскажу одну историю? Вот именно тебе – расскажу. Понравилась ты мне, не чета вашей обычной пронырливой журналистской братии, уж извини за грубое слово. Ты диктофон выключила? Замечательно!
Катя почувствовала, как в груди забилось волнение. Неужели именно ей, никому не известной вчерашней студентке, раскроет тайну своего сердца именитый Мастер? Конечно, она никому об этом не расскажет, никогда и словом не обмолвится в публикациях, но все же… Такое особенное доверие, чем она его заслужила?
– Мася моя, – отчего-то именно так решил обращаться к ней Всеволод Игоревич.
Катю немного покоробило такое обращение, но она решила, что это знак особого расположения Замешаева.
– Мася моя, ты, наверное, думаешь, вот сидит перед тобой старый черт нафталиновый, ни на что не способный.
Катя бурно запротестовала, но Всеволод Игоревич, выпустив ароматный клуб дыма, продолжил:
– Я тебе все это рассказываю, чтобы ты поняла, что и мы в наше время были тоже ничего себе… Между прочим, эта забавнейшая история, мой юный друг, случилась со мной не так давно. Всего лишь два набора назад. Ты удивляешься, я смотрю…
– Что вы, совсем не удивляюсь, – замотала головой Катя. Ей представилось, что седовласый гений сейчас поведает ей историю своей последней любви – что-нибудь такое, бунинское, пронзительное и щемящее.
– Я же вижу, удивляешься, – загадочно усмехнулся мэтр, – а меж тем все это – чистая правда. На тот набираемый мной курс поступала одна девчонка симпатичная. Для актрисы она, вне всякого сомнения, была уже старовата. Ей двадцать восемь было, когда мы с Михаилом Робертовичем тот курс набирали. Эх, скажу я тебе, ну и зануда этот наш Синичкин Михаил Робертович. Ты себе представить не можешь, Мась, двенадцать лет подряд в каждой группе студентов, где я его ставил преподавать, выпускным спектаклем делал «Последние», будь они неладны. Горький там, царство ему небесное, наверное, в гробу переворачивался…
Маэстро пыхнул желтой трубкой, седое колечко яблочного дыма взлетело к потолку и поплыло по комнате прямиком к Кате. Всеволод Игоревич проследил за ним взглядом, а затем глаза его, светло-голубые, опустились ниже и как бы невзначай задержались на вырезе Катиной блузки. «Так я и знала, слишком вызывающе оделась, – вспыхнула девушка. – Конечно, он человек старой закалки, к тому же высокой культуры, его не может не раздражать откровенная пошлость. Господи, как стыдно». Сжав горячие щеки ладонями, она уставилась в пол, в хитросплетенные завитушки персидского ковра.
– Да, я на тебя с интересом смотрю, ты зря смущаешься, – откровенно сказал вдруг Всеволод Игоревич. – В каждом возрасте красотой хочется любоваться, а ты вон какая… Было бы мое время, взял бы тебя на курс – актрисой стала бы. Ладненькая ты, глазки черненькие, мужики уже за тобой наверняка толпами бегают… Сколько тебе лет-то, а, Мась? Двадцать два?
– Двадцать три, – оторопев, поправила Катя.
– Так ты только журфак закончила? Ну, вся жизнь у тебя впереди, сейчас вон, видала как, молодым у нас везде дорога. Насчет почета старикам – это я сомневаюсь, и премии моей собственной лишили, и деканства, только квартира эта и осталась. Знаешь, Мась, отсюда ведь куранты слышно, выйду на балкон, а звезды-то кремлевские горят, куда им деваться, сукиным детям?
Катя, все еще смущенная, пыталась прийти в себя. Неожиданный апарт старика в сторону ее внешности выбил девушку из колеи. «В конце концов, что тут такого! – одернула она себя. – Он ведь всего лишь сделал мне комплимент!»
Всеволод Игоревич меж тем сдвинул седые брови.
– Я опять потерял нашу с тобой, так сказать, серебряную нить беседы… Ну, то, что ты симпатичненькая мордашка, Мась, это я говорил, помню, а до этого… А, ну конечно, я тебе о том злополучном курсе своем рассказывал. Стервецы были, между прочим, редкостные. На четвертом году обучения, когда я попер к чертям собачьим одного там щукинского режиссера, который у нас тогда по моему, заметь, приглашению преподавал, они на меня, ты представляешь, Мась, жалобу в Министерство культуры накатали. Дескать, лишили мы с кафедрой их, сволочей, режиссера их дипломных спектаклей, и играть им теперь нечего. Ах, надо же, куда деваться, не могут они совершенствоваться в своих актерских дарованиях! А чего там, скажи на милость, совершенствовать? Не для мировой же сцены мы их готовили, но они, подлецы, разбрелись все же кое-как по театрам, хотя я их никогда никому не представлял, ни одному худруку.
