Неестественные причины Джеймс Филлис

2

Был уже вечер, когда Далглиш смог вновь потолковать с Реклессом наедине. Большую часть дня инспектор провел, беседуя с подозреваемыми и наводя справки о действиях Дигби Сетона в последние несколько дней. В «Пентландсе» Реклесс появился около шести. Он вновь хотел расспросить мисс Далглиш, видела ли она вчера на берегу кого-нибудь, кто шел бы в направлении Сайзуэлла, и не знает ли она, что могло привести Дигби в наблюдательную будку. Инспектор, собственно, уже получил ответ на оба эти вопроса – несколько ранее Адам и его тетя встретились с Реклес-сом в «Зеленом человечке», где подробно описали обстоятельства, при которых был обнаружен труп. Джейн Далглиш заявила тогда же, что весь вечер понедельника провела дома и никого не видела. При этом она заметила, что Дигби – да и вообще любой – мог запросто пройти к будке, обойдя «Пент-ландс»: есть тропинка в дюнах, можно и берегом; обе эти дороги из коттеджа почти не просматриваются.

– И все-таки, – настаивал Реклесс, – он должен был пройти мимо вашего дома. А тогда вы непременно его заметили бы.

Конечно, заметила бы – если б он держался поближе к скалам. Между местом, откуда я спускаюсь к берегу, и началом тропинки всего ярдов двадцать, и я должна была бы увидеть Дигби. Но не увидела. Возможно, он хотел остаться незамеченным.

– Стало быть, тут какие-то секреты, – пробормотал инспектор, как бы разговаривая сам с собой. – Что ж, так мы и думали. Не тот он человек, чтобы ходить на птичек любоваться. Да, наверно, и темно уже было. Мисс Кедж говорит, что вчера он пил чай в одиночестве – утром она обнаружила в раковине грязную посуду.

– Только чай, без ужина? – поинтересовалась тетушка.

– Да, мисс Далглиш. Непохоже, что Сетон успел поужинать. Точно будем знать после вскрытия.

Джейн Далглиш извинилась и отправилась на кухню. Адам догадался, что тетя тактично оставляет его наедине с Реклессом. Как только они оказались вдвоем, Далглиш спросил:

– Кто видел Дигби Сетона последним?

– Лэтем и Брайс. Однако почти все местные показали, что вчера его видели. Мисс Кедж – после завтрака, когда делала уборку. Она так и осталась там в роли этакой горничной-секретарши. Похоже, Дигби помыкал ею так же, как прежде его единокровный брат. Потом Сетон обедал в «Доме с розмарином» в обществе мисс Кэлтроп и ее племянницы. Ушел вскоре после трех. По дороге домой зашел к Брайсу посплетничать о топоре вашей тети и заодно выяснить, зачем вы поехали в Лондон. Надо сказать, что ваша поездка вообще всех заинтриговала – У Брай-са как раз находился Лэтем и оставался до самого ухода Сетона. Это произошло в начале пятого.

– Во что он был одет?

– В то же самое. Фляга могла быть в кармане пиджака, брюк или пальто. В «Доме с розмарином» он, конечно, снимал пальто, и мисс Кэлтроп повесила его в шкаф в прихожей. У Брайса он бросил пальто на стул. Фляги вроде бы никто не видел. На самом деле яд мог положить любой из них – и Кедж, и Кэлтроп, и Марли, и Брайс, и Лэтем. И нео­бязательно вчера.

Адам отметил про себя, что в этом переч­не отсутствует мисс Далглиш. Но это еще ничего не значило.

– Трудно двигаться дальше, пока нет зак­лючения патологоанатома, – продолжал Реклесс. – Я пока не знаю, что это был за яд. Вот когда узнаю – дело пойдет. Думаю, оп­ределить его происхождение труда не соста­вит. Это вам не микстура из аптеки.

Далглиш подумал, что более или менее представляет себе и тип яда, и откуда он взялся. Но говорить ничего не стал. В этом деле и так теоретизирования было куда больше, чем фактов. Разумнее подождать результатов вскрытия. Однако, если он прав, выяснить, кому принадлежал яд, окажется непросто. К данному источнику имели дос­туп практически все в Монксмире. Далгли­шу стало даже жаль инспектора.

С минуту они сидели молча. Пауза вышла довольно неловкая. Далглиш чувствовал, как между ними растет напряжение. О настрое­нии Реклесса он мог только догадываться, но, со своей стороны, ощущал к инспектору неприязнь и еще – бессильное раздражение на собственную неуклюжесть. Далглиш рассматривал собеседника с отвлеченным ин­тересом, мысленно составляя словесный портрет. Широкие плоские скулы; кожа у рта белая и гладкая; углы глаз опущены книзу; верхние веки слегка подергиваются (един­ственное свидетельство того, что у Реклесса есть нервы). Подчеркнуто заурядное, какое-то анонимное лицо. И все же, несмотря на явную усталость и мешковатый плащ, инс­пектор производил впечатление личности, причем личности сильной. Возможно, не слишком симпатичной, но яркой.

Внезапно Реклесс, очевидно приняв ка­кое-то решение, нарушил паузу:

– Начальник полиции графства намерен обратиться за помощью в Скотленд-Ярд. Он сказал, что окончательное решение примет утром. Но думаю, решение уже принято. Кое-кто скажет, что даже поздновато.

Далглиш не нашелся что на это ответить. Реклесс, не глядя на него, добавил:

– Начальник, похоже, разделяет вашу точ­ку зрения, что два эти преступления связаны.

Уж не обвиняет ли он меня в том, что я склонил на свою сторону начальника поли­ции, подумал Далглиш. Собственно говоря, он не имел еще возможности изложить инс­пектору свою «точку зрения», но связь двух преступлений и в самом деле казалась ему очевидной. Далглиш повторил это и сказал:

– Когда я вчера был в Лондоне, мне вдруг пришло в голову, как могли убить Мориса Сетона. Пока это чистая догадка. Понятия не имею, можно ли будет найти доказательства. Но мне кажется, я не ошибаюсь.

Он коротко изложил свою версию, изо всех сил стараясь говорить очень ровным тоном, чтобы инспектору в его голосе не послышалось критических или, того пуще, самодовольных интонаций. Реклесс выслу­шал молча, потом спросил:

– Почему вы так думаете?

– Трудно сказать. Несколько мелких дета­лей: завещание Сетона; его поведение за сто­лом в подвале «Кортес-клуба»; непременное желание останавливаться в одной и той же комнате в «Клубе мертвецов»; наконец, сама архитектура его дома.

– Допустим, так оно и есть. Но нам никог­да этого не доказать. Разве что убийца запа­никует и расколется сам.

– Можно поискать орудие убийства.

– Уж больно оно чуднбе, мистер Далглиш.

– Но вполне надежное.

Реклесс вынул из кармана карту и разло­жил ее на столе. Они склонились над ней, и карандаш инспектора зашарил по двадцати­мильному сектору вокруг Монксмира.

– Здесь?

– Или здесь. На месте убийцы я предпо­чел бы место поглубже.

– Но только не в море, – заметил Реклесс. – Может вынести приливом на берег. Хотя вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову связывать это со смертью Мориса Сетона.

– А вам? Нет, убийца не стал бы рисковать. Лучше уж запрятать эту штуку так, чтобы ее не нашли, а если нашли, то очень нескоро. Значит, надо искать в какой-нибудь забро­шенной шахте, в канале или в реке.

Реклесс сделал на карте три маленьких крестика.

– Сначала попробуем здесь. Надеюсь, ми­стер Далглиш, что вы не ошибаетесь. Иначе мы попусту потратим время, а ведь на нас висит еще одна смерть.

Инспектор сложил карту и, не произнося более ни слова, удалился.

3

После ужина появились гости. Селия Кэлтроп, ее племянница, Лэтем и Брайс, как сговорившись, один за другим потянулись к надежному и спокой­ному камельку Джейн Далглиш – кто, невзи­рая на непогоду, пришел пешком, кто при­ехал на машине. «Пентландс» был чем-то вроде нейтральной территории, здесь воз­никала умиротворяющая иллюзия нормаль­ности, здесь бьшо извечное укрытие, светлое и теплое, от враждебного мрака ночи. Ветер попеременно то визжал, то стенал; быстро прибывающий прилив грохотал на берегу, пересыпая гальку. Даже из гостиной «Пент-ландса» это рокотание было отчетливо слышно. Временами из-за туч выглядывала луна и заливала Монксмир своим мертвен­ным сиянием; тогда из окна можно было разглядеть бурю во всей ее красе: гнущиеся и стонущие в муке деревья, белую и тревож­ную равнину моря.

Гости, которых никто не приглашал, со­гнувшись, шли по дорожке к входной двери, похожие на спасающихся от погони разбой­ников.

К половине девятого в сборе было все об­щество. Если не считать Сильвии Кедж, за которой никто не удосужился заехать, в гос­тиной собрались все те, кто сидел здесь пя­тью днями ранее. Далглиша поразило, на­сколько изменились все эти люди. В про­шлый раз они были заинтригованы и совсем чуть-чуть обеспокоены исчезновением Се­тона. Теперь же всех одолевали тревога и страх, неотвязные видения смерти и крови. Страх ощущался в каждом, несмотря на бра­ваду и старания держаться как ни в чем не бывало.

Морис Сетон умер далеко, в Лондоне, и к Тому же, возможно, своей смертью. Во вся­ком случае, тот, кто его убил (если это было убийство) или изуродовал уже мертвое тело, мог находиться не в Монксмире, а в Лондо­не. Однако смерть Дигби произошла здесь, и уж ее-то естественной счесть было никак нельзя. Селия Кэлтроп, правда, предприняла попытку такого рода. Она сидела в кресле у камина, неграциозно вывернув колени и положив ладони на свои массивные ляжки.

– Какая страшная трагедия! Бедный маль­чик. Мы, видно, никогда не узнаем, что тол­кнуло его на этот ужасный шаг. А ведь у Дигби было все: молодость, богатство, талант, красота, обаяние.

Поразительно нереалистичную характе­ристику покойного присутствующие встре­тили гробовым молчанием. Потом Брайс сказал:

– Богатство у него, может, и было. Или какие-никакие перспективы на богатство. А в остальном, Селия, согласиться с вами не могу. Бедняга был бездарным, самовлюблен­ным, пошлым ничтожеством с малоприят­ной внешностью. Не то что бы я испытывал к нему антипатию, но факт остается фактом. Да и потом, кто поверит, что Дигби покон­чил самоубийством.

– Какое к черту самоубийство! – взорвал­ся Лэтем. – Селия и сама в это не верит. По­чему бы вам хоть раз в жизни не сказать правду, а? Признайтесь, что вы перепуганы не меньше, чем остальные.

– И вовсе я не перепутана, – с достоин­ством возразила Селия.

– А зря, – язвительно заметил Брайс, свер­кнув глазами. Его гномоподобное лицо зло­радно исказилось, он как-то сразу оживил­ся и уже не походил на утомленного жизнью старика. – Ведь от смерти Дигби вам прямая выгода. Даже после двукратной выплаты на­логов по завещанию вам достанется круг­ленькая сумма. Если я не ошибаюсь, Дигби часто наведывался к вам в последнее время. Постойте, да ведь он у вас вчера обедал! Вам ничего не стоило подсыпать ему во флягу какой-нибудь порошочек. Вы ведь един­ственная из всех нас знали, что Дигби все­гда ее с собой носит. Помните, вы рассказы­вали нам – в этой же самой комнате?

– И где же, по-вашему, я могла достать мышьяк?

– Ага, Селия! А мы и не знали, что это был мышьяк. Какая опрометчивая фраза! Ладно бы здесь были только я и Оливер, но вдруг дойдет до инспектора? Надеюсь, вы не рас­сказывали ему про мышьяк?

– Я никому ни о чем не рассказывала. А инспектору я просто отвечала на вопро­сы – подробно и правдиво. И вам с Оливе­ром следует вести себя так же. Я не понимаю, почему вам хочется, чтобы смерть Дигби не­пременно была убийством? Просто вы оба испытываете пристрастие ко всяким мерзо­стям.

– Мы испытываем мерзкое пристрастие к фактам, – сухо заметил Лэтем.

Но на Селию его слова не произвели ни малейшего впечатления.

– Что ж, если это было убийство, нашей Джейн Далглиш очень повезло, что она на­шла труп не одна, а в присутствии Адама. А то могли бы возникнуть подозрения. Но рядом был суперинтендант из Скотленд-Ярда, а уж он-то, конечно, знал, какое значе­ние имеют следы и всякие там улики, остав­ленные на месте преступления.

Далглиш даже не нашелся, как отреагиро­вать на столь двусмысленное замечание, и подумал, уж не забыла ли Селия, что он тоже сидит в гостиной. И действительно, никто из присутствующих на Адама даже не взглянул.

– Какие такие подозрения могли бы воз­никнуть? – вкрадчиво спросил Лэтем

Брайс засмеялся:

– На вашем месте я не стал бы Подозре­вать мисс Далглиш, Селия. Иначе вскоре вам придется столкнуться с очень деликатной проблемой. Ведь наша хозяйка как раз гото­вит сейчас кофе для нас. Вы свою чашку вы­пьете или потихоньку выльете содержимое в цветочный горшок?

Элиза Марли вспыхнула:

– Да заткнитесь вы оба! Дигби Сетон умер, и умер ужасной смертью. Может, вы его и недолюбливали, но он тоже был человеком. Больше того, Дигби умел по-своему получать удовольствие от жизни. Вы, допустим, живе­те по-другому, но что с того? Дигби нрави­лось мечтать про свои дурацкие ночные клу­бы, про то, как он поступит с деньгами. У вас это вызывало презрение, но он ведь ничего плохого вам не сделал. И вот он мертв. При­чем убил его кто-то из нас. Я не вижу в этом причины для шуток.

– Не расстраивайся, милочка, – звучным, прочувствованным голосом пропела Селия, бессознательно переходя на ту интонацию, с которой диктовала наиболее трогательные пассажи из своих произведений. – Мы все привыкли к Джастину. Они с Оливером все­гда терпеть не могли ни Мориса, ни Дигби. Разве можно от этих людей ожидать соблю­дения приличий, не говоря уж об уважении к памяти усопших! Боюсь, эти двое никого, кроме самих себя, не любят. Чистой воды эгоисты. Эгоисты и завистники. Они не мог­ли простить Морису его писательского та­ланта. Сами-то они умеют только критико­вать написанное другими и глумиться над творческим даром. О, это весьма распрост­раненное явление – зависть окололитера­турного паразита к художнику. Вспомните пьесу Мориса. Оливер просто растерзал ее, ибо не мог смириться с чужим успехом.

– А, вы о той пьеске! – рассмеялся Лэтем. – Дражайшая Селия, если Морису хотелось эмоционально разрядиться, следовало схо­дить к психиатру, а не выплескивать все это в виде драматического произведения на бед­ного зрителя. Для того чтобы быть драматур­гом, требуются как минимум три вещи: уметь писать диалоги, понимать, что такое драма­тический конфликт и иметь хоть какое-то представление об устройстве сцены.

Это был излюбленный конек Лэтема, и на Селию реплика не произвела ни малейшего впечатления.

– Только умоляю, Оливер, не надо гово­рить мне о профессиональном мастерстве. Когда напишете что-нибудь, в чем будет хоть малая искра творческого начала и ориги­нальности, тогда и поговорим на эту тему. К вам, Джастин, это тоже относится.

– А как же мой роман? – обиделся Брайс. Селия с состраданием взглянула на него и тяжело вздохнула. О романе Брайса она явно предпочитала не высказываться. Даллиш сообразил, о чем идет речь: имелось в виду давнее и весьма скромное по объему сочинение, отличавшееся изысканной чув­ствительностью и хорошо встреченное кри­тикой; на повторное свершение подобного рода энергии у него уже не хватило.

Элиза Марли засмеялась:

– А-а, та самая книжонка, про которую писали, что в ней чувства и действия на сред­ний рассказ? Да это, собственно, и был не более чем рассказ. Подумаешь – даже я мог­ла бы расчувствоваться на сто пятьдесят страниц.

Далглиш не стал ждать, пока Брайс разра­зится воплями протеста. Спор превращался в литературную перебранку. Адам давно знал эту писательскую склонность, но уча­ствовать в сражении ему не хотелось. А сле­дующим этапом непременно будет обраще­ние к нему как к арбитру. Затем спорщики рьяно возьмутся за безжалостный разбор его собственных стихов. Конечно, привычная перепалка отвлекала присутствующих от мыслей об убийстве, но все же это был не самый лучший способ скоротать вечер.

Далглиш открыл дверь, чтобы впустить тетушку, принесшую из кухни поднос с ко­фейником, и, воспользовавшись случаем, выскользнул из гостиной. Бросать тетю в подобной ситуации было не очень красиво, но Адам знал, что она менее, чем он, чувстви­тельна к колкостям гостей.

В его комнате, надежно отделенной ка­менным полом и дубовыми досками от го­лосов спорщиков, было мирно и очень тихо. Далглиш открыл задвижку на окне, выходя­щем в сторону моря, и с трудом, обеими ру­ками распахнул створки – так сильно дул ветер. В комнату ворвался вихрь, зашелестел складками покрывала на кровати, смел со стола бумаги, быстро, словно невидимой рукой, перелистал страницы томика Джейн Остен на тумбочке. Адам, чуть не задохнув­шись, прижался грудью к подоконнику, с облегчением подставил лицо холодным брызгав и сразу же ощутил на губах привкус соли.

Когда он вновь закрыл окно, тишина ста­ла еще более всеобъемлющей. Рев прибоя превратился в приглушенный стон, который доносился откуда-то издалека, с неведомого берега.

Было холодно. Далглиш накинул на пле­чи халат и включил электрообогреватель. Потом подобрал разбросанные ветром бу­маги, с преувеличенной заботливостью жил их в ровную стопку и положил на ма­ленький письменный стол. Белые прямоу­гольные листы, казалось, взирали на Адама с укором, и он вспомнил, что так и не напи­сал Деборе. Не то что бы он ленился или был так уж сильно занят расследованием. Далг­лиш прекрасно понимая, в чем тут дело. Он просто трусил. Боялся еще больше связать себя, пока не принял окончательного реше­ния. А оно казалось сегодня столь же дале­ким, как в день приезда в Монксмир. Когда Адам прощался с Деборой, он не сомневал­ся. – она понимает значение этой поездки для них обоих; знает, что он сбегает из Лондона не просто отдохнуть после треволнений предыдущего расследования. Иначе Дебора не отпустила бы его в Монксмир одного – не так уж занята она была своей работой. Но Адам не позвал ее с собой, и она ничего не сказала. Только на прощание произнесла: «Будешь в Блайборо – вспомни меня». Она училась там в школе, хорошо знала и люби­ла Суффолк. Далглиш вспоминал о ней. И не только в Блайборо. Ему вдруг очень захоте­лось ее увидеть. Так сильно захотелось, что все опасения и соображения отошли на зад­ний план. Увидеть ее лицо, услышать ее го­лос, а все остальное – страхи, недоверие к себе – несущественно и нереально, как жуть ночного кошмара в лучах утреннего солн­ца. Хорошо было бы поговорить с Деборой по телефону, но аппарат находился внизу, в гостиной. Далглиш; включил настольную лампу, сел и отвернул колпачок авторучки. Слова, как это иногда с ним случалось, при­шли без всякого усилия, сами. Адам записал их, почти не думая, даже не спрашивая себя, насколько он сейчас искренен.

«Будешь в Блайборо, вспомни меня», –

Ты сказала, как если бы было

В мире средство надежнее силы,

Что к тебе привязала меня.

Околдован мой разум тобой,

Снова жаждет он в месте священном

Вспомнить лик, без того незабвенный, –

Ищет он новой встречи с тобой.

И в Блайборо, и где угодно

Не быть душе моей свободной.