– А разве… – протянула Катя растерянно. – Разве это не в ваших интересах, чтобы ученики попали в хорошие театры?
Ей не хотелось думать, что Великий Педагог стал бы размениваться на такие дешевые мстительные выходки.
– После такого-то письма?! В лепешку, что ли, стоило разбиться ради них, по твоему мнению? Не понравилось им, что по именам их не называл никогда. Но ты сама посуди, сколько их через меня прошло, толпы вот таких же, как ты, черноглазеньких, мордашек смазливеньких… Где уж тут имена-то упомнить, я первые два курса по лицам-то их различить не мог!
Знаешь, почему я тогда, на вручении этим стервецам дипломов, сразу же ушел со сцены и из зала тоже? Помню, как дверь нашего актового зала ухнула… Представляю, как у них, стоящих на сцене и очень торжественных, лица вытянулись… Так вот, не потому я вышел, что меня обида вдруг взяла на этих поганцев, не потому, что на вручение собственной премии опаздывал, а потому, что там не было среди них той моей студентки.
И Катя вновь забыла о покоробивших ее, мстительных, обиженных нотках в голосе заслуженного мэтра. «Вот сейчас! – сказала она себе. – Сейчас он расскажет мне о НЕЙ!» Девушка затаила дыхание и подалась вперед.
– Ну, Мася, вот мы и подобрались с тобой к ключевой теме нашей беседы. Вспомнил я, – вздохнул Всеволод Игоревич, – вспомнил и ее, стоит она перед глазами у меня сейчас, совсем как тебя, наяву ее вижу. Как я уже говорил, старовата она была для актрисы, когда я ее все-таки на курс принял, хотя, заметь, вся кафедра была против, особенно этот, как его, из Щуки… Но чувствовалась в ней порода, что ли. Какая-то особая бабья стать, чего, конечно, ни в одной другой абитуриентке не было и в помине. Все как на подбор, ссыкухи в коротких юбочках, не было за ними ни прошлого, ничего, пошлость юности, вот и все. А в этой, Светочке, видно было, что с непростой судьбой она, и глаза у нее были глубокие, знаешь, зеленющие такие, манящие, русалочьи. Смотрела она ими прямо, с укором как будто. Скажу я тебе, Мася, красивая была женщина, яркая, и одета с достоинством, и держала себя гордо, но не вызывающе. Я этих чересчур размалеванных шалав вообще терпеть не могу – ни в кино, ни в жизни.
А Света… нет, конечно, правы были наши с кафедры, и Синичкин, дурак старый, тоже был прав, что маловато у нее данных для актрисы, а вот зацепила она меня, и все тут. Я подумал, что, если даже и голосок у нее слабый и малоорганичная она, все равно ведь ей не на сцене играть, кто ее возьмет, когда закончит, ведь тридцать два уже стукнет. А вот для кино, для сериалов наших мыльных… Кто знает, может, такую красавицу и снимать бы начали, чем черт не шутит. Дал я ей шанс, Мась, и даже сейчас ни о чем не жалею.
– И она оправдала ваши надежды? – спросила Катя, мысленно пытаясь предположить, о ком из известных ей актрис может идти речь.
– Погоди, не забегай вперед, – с отеческой улыбкой остановил ее Замешаев. – Первый курс, к стыду моему, она совершенно была серая, я, конечно, понял, что надо ее из института исключать, но дело-то вот в чем… Понравилась она мне очень. По-женски понравилась. И подумай, Мась, сама она пошла на сближение. Видно, почувствовала мое к ней особенное отношение, а может, узнала, что это я ее на курс протолкнул, не знаю. Я ее первой по имени запомнил, этюды ее, заметь, довольно-таки бездарные, отдельно с ней часами разбирал. Думал вытянуть из нее хотя бы что-нибудь дельное. И вытянул. Жена как раз отправилась с дочерью в Карловы Вары, я один-одинешенек вот в этой самой квартире. Вечер был, как сейчас помню, за окном метелица, даже звезд не видно. И вдруг звонок в дверь. Открываю – Света стоит. И совсем, между прочим, не смущается, как будто к себе домой пришла. В глазах зеленых ее бесенята плещутся.