«Это метафизическое сочинение, как большинство малозначительных стихов, написано с задней мыслью. И ты знаешь, с какой именно. Не стану утверждать, будто хотел бы, чтобы ты была здесь, со мной. Но я определенно хотел бы быть там, с тобой. Тут витает дух смерти и дух мерзости. Не знаю, какой из них хуже. Если только позволит Гос­подь и суффолкская полиция, вечером в пят­ницу буду в Лондоне. Был бы рад, если в это время ты оказалась бы в Куинхайте».

Очевидно, письмо заняло больше време­ни, чем казалось Далглишу. Тетя постучала в дверь и сказала:

– Адам, гости уходят. Ты не хочешь с ними попрощаться?

Далглиш спустился вниз вместе с ней. Го­сти и в самом деле были уже у дверей. Адам с удивлением заметил, что на часах двадцать минут двенадцатого. На его возвращение никто не обратил внимания, как прежде никто не заметил его исчезновения. Огонь в камине погас, оставив кучку белого пепла. Брайс как раз помогал Селии Кэлтроп надеть пальто.

– Ах, как некрасиво было с нашей сторо­ны засиживаться допоздна, – сказала та. – А ведь мне так рано вставать. Вечером позво­нила Сильвия из «Сетон-хауса» и попросила отвезти ее с утра в гостиницу к Реклессу. Она хочет сообщить ему нечто очень важное.

Лэтем, уже стоявший на пороге, обернулся.

– Что она имеет в виду?

– Откуда мне знать, дорогой Оливер? – пожала плечами мисс Кэлтроп. – Она намек­нула, что ей известны какие-то обстоятель­ства, связанные с Дигби. Скорее всего, бед­няжка Сильвия просто выдумывает, вы ведь ее знаете. Но разве я могла ей отказать?

– И она даже не пояснила, в чем дело? – настаивал Лэтем.

– Нет. А мне не хотелось доставлять ей удовольствие расспросами. Впрочем, силь­но торопиться утром я, пожалуй, не буду. Если буря не стихнет, вряд ли мне удастся ночью выспаться.

Лэтем явно хотел еще о чем-то спросить Селию, но она уже вышла. Тогда он рассеян­но попрощался с хозяйкой и последовал за остальными. Вскоре до слуха Далглиша до­несся приглушенный стук захлопываемых дверец и шум автомобильных моторов.

4

Далглиша разбудил вой ветра. Часы в гостиной как раз отзвони­ли трижды, и первой мыслью было: как странно, что такой нежный и ненавязчивый звук способен прорваться сквозь какофо­нию ненастья. Адам лежал и слушал. Сон по­немногу уходил, ему на смену пришло сна­чала неопределенно приятное ощущение, потом легкое возбуждение. Далглиш любил эти монксмирские штормы. Удовольствие было знакомым и понятным: привкус опас­ности, иллюзия парения над хаосом и без­дной, контраст между уютом постели и не­истовством ночи. Адам не испытывал ни малейшей тревоги. «Пентландс» уже четыре­ста лет выдерживал натиск суффолкских ветров. Не рухнет он и сегодня. За минувшие годы Далглишу не раз приходилось слышать те же звуки. Четыреста лет люди лежали не­настными ночами под этим кровом и при­слушивались к реву моря. Один шторм по­хож на другой; описать их можно лишь при помощи избитых клише.

Адам лежал и слушал, как ветер бешеным зверем бьется о стены, как неумолчно роко­чет прибой, как монотонно шелестит дождь, как в редкие минуты затишья с крыши на подоконник осыпается мелкая галька. Без двадцати четыре шторм, казалось, вдруг уго­монился. В какой-то момент стало так тихо, что Далглиш слышал собственное дыхание. Вскоре он задремал.

Проснулся он от порыва ветра столь сви­репого, что дом весь содрогнулся. Море заг­рохотало так яростно, словно намеревалось обрушить свои валы прямо на крышу «Пен-тландса». Ничего подобного Далглишу преж­де слышать не приходилось, даже в Монкс-мире. Спать при подобном грохоте было невозможно. Адама охватило неудержимое желание встать и одеться.

Он включил лампу, и тут в дверях его ком­наты появилась тетушка, ее старый клетча­тый халат был застегнут на все пуговицы, волосы тяжелой волной перекинуты через плечо.

– Пришел Джастин, – сказала тетушка. – Он считает, что нужно проведать Сильвию Кедж. Возможно, придется вытаскивать ее из дома, так как море хлынуло на берег.

Далглиш потянулся за одеждой.

– Как он вошел? Я ничего не слышал.

– По-моему, это неудивительно. Наверно, ты спал. Джастин пришел пешком. Он гово­рит, что дорогу залило, на машине не про­ехать. Нам придется идти через мыс. Джас­тин пробовал дозвониться до береговой охраны, но с ними нет связи.

Тетушка вышла, и Далглиш, бормоча про­клятья, поспешно оделся.

Одно дело лежать в тепле и уюте, прислу­шиваясь к звукам бури; другое – карабкать­ся по открытому всем ветрам мысу в поис­ках приключений, которые пришлись бы по нраву разве что мальчишке, любителю острых ощущений или неисправимому ро­мантику.

Адам не мог подавить абсурдное раздра­жение против Сильвии Кедж, словно она сама была во всем виновата. Уж кому, как не ей, следовало бы знать, способен ее дом выдержать бурю или нет! Скорее всего, Брайс драматизирует. Если уж «Дом кожев­ника» выдержал наводнение 1953 года, то как-нибудь устоит и сегодня. Но ведь девуш­ка – калека. Действительно, надо проверить, как она там. И все-таки прогулка предстоя­ла преотвратная. В лучшем случае утоми­тельная, неприятная и бесполезная. В худ­шем случае, особенно если учесть присут­ствие Брайса, она грозила превратиться в фарс.

Когда Далглиш спустился вниз, тетушка уже ждала в гостиной. Она успела собрать рюкзак, приготовить термос и полностью одеться. Очевидно, когда она заходила в ком­нату к племяннику, халат был надет поверх платья. Далглиш вдруг понял, что приход Брайса не явился для тетушки неожиданно­стью и что Сильвия Кедж, возможно, в самом деле находится в опасности.

Брайс, наряженный в тяжелый, длинный клеенчатый плащ и огромную зюйдвестку, стоял посреди комнаты – мокрый и блестя­щий, он напоминал живую рекламу рыбных консервов. В руках Брайс держал моток тол­стой веревки, причем имел при этом вид профессионального спасателя, всецело пре­данного своему благородному делу.

– Если придется добираться вплавь, вся надежда на вас, дорогой Адам, – объявил он. – У меня, увы, астма. – Брайс покосился на Далглиша и скорбно добавил: – Да и пла­вать я, по правде говоря, не умею.

– Конечно, конечно, – кисло пробормо­тал Далглиш. Неужели Брайс в самом деле думает, что в такую ночь придется еще и пла­вать? Однако затевать дискуссию не имело смысла. Далглиш испытывал ощущение че­ловека, ввязавшегося в заведомо дурацкое предприятие, отказаться от которого не хва­тает духа.

– Лиз и Селии я звонить не стал, – про­должал Брайс. – Проку от них мало. Да и до­рогу затопило – им бы все равно не добрать­ся. А Лэтема не оказалось дома. Так что придется нам с вами действовать вдвоем.

Отсутствие Лэтема, похоже, нисколько Брайса не удивило. Далглиш решил пока воздержаться от вопросов на эту тему. Про­блем хватало и так. И все же куда мог отпра­виться Лэтем в такую ночь? Неужели все оби­татели Монксмира посходили с ума?

Они поднялись на мыс; ходьба отнимала все силы, поэтому Далглишу стало не до Лэ­тема. Идти в полный рост было невозмож­но – приходилось продвигаться согнувшись в три погибели, по-звериному, то и дело да­вая отдых немеющим мышцам: все трое опускались на колени, упирались ладонями в землю и ждали, пока восстановится дыха­ние; потом шли дальше. Правда, было теп­лее, чем вначале показалось Далглишу, да и дождь, несколько поутихший, скорее осве­жал лицо. Временами, когда кустарник со­здавал защиту от ветра, идти становилось легче, и тогда они бесплотными духами лег­ко скользили сквозь теплую, пахнущую ли­ствой тьму.

В очередной раз выбравшись на открытое место, они увидели на берегу «Настоятельс­кие палаты». В окнах горел свет, и дом напо­минал океанский корабль, плывущий по бурному морю.

– Думаю, будет лучше, если мисс Далглиш зайдет к Синклеру, – крикнул Брайс, затащив Адама и его тетю обратно в укрытие за кус­тами. – Они не спят и могут нам помочь. Нужна длинная лестница. Лучше всего будет, если вы, Адам, попробуете по Кожевенному проулку подобраться прямо к дому – вдруг вода поднялась не очень высоко. А они пусть обойдут кругом и попытаются спуститься сверху, с северной стороны. И лестницу пусть прихватят.

Брайс еще не закончил излагать свой на удивление точный и решительный план, а мисс Далглиш без лишних слов уже зашагала по направлению к «Настоятельским па­латам». Адам был несколько ошарашен и внезапно доставшейся ему героической миссией, и переменой, произошедшей с Брайсом. Коротышке в повседневной жизни явно не хватало действия. Даже его всегдаш­няя манерность куда-то исчезла. Ощущение подчиненного, выполняющего приказ, было для Далглиша новым и, пожалуй, не лишен­ным приятности. Однако он так и не мог за­ставить себя до конца поверить, что опас­ность действительно существует. Если же дом Сильвии Кедж в самом деле под угрозой, план Брайса вполне разумен.

То, что опасность реальна, стало ясно, ког­да они вышли на край крутого склона и уви­дели внизу «Дом кожевника». В лунном све­те затопленный спуск казался белоснежным от пены; садовая дорожка скрылась под во­дой; волны подбирались уже к самой двери. На первом этаже горел свет. Приземистый, неприглядный дом казался одиноким и без­защитным. Однако Брайс явно ожидал худ­шего.

– Вода еще не очень поднялась, – проши­пел он в ухо Далглишу. – При помощи ве­ревки вы пройдете. Странно, я был уверен, что все уже затоплено. Может быть, вода вообще больше прибывать не будет. Пока осо­бенной опасности нет. Но вам, наверно, все же следует туда наведаться.

В голосе Брайса звучало чуть ли не разо­чарование.

Вода оказалась невероятно холодной. Далглиш знал, что будет холодно, но все рав­но в первую минуту у него перехватило ды­хание. Он скинул плащ, куртку и остался в одном свитере. Вокруг пояса Адам обвязал веревку, другой конец которой Брайс креп­ко держал в руках и понемногу, дюйм за дюймом, отпускал. Быстрое течение толка­ло Адама в грудь, и он с трудом удерживался на ногах. Иногда он спотыкался о какую-нибудь выбоину и терял равновесие. Тогда приходилось барахтаться и хвататься за ве­ревку, чтобы не уйти под воду. Плыть при таком течении было невозможно. Наконец Далглиш добрался до крыльца и привалил­ся спиной к двери. Ноги по щиколотку оста­вались в воде, и каждая последующая волна карабкалась все выше. Задыхаясь, Адам мах­нул рукой Брайсу, чтобы тот отпустил верев­ку. В ответ фигурка на противоположном берегу жизнерадостно замахала руками, но веревка не ослабла – Брайс привязал ее к дереву. Очевидно, жестикуляция должна была выражать ликование по поводу того, что Адам достиг цели. Далглиш выругал себя за то, что ринулся в воду, предварительно не условившись с Брайсом, кому потом доста­нется веревка. Кричать было бесполезно. Если Адам не собирался вечно торчать на крыльце, привязанный к дереву (ситуация и без того представлялась достаточно комич­ной), веревку следовало уступить Брайсу. Далглиш отвязался, и фигурка на том берегу энергично заработала руками, наматывая веревку кольцами.

Ветер немного ослаб, но на крик Далгли­ша из дома никто не ответил. Он толкнул дверь – не поддается. Что-то изнутри меша­ло ей открыться. Адам навалился, и створка медленно сдвинулась с места, толкая собой нечто тяжелое, вроде мешка. Когда щель ста­ла достаточно широкой, Далглиш протис­нулся в прихожую и увидел, что на полу ле­жит вовсе не мешок, а Оливер Лэтем. Тело заняло почти весь маленький коридорчик; голова покоилась на первой ступени лест­ницы, что вела на второй этаж. Похоже было, что Лэтем стукнулся о косяк – за ле­вым ухом запеклась кровь, а ссадина над правым глазом еще кровоточила. Далглиш присел на корточки. Лэтем был жив и начинал приходить в сознание. Почувствовав на лице чью-то руку, он застонал, дернул голо­вой; его вырвало. Серые глаза открылись, безуспешно попытались сфокусироваться и закрылись вновь.

Далглиш оглянулся и осмотрел ярко осве­щенную гостиную. На диване напряженно застыла девичья фигура. Овальное лицо в обрамлении черных волос казалось мерт­венно-бледным. Огромные черные глаза внимательно и оценивающе смотрели на Далглиша. Девушка не обращала ни малей­шего внимания на воду, которая уже пере­катывалась волнами по полу.

– Что произошло? – спросил Далглиш.

– Он пришел убить меня, – спокойно от­ветила Сильвия. – У меня под рукой оказа­лось только пресс-папье. Я кинула, и он упал. По-моему, еще и стукнулся головой. Думаю, он мертв.

– Жив, – коротко бросил Далглиш. – Ни­чего страшного. Но придется перетащить его отсюда. Потом я вернусь за вами.

Она слегка пожала плечами:

– А почему бы нам просто не уйти отсюда вместе, по дорожке? Вы же каким-то обра­зом прошли.

Далглиш резко ответил:

– А потому, что вода уже доходит мне до подмышек и почти сшибает с ног. Я не могу тащить двоих – вы беспомощны, и он в по­луобморочном состоянии. Нет, мы переби­раемся на второй этаж. Если понадобится, вылезем на крышу.

Он взвалил тело Лэтема на плечо и с тру­дом выпрямился. Лестница была крута, пло­хо освещена и узка, но это последнее обсто­ятельство как раз оказалось кстати. Можно было не придерживать Лэтема руками, а хвататься за перила и подтягиваться. К сча­стью, пролет был всего один. На верхней площадке Далглиш нащупал выключатель, и в коридоре второго этажа вспыхнул свет. Адам постарался припомнить, в какой ком­нате находится окно, выходящее на крышу. Потом толкнул ту дверь, что была слева, и опять зашарил по стене рукой в поисках выключателя. Это заняло несколько секунд. Он стоял на пороге, прижимал левой рукой к плечу обмякшее тело Лэтема, правой ощу­пывал стену и вдыхал душный, заплесневе­лый, болезненно-сладковатый, подгниваю­щий воздух комнаты. Наконец свет зажегся, и голая лампочка, висевшая под самым по­толком, осветила помещение. Очевидно, тут раньше была спальня миссис Кедж, и, похоже, с тех пор никто здесь ничего не тро­гал. Тяжелая уродливая мебель. Огромная застеленная кровать почти во всю стену. Запах сырости и разложения. Далглиш ос­торожно положил Лэтема на кровать и по­дошел к окну. Он не ошибся – оно распола­галось в скошенном потолке и выходило на крышу. Маленькое, квадратное, располо­женное с той же стороны, что сад и спуск. Выбраться из дома теперь можно было только через него.

Далглиш спустился в гостиную за девуш­кой. Вода доходила уже до пояса, и Сильвии пришлось забраться на диван – она стояла, держась руками за полку. Адам заметил, что на шее у нее висит маленькая пластиковая сумка. Очевидно, там находилось все самое ценное. Сильвия как раз окидывала взглядом комнату – не забыла ли она еще что-нибудь. Далглиш с трудом добрался до дивана – даже здесь, в четырех стенах, течение оставалось сильным. Дом вряд ли мог долго выдержи­вать такой напор. Конечно, несколько уте­шала мысль, что он выстоял во время всех предыдущих наводнений, но разве можно предсказать, насколько мощной окажется буря на этот раз? Возможно, в прежние годы вода поднималась и выше, но едва ли натискее был столь же яростен. Далглишу показа­лось, что стены дома колеблются.

Он молча поднял Сильвию на руки. Она оказалась удивительно легкой. Правда, тяже­лые металлические скобы на ее ногах тянули книзу, но верхняя часть туловища девушки казалась невесомой, бескостной и какой-то бесполой. Тем страннее было ощущать жес­ткость ребер и упругую твердость груди. Сильвия без движения висела у Далглиша под мышкой. Он перенес ее наверх и только теперь вспомнил о костылях. Говорить о них Адаму почему-то показалось неудобным, но Сильвия, словно читая его мысли, сама ска­зала:

– Извините. Я должна была вам напом­нить. Они на каминной полке.

Это означало, что придется совершить еще один поход вниз. Впрочем, он так или иначе вряд ли сумел бы поднять наверх и девушку, и костыли сразу.

Далглиш хотел положить Сильвию на ту же кровать, где беспокойно метался все еще не пришедший в себя Лэтем, но она с вне­запным ожесточением заявила:

– Нет! Только не туда! Оставьте меня здесь. Далглиш осторожно прислонил ее к сте­не. Какое-то мгновение глаза их были на одном уровне, и они обменялись долгим без­молвным взглядом. Что-то такое Адам про­чел в этих черных глазах, но так и не понял – предостережение или мольбу.

Костыли удалось добыть без особого тру­да. Вода достигла уже уровня каминной пол­ки, и они плавали на поверхности. Далглиш схватил их за каучуковые подмышечники и закинул на второй этаж. Когда он поднимал­ся по лестнице, через разбитую входную дверь в дом вкатилась большая волна и сби­ла его с ног. Перила на лестнице затрещали, обвисли длинной лентой и рассыпались. На сей раз сомнений быть не могло: стены явно качнулись.

Далглиш вернулся в спальню матери Сильвии. До окошка в потолке было добрых десять футов – с пола не достать. Массивную кровать сдвинуть с места вряд ли удалось бы, но квадратный, основательный комод впол­не годился на роль подставки. Далглиш под­тащил его к нужному месту.

– Если вы подсадите меня, я выберусь пер­вой и помогу вам вытащить на крышу… это­го, – сказала девушка.

Она покосилась ни Лэтема, который кое-как уселся на кровати и сидел, стиснув голо­ву руками и охая.

– У меня сильные руки и плечи, – добави­ла Сильвия и, словно в доказательство, вы­тянула вперед свои некрасивые ладони. Соб­ственно, то же самое собирался предложить и Далглиш. Перетащить Лэтема на крышу представлялось задачкой не из простых. Вряд ли без помощи Сильвии это было бы возможно.

Окно заросло паутиной и побурело от пыли – с ним еще надо было повозиться. Но стоило Далглишу посильнее дернуть, и на­сквозь прогнившее дерево неожиданно лег­ко поддалось. Рама выскочила из пазов, и ветер моментально унес ее. В маленькую комнату ворвалась ночь, а с нею освежаю­ще холодный, сладкий воздух. Свет вдруг погас, в спальне стало темно, как в яме, и наверху – серый квадрат неспокойного неба с пятнистым диском луны.

К Далглишу, шатаясь, приблизился Лэтем.

– Какого черта?.. Зачем выключили свет? Адам отвел его назад к кровати.

– Сидите здесь, не расходуйте попусту силы. Они вам еще понадобятся. Нам нужно выбраться на крышу.

– Ну уж это без меня. Я останусь тут. Вы­зовите врача. Я хочу врача. Господи, что с моей головой?

Далглиш оставил раскачивающегося и хнычущего от жалости к себе Лэтема в по­кое и вернулся к Сильвии. Он встал на стул, подпрыгнул, ухватился за край окна и под­тянулся. До конька крыши было всего не­сколько футов, но скат оказался круче, чем ожидал Далглиш, а печная труба, на которую он рассчитывал, располагалась, по меньшей мере, в пяти футах слева.