Впустил ее в квартиру, она шубу свою роскошную скинула мне на руки и прошла в гостиную. Я за ней. Присела она, длинные ноги скрестила, лукаво так на меня посмотрела и говорит: «Что же, вы думаете, я не понимаю, зачем вы со мной так возитесь, почему из всего остального курса так выделяете?» Потом помолчала и добавила низким, хриплым голосом, у меня от него аж мурашки по спине забегали: «Я люблю вас, Всеволод Игоревич. Я люблю вас и пришла выразить свои чувства, вы уж не обессудьте, что узнала ваш адрес».
Сделав паузу, он принялся заново разжигать потухшую трубку. Катя сидела как на иголках.
– И что? Что было дальше? – нетерпеливо спросила она.
Всеволод Игоревич улыбнулся, довольный, что его история вызвала такой интерес у юной журналистки:
– И, Мася моя, выразила, ох, как она выразила свои чувства! Была у меня, конечно, ханжеская мысль эту смоковницу греческую выгнать вон, но вот ведь нет, слаб человек, поддался я. И об этом я тоже совсем не жалею. Мне тогда уже семьдесят три года минуло, ей тридцать всего, вся жизнь впереди у нее была, у меня – на закате. Но, не для женских ушей будет сказано, я не оплошал, ни в тот самый первый вечер, ни потом. Я думал, что для нее это очередная маленькая женская победа, или же она всегда так благодарила, не знаю. Но был уверен: поиграет и забудется. А спектакли на нее я и без того собирался ставить и Синичкину еще в начале второго курса дал указание: она – главная наша героиня, и больше никто.
Выходит, Мась, вот к чему все эти наши долгие с ней репетиции и разговоры вели. Стала Светлана моей любовницей, и в середине второго курса я ее с платного места перевел на бюджетное. Мы продолжали тайно встречаться, даже на Ладожское озеро ездили. Ты пойми, девочка, я ведь человек очень узнаваемый, и мне с ней видеться было нелегко. Для этого требовалось прикладывать массу усилий, чтобы все не было шито белыми нитками. Это же скандал бы случился неописуемый, если бы пронюхал о нас кто-то.
– А вы не думали, – осторожно начала Катя, – скрепить ваши отношения? Все-таки такая страсть может перевернуть всю жизнь…
– Господь с тобой! – подавился дымом Всеволод Игоревич. – Я год этой свистопляски выдержал, целый год, понимаешь? И устал порядочно от всех этих тайных свиданий, и не то чтобы я не был в нее влюблен, но, поверь мне, за всю жизнь сколько у меня красавиц перебывало. Самых известных… Самые прекрасные актрисы просыпались утром в моей постели. Сотни их было, сотни. Без лишнего бахвальства скажу.
Нравилась мне она, не спорю, но, ты знаешь, даже к концу третьего курса, когда вовсю уже стали репетироваться дипломные спектакли, ничего толком из нее так и не вышло. Светочка моя оказалась полнейшей бездарностью, я это понял и был крайне раздосадован. К тому же этот бес из Щуки начал меня теснить: зачем, говорит, отдавать главные роли самой тяжелой студентке, когда у нас перспективные на подтанцовках сидят? И прав он был, конечно, прав.
– Господи, неужели вы ее выгнали? – ужаснулась Катя. Ей отчего-то стало вдруг страшно. Страшно, что седовласый, интеллигентный, так ей понравившийся Всеволод Игоревич сейчас подтвердит ее догадку – что выставил из института свою любовницу, как только пресытился ею, – и тем самым перечеркнет все, что она успела себе о нем вообразить.
– Когда я осознал свой промах, – прикрыл пергаментные веки Замешаев, – Светочка стала раздражать меня безумно. Я начал избегать свиданий с ней. А она, на удивление, – вот чего-чего, а этого я от нее никак не ожидал – истерики визгливые, отвратительные принялась закатывать, спрашивать, почему я к ней охладел и что между нами происходит. К тому же и внешний вид у нее изменился не в лучшую сторону, одним словом, плохо выглядеть стала моя молодая любовница, на редкость плохо. Перестала краситься, а это ей очень, как выяснилось, не шло. Когда я ее впервые ненакрашенной увидел, даже не признал сначала. Весь лоск дамы полусвета с нее сошел, она начала дурно одеваться, продала все свои шубы и драгоценности. Оказалось, она разошлась со своим богатым любовником.