Он спрыгнул на пол и сказал девушке: – Постарайтесь добраться до конька кры­ши, сядьте верхом и двигайтесь к трубе. Если что не так – замрите на месте и ждите, пока я приду на помощь. С Лэтемом я справлюсь, вы только подтяните его сверху. Но я подам вам его не раньше, чем вы прочно там уся­детесь. Когда будете готовы – крикните. Ко­стыли вам нужны?

– Да, – спокойно ответила Сильвия. – Ко­стыли мне нужны. Я зацеплюсь ими за реб­ро крыши.

Далглиш обхватил покрепче железные опоры, сковывавшие ноги девушки от щи­колотки до бедра, и подтолкнул ее подаль­ше вверх. Сильвия поползла по скату, вце­пилась в конек, подтянулась и перекинула одну ногу на ту сторону. Тут же ей пришлось низко пригнуться – ветер неистовствовал, длинные волосы девушки развевались. Кив­ком головы Сильвия дала понять, что гото­ва. Она наклонилась и протянула к Далгли­шу руки.

И в этот момент безошибочным инстинк­том он ощутил исходящую от нее опасность. Инстинкт был столь же неотъемлемой час­тью его профессионализма, как знание ог­нестрельного оружия или чутье на неесте­ственную смерть. Этот инстинкт не раз спасал Далглишу жизнь, и он привык ему доверять. Сейчас не было времени для рас­суждений и обоснований. Чтобы не погиб­нуть, следовало им всем троим поскорей оказаться на крыше. Но Далглиш понял, что оставлять там Лэтема наедине с Сильвией нельзя.

Протиснуть Лэтема в окошко было совсем не просто. Оливер так окончательно и не пришел в себя – даже вид воды, начавшей заливать пол спальни, не привел его в чув­ство. Он хотел только одного – уткнуться лицом в подушку и справиться с одолевав­шей его тошнотой. Но все же мертвым гру­зом он быть перестал и мог хоть как-то по­мочь Далглишу. Адам снял с себя и с него башмаки, поставил Лэтема на комод и про­толкнул в окно. Сильвия крепко взяла раненого под мышки, но Далглиш не выпустил его из рук, а продолжал толкать вверх по ска­ту. Наконец Лэтем схватился за ребро кры­ши, подтянулся и обмяк, полуперевалив­шись на ту сторону. Девушка отпустила его и, упираясь костылями, отодвинулась назад, чтобы опереться спиной о печную трубу. Далглиш стал сам выбираться на крышу.

Тут это и случилось. Воспользовавшись тем, что Далглиш больше не держит Лэтема, Сильвия нанесла удар – Адам едва заметил быстрое и яростное движение закованной в металл ноги. Удар пришелся Лэтему по паль­цам – тот дернулся и заскользил вниз по ска­ту. Отчаянным рывком Далглиш схватил Лэтема за запястье и едва сам не полетел вниз – таким тяжелым оказалось тело. Силь­вия ударила вновь и вновь, на сей раз по ру­кам Далглиша. Они закоченели от холода, и боли он не чувствовал, но видел, как из раз­битых костяшек течет кровь. Еще несколько таких ударов, и он не сможет удерживать Лэтема. А потом наступит и его черед. Силь­вия удобно устроилась возле трубы; желез­ные, скобы на ногах и костыли служили ей отличным оружием. Сверху того, что проис­ходило на крыше, было не видно – темно, да и конек заслонял. Если б кто-то и наблюдал эту сцену, то ничего, кроме смутных силуэ­тов, не разглядел бы. Когда найдут два мужс­ких трупа, все ссадины отнесут за счет кам­ней и бурных волн. Шанс на спасение был только один – выпустить Лэтема. В одиноч­ку Далглиш, вероятно, сумел бы отобрать у Сильвии костыли. Но она отлично знала, что раненого он не выпустит. Эта девушка все­гда точно рассчитывала поведение против­ника. Осыпаемый градом ударов, Далглиш держался из последних сил.

Однако они оба забыли о Лэтеме. Види­мо, девушка думала, что он не пришел в себя. Но тут из-под ноги Оливера вылетела чере­пица, он вдруг получил точку опоры, и в нем пробудился инстинкт самосохранения. Лэ­тем внезапно высвободил запястье из ослаб­ших пальцев Далглиша, рванулся вверх и схватил Сильвию за ногу. От неожиданнос­ти она покачнулась, и как раз в этот миг на­летел новый шквал. Лэтем дернул. Девушка покатилась вниз по черепице. Далглиш ус­пел вцепиться в сумку, висевшую у нее на шее, но шнурок лопнул, и Сильвия покати­лась дальше. Тяжелые ортопедические бо­тинки мешали ей нащупать опору, железные скобы тянули книзу. Тело, перевернувшись несколько раз, ударилось о водосточный желоб, подскочило и рухнуло во тьму – лишь ноги безжизненно, как у куклы, взмахнули в воздухе. Дикий крик. Тишина. Далглиш су­нул сумочку в карман и обессиленно опус­тил голову на окровавленные руки. Тут пря­мо ему в спину ткнулось что-то твердое – сверху опустили приставную лестницу.

Если б Далглиш не был ранен, теперь доб­раться до безопасного места ничего бы не стоило. Но руки почти не слушались. Паль­цы не сгибались и начали отчаянно ныть. Вряд ли он сумел бы взяться ими за перекла­дину. Лэтем, очевидно, истратил все силы на борьбу с Сильвией и снова впал в полуоб­морочное состояние. Прошло несколько минут, прежде чем Далглишу удалось рас­тормошить его и подтащить к лестнице.

Адам полез вперед спиной, стараясь при­держивать Лэтема своими бесполезными руками. Их лица находились всего в не­скольких дюймах друг от друга, и Далглиш ощутил запах пота, кисло-сладкий винный перегар. С горечью он спросил себя: неужто последним открытием в его жизни станет новость, что у Лэтема дурно пахнет изо рта? Ей-богу, в жизни еще есть более важные яв­ления и открытия. Да и более симпатичные способы смерти тоже. Ну почему Лэтем висит мешком?! Неужто нельзя приложить хоть какое-то усилие? Далглиш то ругался, то под­бадривал своего спутника, и Лэтем наконец собрался с силами, сам схватился за перекла­дину и с трудом подтянулся на несколько дюймов. Вдруг перекладина треснула, выс­кочила из пазов и, описав дугу, бесшумно упала в воду. Тошнотворно долгое мгнове­ние Далглиш и Лэтем смотрели в образовав­шуюся дыру на волны, пенившиеся в двад­цати футах внизу. Потом Оливер прислонил голову к лестнице и пробурчал:

– Вы бы лучше спустились обратно. Дво­их лестница не выдержит, зачем же мокнуть обоим.

– Лезьте и помалкивайте, – сказал Далг­лиш.

Он засунул руки Лэтему под мышки и при­поднял его. Лестница затрещала и прогну­лась. Немного отдышавшись, они сделали еще один рывок. На сей раз Лэтем оттолк­нулся ногой от перекладины с такой неожи­данной прытью, что Адам чуть не сорвался вниз. Налетел новый шквал, лестница зака­чалась. Было слышно, как ее конец скользит по крыше. Пока шквал не пронесся, Далглиш и Лэтем боялись пошевелиться. Потом сно­ва поползли вверх. Оставалось уже немного. Внизу темнели кроны деревьев. Далглиш подумал, что сверху могли бы и крикнуть, но, кроме рева бури, не доносилось ни звука. Наверно, все там затаили дыхание, не реша­ясь отвлекать их от опасного подъема даже подбадривающими возгласами. Внезапно все закончилось. Кто-то схватил Адама за руки и вытянул на безопасное место.

Он не испытал облегчения – лишь край­нюю усталость и отвращение к самому себе. Тело совершенно обессилело, но голова ра­ботала ясно, и мысли в ней бродили доволь­но горькие. Он недооценил опасность пред­приятия, позволил Брайсу втянуть себя в идиотскую, рискованную историю, вел себя глупо и импульсивно. Что за нелепая бойс­каутская затея – вдвоем спасать от потопа несчастную девицу. В результате девица все-таки утонула. И нечего было вообще лезть на крышу – отсиделись бы на втором этаже, , вода бы и сама сошла. Шторм явно начинал стихать. К утру их бы вызволили спасатели. Ну, намерзлись бы, зато все трое были бы живы и целы.

И тут, словно в ответ на эти мысли, внизу раздался треск, перешедший в оглушитель­ный грохот. Люди наверху завороженно смотрели, как «Дом кожевника» с неуклюжей грациозностью оседает в воду. Рокот прока­тился вдоль всего мыса, и волны неистово вспенились над бесформенной грудой кир­пичей. Высоко взметнулся столб брызг, до­летевших до безмолвных зрителей. А потом грохот стих, и обломки «Дома кожевника» скрылись под водой.

Наверху толпилось множество людей, вокруг Далглиша сновали какие-то темные силуэты, заслоняя его от ветра. Люди разе­вали рты, что-то кричали, но Адам ничего не слышал. Он увидел развевающуюся седую гриву Р. Б. Синклера на фоне луны; потом разобрал по-детски капризный голос Лэте-ма, требовавшего немедленно привести к нему доктора. Хотелось опуститься на мяг­кую землю и тихо лежать, пока не переста­нут болеть руки, пока не пройдет ужасная ломота во всем теле. Но кто-то держал Далг­лиша, не давая лечь. Очевидно, это Реклесс, подумал Адам. Сильные руки сжимали его подмышки; пахло мокрым габардином, и что-то жесткое царапало щеку.

Постепенно окружающие перестали ка­заться марионетками, бессмысленно откры­вающими и закрывающими рты; Далглиш начал разбирать слова. Кто-то спросил, как он себя чувствует, еще кто-то (кажется, Алиса Керрисон) предложил отправиться в «На­стоятельские палаты». Третий заметил, что есть «лендровер»и что на нем, пожалуй, мож­но добраться до «Пентландса», если мисс Далглиш предпочитает отвезти племянника домой. Далглиш разглядел в отдалении си­луэт автомобиля. Наверно, это машина Бил­ла Коулса, а вон тот здоровяк в желтом дож­девике сам Билл Коулс и есть. Как он сумел сюда проехать? Белые, расплывчатые лица, похоже, добивались, чтобы Адам принял ка­кое-то решение:

– Я хочу домой, – объявил он. Стряхнул чужие руки, подошел к «лендроверу» и, по­могая себе локтями, взобрался на заднее си­денье. На полу стояли зажженные штормо­вые фонари, освещая желтоватым светом сидящих в машине людей. Далглиш заметил среди них тетушку. Она придерживала рукой припавшего к ее плечу Лэтема, который, как отметил про себя Адам, напоминал сейчас романтического героя из викторианской ме­лодрамы: длинное бледное лицо, закрытые глаза и белая повязка на лбу с проступаю­щим пятном крови. Последним в «лендро­вер» залез Реклесс и уселся рядом с Далгли-шем. Машина запрыгала по ухабам. Адам протянул вперед свои изувеченные руки как хирург медсестре, чтобы надела перчат­ки, и сказал Реклессу:

– Попробуйте залезть ко мне в карман. Там должна быть сумочка, которая наверня­ка вас заинтересует. Сам я достать ничего не сумею.

Он наклонился, чтобы инспектор, отчаян­но подскакивающий на сиденье, смог засу­нуть руку ему в карман. Реклесс извлек сумоч­ку, развязал шнур и высыпал содержимое себе на колени: пожелтевшую фотографию женщины в овальной серебряной рамке, ка­тушку магнитофонной пленки, сложенное брачное свидетельство и золотое кольцо.

5

Сквозь сон в глаза Далглишу бил яркий свет. Разрезая разно­цветные слои беспамятства, он всплыл на поверхность, с усилием разлепил спекшие­ся веки и увидел, что уже день. Кажется, он долго спал, солнечный луч, падающий на лицо, по-дневному грел кожу. Далглиш еще немного полежал, осторожно вытягивая ноги и почти с удовольствием ощущая, как возвращается боль в перетруженные муску­лы. Руки под одеялом были налиты тяжес­тью. Он выпростал их и с остраненным не­доумением ребенка повертел перед глазами двумя толстыми белыми грушами. По-види­мому, эти профессионально сделанные по­вязки наложила его тетка, хотя как это про­исходило, он толком не помнил. И еще мазью какой-то противной смазала – под бинтами было скользко. Обе кисти, как он осознал теперь, болели, но суставы сгиба­лись, и концы трех средних пальцев, одино­ко торчащие из повязки, выглядели нор­мально. Так что переломов как будто нет.

Далглиш изловчился, просунул руки в ру­кава халата и подошел к окну. На дворе опять погожее, тихое утро – точно такое же было тогда, когда он проснулся в первый раз по приезде. Штормовая ночь словно бы отодви­нулась в область истории и местных преда­ний, где хранилась память о бедствиях ми­нувших времен. Но нет, следы ее были нали­цо. Оконечность мыса, видная в восточное окно, представляла собой картину полного разорения, словно там протопала целая ар­мия, оставив после себя обломанные ветви деревьев и выкорчеванные кусты. И хотя ве­тер стих и искореженная растительность по­чти не колыхалась, но волнение на море да­леко еще не улеглось: огромные, обременен­ные песком валы, грузно плюхаясь, катились к горизонту, и мутная, клокочущая вода, не способная отражать синеву небес, была бу­рого цвета. Природа страдала от внутренне­го разлада, море из последних сил продол­жало сражение с самим собой, земля лежала, изнемогшая, под безучастными небесами.

Далглиш отвернулся от окна и обвел ком­нату свежим взглядом. Оказалось, что на спинке кресла под окном лежит сложенное одеяло, к подлокотнику прислонена подуш­ка. Очевидно, тетя Джейн провела ночь в кресле. Едва ли из беспокойства за племян­ника. Далглиш теперь припомнил, что они привезли с собой ночью в «Пентландс» Лэ-тема. И, значит, тетя уступила ему свою ком­нату. Сообразив это, Далглиш почувствовал раздражение, хотя неужели он настолько мелочен, что его задевает теткина забота о человеке, который ему неприятен? Но даже если и так, что тут такого? Антипатия между ними взаимная, если на то пошло. А день и без того обещает немало болезненных от­крытий, не к чему заниматься еще и само­бичеванием. Но хорошо бы сейчас обойтись без Лэтема. Слишком живы в памяти собы­тия минувшей ночи, чтобы теперь сидеть с ним вместе за завтраком и говорить о том о сем как ни в чем не бывало.

Спускаясь тихонько по лестнице, Далглиш услышал голоса. Привычно по-утреннему пахло кофе и беконом, однако гостиная ока­залась пуста. Значит, тетя с Лэтемом завтра­кают в кухне. Голос Лэтема, высокий и за­носчивый, внизу был слышен вполне отчетливо, но тихие ответы Джейн до него и здесь не долетали. Далглиш шел крадучись, на цыпочках, как будто был чужим в этом доме. Хотя встреча с Лэтемом ему так или иначе неизбежно предстоит, придется выслуши­вать его извинения, объяснения, может быть, даже, упаси Бог, изъявления благодарности. А там, оглянуться не успеешь, нагрянет весь Монксмир – с вопросами, доводами, спора­ми и возгласами. Для Далглиша в их сооб­щениях не будет открытий, а радоваться новым доказательствам собственной право­ты он разучился. Он давно уже понял – кто, и еще в понедельник сообразил – как. Но для всех, на ком лежало подозрение, это будет день оправдания и торжества – большое со­бытие. Люди испытали страх, неудобства, унижение. Безбожно было бы теперь ли­шить их праздника. Все так. Однако пока что он старался ступать как можно неслышнее, пусть праздник еще поспит.

В камине трепыхался слабый огонь, почти бесцветный под лучами солнца. Часы пока­зывали начало двенадцатого. Уже прибыла почта, на каминной полке, прислоненное к стене, стояло письмо, адресованное ему. Даже через всю ширину комнаты Далглиш сразу узнал крупный наклонный Деборин почерк. Он достал из кармана свое неотп­равленное письмо к ней и приставил кон­верт к конверту – его мелкие ровненькие буковки рядом с размашистыми слитными. Конверт тонкий, один листок. Далглиш вдруг ясно представил себе, что могла написать ему Дебора на четвертушке бумаги, ее пись­мо легло как бы в один ряд с прочими пред­стоящими неприятностями, и открывать его сейчас стало трудно и совсем необязатель­но. Он еще стоял так, злясь на себя за коле­бания, побуждая себя преодолеть их и вы­полнить такое простое и естественное дей­ствие, когда раздался шум подъезжающей машины. Значит, они уже приехали и, конеч­но, сгорают от любопытства и полны при­ятных предвкушений. Однако в подъехав­шей машине Далглиш узнал «форд», кото­рым пользовался Реклесс, и увидел, что инспектор прибыл один. Хлопнула дверца. Реклесс помедлил минуту перед дверью, словно собирался с духом. Под мышкой у него был диктофон Селии Кэлтроп. День начался.

Пять минут спустя они вчетвером уже слу­шали признание убийцы. Реклесс сидел у диктофона и поглядывал на него озабочен­но и сердито, видно, опасался, как бы это устройство сейчас, в ответственный момент, не сломалось. Джейн Далглиш расположи­лась в своем всегдашнем кресле слева от ка­мина, неподвижная, руки сложила на коле­нях, будто слушает пластинку. Лэтем – в картинной позе у камина, одну руку свесив с каминной доски, забинтованную голову откинув на серую каменную стену. Ну про­сто бывшая театральная знаменитость перед фотоаппаратом, подумалось Далглишу. Сам он сидел во втором кресле с подносом на коленях, старательно поддевая на вилку ма­ленькие кубики-тосты, специально приго­товленные тетей, и поднимая в обеих забин­тованных ладонях, благо нечувствительных к горячему, дымящуюся кружку с кофе.

В обращенном к ним голосе погибшей девушки не слышалось обычного неприят­ного самоуничижения – он звучал четко, уверенно, спокойно. Лишь изредка на миг прорывались нотки какого-то восторга – и сразу же подавлялись. То была песнь ее тор­жества – и однако она вела свой жуткий рас­сказ с уверенностью и бесстрастием радио­дикторши, читающей вечернюю сказку для малышей.

«Я уже в четвертый раз диктую свое при­знание. В четвертый, но не последний. Одну и ту же пленку можно использовать снова и снова. И вносить исправления. Это еще не окончательный вариант, как говорил Морис Сетон, трудясь над своими жалкими кни­жонками, как будто они вообще стоили тру­да, как будто не все равно, какое слово он в конце концов выберет. И большей частью это бывало мое слово, которое я ему так не­назойливо, исподволь нашепчу, чтобы он, не дай Бог, не понял, что это звучит человечес­кий голос. Он и за человека-то меня не счи­тал. Я была у него просто машиной для сте­нографирования и перепечатки, для штопки его одежды, мытья посуды, даже иногда для готовки пищи. Не очень надежная машина, я ведь не могу ходить. Но ему от этого было только проще. Он относился ко мне как к бесполому существу. Мало того что не как к женщине, это-то ясно, но я вообще была для него существо без пола. Меня можно было допоздна задержать за работой, оставить но­чевать, вынудить пользоваться его ванной. Никто не посмотрит косо. Никто и не косил­ся. Никому дела не было. А что такого? Не­возможно же вообразить, что кого-то потя­нет ко мне прикоснуться. Так что он был со мной в полной безопасности. И я с ним, ви­дит Бог, тоже.

Ему бы показалось смешно, скажи я ему, что я была бы ему хорошей женой. Да нет, не смешно. А противно. Все равно как взять в жены слабоумную. Или животное. Почему уродство отталкивает? Ведь он не один так ко мне относился. То же выражение я виде­ла и на других лицах. Например, у Адама Далглиша. Почему я называю его? Потому что он видеть меня не может. Он как бы го­ворит: «Я люблю, чтобы женщины были кра­сивы. И грациозны. А тебя мне жаль, но ты мне противна». Я и самой себе противна, су­перинтендант. Противна самой себе. Но ни к чему тратить пленку на предисловия. Пре­дыдущие мои признания все были слишком многословны, плохо скомпонованы. К – кон­цу даже скучны. Но будет еще время все вып­равить, довести текст до совершенства, и я смогу слушать пленку снова и снова сколько захочу, всю жизнь, и каждый раз испытывать острое чувство удовлетворения. А может быть, я ее в конце концов сотру. Но потом, не сейчас, может быть, никогда. Неплохая мысль – оставить ее потомкам. Единствен­ный недостаток тщательно продуманного и безупречно осуществленного убийства – в том, что его некому оценить по достоинству. Остается одно утешение, пусть и ребяческое, что имя мое замелькает в газетных заголов­ках после того, как я умру.

Замысел был, конечно, сложный, но это только приятно. Вообще говоря, ничего нет трудного в том, чтобы убить человека. Каж­дый год это проделывают сотни людей и, ненадолго прославившись, оказываются за­бытыми, как вчерашние новости. Я могла бы убить Мориса Сетона когда мне вздумается, тем более после того, как мне в руки попали пять граммов белого мышьяка. Он унес их из музея в «Клубе мертвецов», подменив со­дой в склянке, он тогда писал «Смерть в ку­хонном горшке». Бедняга Морис был просто помешан на достоверности. Даже об отрав­лении мышьяком не мог написать без того, чтобы не подержать это вещество в руках, понюхать его, убедиться, как быстро оно растворяется, ощутить волнение игры со смертью. Эта его страсть к реалистическим подробностям, к знакомству с предметом на собственном опыте занимала в моем замыс­ле центральное место. Именно она привела его, обреченного на гибель, к Лили Кумбс в «Кортесклуб». И прямо в руки к убийце. Мо­рис хорошо разбирался в чужих смертях. Хотелось бы посмотреть, как ему понрави­лась своя? Он, разумеется, собирался мышьяк вернуть, взял только на время. Но пока собрался, я успела тоже произвести подме­ну, и в клубный музей на место соды Мори­сом была подсунута – сода же. А мышьяк, я решила, может мне при случае пригодить­ся. И не ошиблась. Он очень даже пригодит­ся, и совсем скоро. Подсыпать порошок во фляжку, которую всегда носит при себе Диг-би, для меня не проблема. А что потом? По­дождать той неотвратимой минуты, когда он, предоставленный самому себе, почув­ствует, что не может больше выносить оди­ночества и должен немедленно выпить? Или объявить ему, что Элизе Марли известно не­что о смерти его брата и она назначает ему тайное свидание на пляже? Оба варианта подходят. Так и эдак результат один. Он ум­рет, и попробуйте тогда что-нибудь доказать. Немного погодя я попрошусь на прием к инспектору Реклессу и сообщу ему, что Диг-би жаловался на живот и я видела, как он рылся в аптечке Мориса. И что Морис в свое время взял в «Клубе мертвецов» мышьяк, а потом, как он мне сказал, положил на место. Ну а вдруг не положил? Вдруг не смог себя заставить? Это на него похоже. И все под­твердят. Все знают, как он писал «Смерть в кухонном горшке». Сделают анализ порошка в музейной витрине, обнаружат, что это не яд. И получится, что смерть Дигби Сето­на – трагическая случайность, а виноват в ней его брат Морис. По-моему, шикарно, комар носу не подточит. Даже жаль, что са­мого Дигби, который, несмотря на тупость, все же способен был оценить мои находки, – что его нельзя посвятить в этот последний план.

С Морисом я могла бы легко разделаться посредством этого же мышьяка и увидеть своими глазами, как он будет умирать в му­чениях. Это-то совсем просто. Даже слиш­ком. Просто и бездарно. Смерть от отравы не отвечает ни одному из необходимых тре­бований, которые выдвигает убийство Мо­риса, а именно из-за этих требований его было так интересно планировать и так при­ятно приводить в исполнение. Прежде все­го, его смерть должна иметь совершенно ес­тественные причины. Иначе Дигби, как наследник, в первую очередь оказывается под подозрением, а мне важно, чтобы на­следство досталось Дигби без всяких зами­нок.

Далее, он должен был умереть не в Монксмире, чтобы никому даже в голову не мог­ло прийти заподозрить меня. С другой стороны, мне нужно было, чтобы между его смертью и жителями поселка просматрива­лась определенная связь: чем больше они натерпятся неудобств, подозрений, страха, тем лучше. Мне надо свести с ними все сче­ты. И я хотела держать расследование под своим надзором. Так что меня не устраива­ло, если это убийство будет проходить по лондонскому ведомству. Интересно и на по­дозреваемых посмотреть, как они будут себя вести, но главное – это не упускать из виду действия полиции. Мне надо было находить­ся рядом и при случае дать им нужное на­правление. Не все получилось в точности так, как было мною задумано, но почти все происходило с моего ведома. Ирония в том, что сама я не всегда вела себя так, как было надо, зато все остальные поступали в пол­ном согласии с моим планом. Кроме того, требовалось учесть пожелания Дигби. Ему важно было, чтобы от убийства тянулась ниточка к Л. Дж. Люкеру и «Кортес-клубу». У него были другие цели, чем у меня. Необя­зательно даже, чтобы Люкер попал в число подозреваемых. А просто чтобы он убедил­ся, – что не один он смог совершить убий­ство и избежать ответственности. Дигби нужна была такая смерть, которую полиция признала бы естественной – потому что она и есть естественная, – а Люкер бы знал, что это убийство. Для того и были ему отправ­лены отсеченные кисти. А сначала я кисло­той сняла почти все мясо – очень кстати ока­зался фотографический чулан в доме и кислотные реактивы, – хотя все равно не нравилась мне эта посылка. Глупость и на­прасный риск. Но я, так и быть, уступила его капризу. По традиции смертнику полагает­ся потакать. Исполнять те его желания, ко­торые безвредны.

Прежде чем я перейду к описанию того, как умер Морис, надо еще разъяснить два обстоятельства, хотя и не имеющих прямо­го отношения к делу. Оба совершенно не важны, я останавливаюсь на них просто по­тому, что они косвенно связаны с убийством Мориса и благодаря им удалось бросить по­дозрение на Лэтема и Брайса. Я не припи­сываю себе заслугу смерти Дороти Сетон. Это, конечно, моя работа, но я не ставила себе целью ее убить. К чему зря стараться убивать женщину, которая сама рвется на­встречу своей гибели? Ей все равно остава­лось жить недолго. Выпила бы она пузырек снотворного, или свалилась бы с обрыва в море во время какой-нибудь из своих дурацких ночных прогулок, или сломала бы шею, гоняя по окрестностям в машине с любов­ником, или просто бы упилась до смерти – так или иначе, это был только вопрос вре­мени. Меня это даже не особенно интересо­вало. Но потом, вскоре после ее отъезда с Алисой Керрисон в Ле-Туке, я вдруг наткну­лась на исписанные от руки страницы. Это была великолепная проза. Мне жаль, что люди, которые говорят, что якобы Морис Сетон не умел писать, лишены возможнос­ти ее прочесть. Если затронуты его чувства, он умел находить такие слова, что от них тлела бумага. А тут все его чувства были зат­ронуты – обида, оскорбленное мужское са­молюбие, ревность, злоба, жажда отомстить. Кто лучше меня мог понять, каково ему? Дол­жно быть, выразив это все на бумаге, он ис­пытал большое облегчение. И конечно, не на машинке, не мог же он допустить, чтобы ка­кая-то механика была посредником между его болью и его словами. Ему нужно было видеть, как строки образуются под рукой. Он, понятно, не собирался посылать это. Поедала я. Расклеила над паром очередное письмо к ней, он писал аккуратно раз в не­делю, и добавила эти страницы. Теперь, вспоминая, я даже сама не знаю, чего, собственно, ждала. Просто, должно быть, не удержалась, забавно было. Даже если бы она не уничтожила письмо, а привезла и предъя­вила ему, он не мог быть на сто процентов уверен, что не сам положил его по оплош­ности в конверт. Я ведь хорошо его знала. Он всю жизнь боялся своего подсознания, был убежден, что рано или поздно оно его выдаст. На следующий день я получила удо­вольствие, наблюдая, как он переполошил­ся – искал повсюду, мучился, посматривал на меня: не знаю ли? На вопрос, не выбра­сывала ли я его бумаг, я спокойно ответила, что сожгла какие-то ненужные обрезки. Лицо у него сразу просветлело, он предпо­чел думать, что я отправила его письмо в печку, не прочитав. Всякая иная возмож­ность была бы для него невыносима, вот он и верил, что дело обстояло так, как ему при­ятней, верил до самой смерти. Письмо это так и не было обнаружено. Я, мне кажется, знаю, куда оно делось. Но весь Монксмир уверен, что Морис Сетон написал своей жене что-то такое, из-за чего она покончила с со­бой. А у кого, на взгляд полиции, больше причин для мести, чем у ее любовника Оли­вера Лэтема?

Едва ли есть необходимость объяснять, что кошку Брайса убила я. Он бы и сам это сразу сообразил, если бы не кинулся в отча­янье резать веревку – где уж ему было заме­тить, что она завязана скользящим узлом. Если бы он не потерял голову, а осмотрел веревку и петлю, то убедился бы, что мне, чтобы придушить его Арабеллу, надо было только чуть-чуть приподняться в кресле. Но, как я и рассчитывала, ни хладнокровия, ни здравого смысла у него не нашлось. Что ви­новат Морис Сетон, он ни на минуту не усом­нился. Может показаться странным, что я трачу время на разговоры об умерщвлении кошки, но дело в том, что смерть Арабеллы занимала в моем плане определенное мес­то. Благодаря ей легкая взаимная антипатия между Морисом и Брайсом усилилась до настоящей вражды, так что у Брайса, так же как у Лэтема, появилась причина для мести. Правда, смерть человека за смерть кошки – это многовато, и я не надеялась, что поли­ция станет всерьез заниматься Брайсом. Но вот изуродовать мертвое тело – другой раз­говор. Когда медэкспертиза покажет, что Морис умер естественной смертью, сразу начнут искать, почему у него отрезаны кис­ти. Главное, чтобы никто не заподозрил, за­чем это на самом деле было нужно. И тут очень удобно, что в Монксмире нашлось по меньшей мере два человека, раздраженных, плохо к нему относящихся, и у обоих с ним счеты. Но есть еще две причины, почему я убила Арабеллу. Во-первых, мне хотелось. Она была бесполезное существо. Жила, как Дороти Сетон, за счет мужчины, который ее холил и ласкал, считая, что красота, даже безмозглая, даже никуда не годная, имеет право на существование, просто потому что она – красота. Две секунды агонии на верев­ке – и конец этим глупостям. А кроме того, смерть Арабеллы послужила мне своего рода генеральной репетицией. Я хотела прове­рить, какая из меня актриса, испытать себя в сложных условиях. Не будем сейчас тра­тить время на рассказ о том, что я в себе от­крыла. Но я этого никогда не забуду – такое ощущение собственной силы и вседозволен­ности, такая упоительная смесь из страха и восторга! После того случая мне еще не раз доводилось это испытывать. Вот и сейчас, например, Брайс наглядно описал, в какое я пришла расстройство при виде снятого с веревки тела, – со всеми малоаппетитными подробностями моего состояния. И не все там было притворством.

Но вернемся к Морису. Совершенно слу­чайно я узнала о нем одну вещь, которая оказалась решающей для моего намерения, – он страдал сильнейшей клаустрофобией. Доро­ти должна была, конечно, об этом знать. Ведь были же такие ночи, когда она милостиво соглашалась делить с ним спальню. И, навер­но, он не раз будил ее своими кошмарами, как однажды разбудил меня, Я часто думаю, а что вообще ей было известно и делилась ли она с Лэтемом? Тут пришлось мне пойти на риск. Но хотя, даже если делилась, что из того? Нет никаких доказательств, что я это знала. Факт таков, что смерть Мориса Сето­на вызвана естественными причинами, и с этим не поспоришь.

Хорошо помню ту ночь два с небольшим года назад. Весь день лило, дул шквалистый сентябрьский ветер. К вечеру, когда стемне­ло, непогода совсем разбушевалась. Мы ра­ботали с десяти утра. Дело шло туго. Морис бился над последним из серии коротких рас­сказов для одной вечерней газеты. Расска­зы – не его жанр, он сам это знал. А тут еще срочно. Такую работу он вообще терпеть не мог. За весь день я оторвалась только два раза – в полвторого собрала легкий обед и в восемь приготовила сандвичи и суп. К девя­ти, когда мы кончили ужинать, ветер выл надрываясь, и слышно было, как на берегу грохочет прибой. Даже Морис не мог не по­нимать, что в такую погоду, затемно, я в сво­ем кресле до дому не доберусь. Но отвезти меня на машине он не предложил, а то ведь пришлось бы завтра ехать за мной – хлопот­но. Пусть я лучше останусь ночевать. Не по­интересовался, хочу ли я этого. Ему и в го­лову не пришло, что я могу не согласиться, что я предпочитаю пользоваться своей соб­ственной зубной щеткой, своими собствен­ными туалетными принадлежностями и даже спать на своей собственной кровати. Всякие там тонкости и деликатности – это не про меня. Он просто сказал, чтобы я дос­тала простыни и постелила себе в комнате его жены, и сам зашел поискать, что мне на­деть на ночь. Почему сам, я не знаю. Навер­но, он впервые после смерти жены отважил­ся открыть ее шкафы и выдвинуть ящики с ее бельем, а мое присутствие давало ему по­вод для нарушения этого запрета, ну и под­держку. Теперь я захочу – могу надеть лю­бую из ее вещей, а могу изорвать в клочья, если мне вздумается, и мне уже почти смеш­но вспоминать ту ночь. Бедный Морис! Он совсем забыл, какие они хорошенькие, эти ажурные нарядные вещички из шелка и ней­лона и как не подходят для моего скрюченного тела. Я видела, какое у него было выра­жение лица, когда его руки так трепетно их перебирали. О том, чтобы дать их мне, он и подумать не мог. Наконец, на самом дне на­шлось то, что он искал: старая шерстяная ночная рубашка Алисы Керрисон. Дороти один раз, по Алисиному настоянию, ее на­девала, когда болела гриппом и лежала в поту. Эту рубашку и протянул мне Морис. Была бы его судьба другой, поступи он в ту ночь иначе? Наверно, нет. Но мне приятно думать, что его руки, робко поднимавшие слой за слоем эту разноцветную дребедень, на самом деле выбирали между жизнью и смертью.

А в начале четвертого меня разбудил его вопль. Спросонья я сначала подумала, что это орут чайки. Но вопль повторился снова и снова. Я нашарила костыли и вошла к нему. Он стоял у окна, испуганно прижался спиной и смотрел, не соображая, как раз­буженный лунатик. Я попробовала уложить его обратно в постель. Это оказалось совсем не трудно. Он пошел со мной за ручку, буд­то маленький. А когда я его укрывала, вце­пился в мой рукав и попросил: «Не уходи! Подожди немножко! Мне опять приснился кошмар, то же, что всегда. Будто меня хоронят заживо. Побудь здесь, пока я не усну». И я осталась. Сидела и держала его руку, по­куда пальцы не окоченели от холода и все тело не заныло. Он много тогда рассказал мне в темноте о себе, о своем маниакаль­ном страхе, но постепенно пальцы его раз­жались, он перестал бормотать и заснул мирным сном. Подбородок у него при этом отвис, вид стал дурацкий, уродливый и жал­кий. Я никогда раньше не видела его спя­щим. Его безобразие и беспомощность меня радовали, я чувствовала свою власть, это было так упоительно, что даже страш­но. В ту ночь, сидя у его постели и слушая его ровное дыхание, я начала прикидывать в уме, как употребить то, что я о нем узнала, себе на пользу. Начала строить планы, как я его убью.

Наутро он ни словом не обмолвился о том, что было ночью. Так я не знаю, может быть, он начисто забыл свой кошмар и мой при­ход. Но не думаю. Вернее всего, не забыл, а просто предпочел не вспоминать. Разумеет­ся, ведь ни извинений, ни объяснений от него не требовалось. Перед прислугой и до­машней живностью не оправдываются в сво­их слабостях. Потому-то так удобно, так по­лезно иметь в доме прирученную душу.

Время на обдумывание у меня было не ограничено, когда он умрет, не имело зна­чения. И от этого только увлекательнее – можно спланировать такое сложное, науч­ное убийство, какого нипочем не придумать, если поджимают сроки. Тут я согласна с Морисом. Впопыхах шедевр не создашь. Под конец, правда, пришлось немного поторо­питься, когда я обнаружила и ликвидирова­ла копию письма к Максу Герни, в котором Морис сообщал о своем намерении изме­нить завещание. Но к тому времени мой окончательный план был уже месяц как пол­ностью готов.

С самого начала было ясно, что мне пона­добится сообщник, и кто им должен стать, тоже очевидно. Идея использовать Дигби Сетона для того, чтобы уничтожить сначала его единокровного брата, а потом и его са­мого, была так великолепно дерзка, что иногда просто дух захватывало. Но риск был вовсе не так велик, как кажется. Я хорошо знала Дигби, знала его слабости и его силы. Он гораздо менее глуп и гораздо более жа­ден, чем считается, довольно практичен, но с небогатым воображением, не особенно храбр, зато упрям и настойчив. Но главные его черты – это слабая воля и большое тщеславие. Я использовала как его способности, так и недостатки. Манипулируя им, я почти не делала ошибок, ну а что кое в чем я его недооценила, так это не страшно, можно было ожидать худшего. И выход проще про­стого. В настоящее время он стал мне не только обузой, но и помехой, впрочем, тер­петь уже недолго. Если бы он был надежнее и не так действовал мне на нервы, я, навер­но, оставила бы его жить еще год-полтора. Чтобы не платить налог на наследство как дальняя родственница. Но из соображений экономии делать глупости я, конечно, не стану.

Я не стала выкладывать Дигби Сетону пря­мо сразу план убийства Мориса, а подошла тоньше. Предложила вроде как бы хитрый розыгрыш. Он, понятно, не долго в это ве­рил, но долго и не требовалось. Просто, ког­да мы с ним это дело обсуждали, слово «убийство» не произносилось. Он знал, и я знала, но вслух не говорили. А делали вид, будто ставим эксперимент, пусть и небезо­пасный, но совершенно без злого умысла – хотим показать Морису, что человека мож­но тайно перевезти из Лондона в Монксмир, и притом даже без его ведома и согласия. Эта версия в случае чего могла послужить нашим оправданием. Если бы дело провали­лось и нас бы обнаружили с телом на руках, у нас уже было заготовлено объяснение – и поди его опровергни. Якобы мистер Сетон предложил нам пари, что мы не сумеем зах­ватить его и силком переправить в Монкс­мир – полиция нас задержит. Он будто бы собирался использовать такой сюжетный ход в своей очередной книге. Нашлось бы много свидетелей, которые подтвердят, что он любил все описываемое лично опробо­вать и очень пекся о достоверности. И если в пути он неожиданно умер от разрыва сер­дца, мы-то чем виноваты? Смерть в резуль­тате несчастного случая – возможно. Но уж никак не убийство.

По-моему, какое-то время Дигби в это чуть ли не всерьез верил. И я старалась его веру поддерживать. Редко кто из мужчин имеет мужество и силу духа, чтобы хладнокровно строить план убийства, Дигби далеко не из таких. Ему нужно подавать неприятную правду в нарядной упаковке. На реальность он закрывает глаза. Как, например, он зак­рывал глаза на правду обо мне.