– Любовник? Так у нее был любовник? – поразилась Катя. – Все это время? И вы знали?
– Конечно, знал, – пожал плечами Замешаев. – Что я, ханжа, что ли, какой, своей студентке запрещать строить жизнь? Ну а ее хахаль, видимо, оказался не столь широких взглядов – узнал, что она в кого-то влюблена, и порвал с ней. И, как назло, именно в этот момент Света, теперь несчастная и потерянная, не отходила от меня ни на один шаг. Я боялся, что однокурсники ее, эти лошади смышленые, заметят. Ходила всегда с каким-то отсутствующим видом, вся такая бедненькая, стареющая дурнушка. Если у меня и был к ней мужской интерес, то он давно остался в прошлом, особенно уже в начале четвертого курса, но по-человечески мне было ее жаль безмерно. В конце концов, не скотина же я какая-то. И с ролей я ее не снял, она их репетировала и должна была играть. Я ограничился вводом второго состава на ее роли, и все. Но, ты сама понимаешь, второй состав на актерском курсе – это же почти ноль, огромное зеро. Второй состав играет только тогда, когда первый срывается.
– А вы не чувствовали перед ней… – Катя сбилась, все еще не в состоянии сформулировать своего отношения к услышанному. – Ну… какой-то своей вины, что ли, перед ней? Все-таки это по вашему настоянию ее взяли на курс – может быть, она бы свою судьбу как-то иначе построила, если бы не поступила. И потом – ведь ее личная жизнь развалилась из-за ваших отношений?
– Ну конечно, чувствовал! – подтвердил маэстро. – Сердце-то у меня доброе, отзывчивое. Ну как ее теперь выгонишь? А с ролей снимать все-таки нужно было. Знаешь, девочка, что я придумал в итоге? Я решил моей резко похудевшей Свете как можно больше рассказать о Боге. Чтобы успокоилась она, понимаешь? Я же глубоко верующий человек, и тетка моя была крещеная, и бабка, и мать. Я и причащаюсь, и исповедуюсь. Это, о чем я тебе рассказал, мои маленькие оплошности, ну, грешна моя порода, стало быть, но я свою вину стараюсь искупить чем могу: и фонд помощи престарелым актерам создал, и премии от моего лица вручались крупные. Я же сам, а не хрен собачий на все эти благие дела деньги добывал через министра культуры.
Ну так вот, свел я ее однажды с одним настоятелем, интересным человеком, начитанным, прогрессивным. Смотрю, моя Света потихоньку от меня отходит, не звонит больше, в телефонную трубку не молчит, сотовый больше не взрывается каждые полчаса по вечерам… А то я, грешным делом, уже и номер менять решил. Жена догадается, это, положим, ничего, она за пятьдесят лет жизни со мной ко всему стала привычная, я боялся, что сплетни поганые появятся.
И вот уже второй семестр четвертого курса пошел на этом, надо сказать, не самом спокойном моем наборе, а мы со Светой вроде как бы даже подружились заново. Все так же разбирали ее игру, которая по необъяснимой для меня причине раз от раза становилась все хуже и хуже, но больше всего говорили о церкви, о религии, о Ветхом Завете, об отце настоятеле…
Знаешь, Мась, в то время я был занят очень на кафедре и не заметил, как Светочка совсем от меня отошла, отделилась, что ли. Носила теперь только черное, длинные юбки стала надевать, чуть ли не платком себя обезображивать. И больше, что удивительно, никакого укора у нее не было во взгляде, она вообще перестала с особым смыслом смотреть в мою сторону. На репетициях, когда игралась не ее сцена, сидела теперь то с псалтырем, то с молитвенником в руках.
– А вы… – Катя избегала теперь смотреть в глаза Замешаеву. – Не пробовали поговорить с ней, вернуть к нормальной жизни? Она ведь была совсем молодая. Ну, не получилось с актерством, могла бы заняться чем-то другим. Вам ведь она доверяла, у вас получилось бы ее переубедить.
– Я все, понимаешь, хотел с ней поговорить, но никак случая не выпадало, – развел руками Замешаев. – А однажды… Однажды она подошла ко мне. Я уже в машину садился, чтобы от института отъехать, смотрю – Светочка моя бежит… Стоял конец мая, красотища вокруг, теплынь, она бежала, ее золотые, отросшие за зиму волосы рассыпались по плечам и хрупкой спине, и сама она была в этот момент такая красивая, такая юная, что я вновь готов был в нее влюбиться.
Читать бесплатно другие книги:
