Неестественные причины Джеймс Филлис

Он убедил себя, что речь идет просто о безобидной игре с несложными правилами, где нет опасности, а выиграть можно двести тысяч фунтов, и уж после этого стал обсуж­дать со мной детали плана. Я поручала ему только то, что было в пределах его специ­фических талантов; и нисколько не торопи­ла. Во-первых, он должен был раздобыть подержанный мотоцикл с продолговатой коляской в форме торпеды. Купить их по­рознь, за наличные и в такой части Лондо­на, где его не знают. Потом купить или снять квартиру, по возможности на отшибе и с ходом в гараж, и чтобы Морис не знал адре­са. Все это было сравнительно просто, и я в целом осталась довольна тем, как действует мое живое орудие. Для меня это, пожалуй, было самое трудное время. От меня самой почти ничего не зависело. Я могла взять дело в свои руки и направлять развитие событий только после того, как труп Мориса попадет в Монксмир. А пока оставалось полагаться на то, что Дигби точно выполнит данные ему инструкции. В «Кортес-клубе» он все устро­ил сам, мне лично не очень нравился его план заманивания Мориса на Кэррингтон-Мьюз. По-моему, так было слишком сложно и опасно. Можно бы придумать что-нибудь понадежнее и попроще. Но Дигби непремен­но хотелось подключить «Кортес-клуб». Он жаждал произвести впечатление на Люкера.

И я решила, пусть делает по-своему, мне-то это ничем не угрожало. И надо признать, получилось все буквально так, как он заду­мал. Дигби вроде бы поделился с Лили Кумбс насчет пари – будто бы Морис побился на две тысячи, что его не сумеют похитить, – и попросил ее помочь, за сотню наличными. От нее только требовалось проследить, ког­да появится Морис, наболтать ему что-ни­будь про торговлю наркотиками и подсу­нуть адрес на Кэррингтон-Мьюз, мол, там он сможет получить подробные сведения. Не попался бы он на удочку – не надо. У меня было в запасе еще несколько способов зама­нить его в Кэррингтон-Мьюз, какой-нибудь другой бы сработал. Но он, конечно, попал­ся. Разве он мог не поехать? Ведь это надо для его новой книги. Во имя служения ис­кусству. Дигби, навещая брата, в своих рас­сказах всегда старался лишний разок упомя­нуть «Кортес-клуб» и Лили Кумбс; Морис, понятное дело, уже завел на нее отдельную карточку, авось пригодится. Так что, когда он осенью перебрался, как обычно, на две недели в Лондон, можно уже было с уверен­ностью предсказать не только то, что он ос­тановится в «Клубе мертвецов», в своей по­стоянной комнате, куда не надо подыматься в невыносимо тесном для клаустрофоба лифте, но и то, что непременно выберет ве­черок и заявится в «Кортес-клуб». Дигби даже дату угадал, когда он приедет, и предупре­дил Лили Кумбс. Словом, Морис приманку проглотил. А как же. Во имя служения искус­ству он был готов отправиться хоть в ад. В ад и попал.

А после того как Морис появился на по­роге Кэррингтон-Мьюз, задача у Дигби была совсем простая. Быстрый удар кулаком как раз такой силы, чтобы отправить гостя в нокаут, но при этом не оставить следов – плевое дело для бывшего чемпиона по бок­су. Переделка мотоциклетной коляски в не­большой гробик на колесах – пара пустяков для того, кто в одиночку построил парусную лодку. Коляска уже стояла готовая, в гараж был ход прямо из дома. Малорослый, тще­душный Морис, без сознания, тяжело дыша­щий – Лили, как было условлено, позаботи­лась, чтобы он выпил лишнего, – был уложен в узкую коляску, и крышка отверстия забита гвоздями. В бортах, разумеется, были про­сверлены отверстия. В мои планы вовсе не входило, чтобы он задохнулся. После этого Дигби выпил полбутылки виски и отправил­ся обеспечивать себе алиби. На какие часы оно понадобится, мы точно предсказать, понятно, не могли, и это внушало некоторое беспокойство. Обидно было бы, если бы Морис умер слишком рано. Что он умрет, и умрет в муках, не подлежало сомнению. Во­прос был только в том, сколько будут длить­ся эти муки и когда они начнутся. Но я веле­ла Дигби сделать так, чтобы его задержали сразу же, как только он окажется на безопас­ном расстоянии от дома.

На следующее утро, когда его выпустили, Дигби сел на мотоцикл с коляской и отпра­вился в Монксмир. На Мориса он смотреть не стал. Я не велела ему открывать коляску, да его, я думаю, и не тянуло. Он все еще жил в мире успокоительного вымысла насчет пари, который я для него сочинила. Преду­гадать, как он себя поведет, когда нельзя бу­дет больше притворяться, я, конечно, не мог­ла. Но в то утро он наверняка выехал из Кэррингтон-Мьюз в приятном возбуждении, как школьник, которому отлично удался не­винный розыгрыш. По пути у него не было никаких неприятностей. Черный клеенча­тый комбинезон, шлем и защитные очки сделали его, как я и рассчитывала, совершен­но неузнаваемым. В кармане у него лежал железнодорожный билет от Ливерпул-стрит до Саксмандема, предварительно он еще от­правил из Уэст-Энда в «Сетон-хаус» мое опи­сание «Кортес-клуба». Я его напечатала за­ранее на машинке Мориса, надев на правую руку варежку, а пальцы левой перебинтовав. При перепечатке, разумеется, все можно подделать, кроме самой машинки. А отры­вок про изуродованный труп, плывущий в лодке по морю, был напечатан Морисом и найден мною в его бумагах. Мысль восполь­зоваться им в качестве тонкой добавки к моему плану пришла мне в голову, когда я услышала, что это мисс Кэлтроп подсказала Морису такое начало для книги. Она сдела­ла подарок не только Морису, но и мне. Он дал направление всему моему замыслу, и я употребила его с блеском.

Но была еще одна важная деталь моего плана, о которой я до сих пор не упомяну­ла. Как ни странно, хоть я ожидала трудно­стей, но уговорить Дигби Сетона жениться на мне оказалось проще всего. Я опасалась, что на это понадобятся недели хитроумных уламываний. А у меня этих недель не было. Обо всем надо было условиться в те редкие выходные, когда Дигби приезжал в Монкс-мир. Я разрешила ему писать мне, так как знала наверняка, что его письма будут сожжены, но сама не писала никогда, и по те­лефону мы тоже не разговаривали. Да и во­обще, оказать на него воздействие, чтобы он согласился с этой частью моего плана, пусть и неприятной, но необходимой, – та­кие дела по почте не делаются. Я даже по­думывала, как бы из-за одного этого пункта все не лопнуло. Но тут я его недооценила. Он все же был не совсем уж дурак. Иначе я бы никогда не воспользовалась его помо­щью, чтобы его же уничтожить. Но он умел смириться перед неизбежностью. И в кон­це-то концов, это ведь было в его интере­сах. Чтобы получить деньги, ему требова­лась жена. На примете у него никого не было. Жена, которая стала бы предъявлять претензии и вмешиваться в его личную жизнь и, может быть, даже захотела, чтобы он с ней спал, ему уж никак не была нужна. И самое главное, он понимал, что должен жениться на мне вот из каких соображений. Доказать, что мы убили Мориса, возможно было бы только в том единственном случае, если бы дал показания один из нас, а жена против мужа давать показания не может. Разумеется, мы условились, что через при­личное время разведемся, и я согласна была удовольствоваться после развода самой скромной суммой. Не совсем уж мизерной, чтобы не возбуждать подозрений, но скром­ной. Могла себе позволить. Ему нужен был брак со мной, чтобы гарантировать мое молчание и чтобы прибрать к рукам денеж­ки. А мне нужен был брак с ним, чтобы все его состояние досталось мне. Как его вдове. Мы зарегистрировались в Лондонской конторе гражданских актов 15 марта. Он взял напрокат машину, заехал за мной рано утром. Как мы выехали, никто не видел. Ес­тественно, ведь Селия Кэлтроп была в отъез­де и не могла неожиданно нагрянуть в гос­ти. Оливер Лэтем и Джастин Брайс отпра­вились в Лондон. Где находилась в это время Джейн Далглиш, не знаю, не имеет значения. А Морису я позвонила и предуп­редила, что больна и работать не приеду. Он подосадовал, но не выразил беспокойства, а что он заявится навестить больную, мож­но было не опасаться. Морис болезни тер­петь не мог. Если бы это его собака занемог­ла, он бы, конечно, забеспокоился. Но ведь собаку он любил. Мне приятно думать, что он, возможно, был бы сейчас жив, если бы относился ко мне лучше, заехал проведать и, не застав, задумался бы, куда я делась и почему солгала.

Но время и пленка подходят к концу. С Морисом Сетоном я счеты свела. И теперь торжествую, а не оправдываюсь. Осталось еще кое-что, о чем надо рассказать.

Дигби на мотоцикле с коляской приехал к «Дому кожевника» без чего-то шесть вече­ра в среду. Уже темнело, никто ему не встре­тился. Здесь не гуляют после наступления темноты. Морис был, конечно, давно мертв, Дигби, когда выдирал гвозди и вскрывал крышку коляски, побледнел как полотно. Наверно, ожидал увидеть лицо покойника, искаженное гримасой ужаса, и укоризнен­но выпученные глаза. В отличие от меня, он не читал собранные Морисом пособия по судебной медицине и не знал, что после смерти происходит расслабление мышц. А обнаружив, что лицо у его жертвы спокой­ное, обыденное, совершенно неосмыслен­ное, не выражающее ни гнева, ни укора, он сразу заметно приободрился. Правда, я за­была его предупредить насчет трупного око­ченения. И он не был готов к тому, что при­дется ломать застывшие коленные суставы, чтобы усадить труп в мое инвалидное крес­ло и в таком виде свезти к воде. Эта необ­ходимая пустячная операция ему была не по душе. До сих пор помню, как он смеялся дрожащим тонким голосом, когда оказалось, что тощие ноги Мориса в дурацких полоса­тых брючках торчат вперед – ну просто со­ломенное чучело на шестах! Потом, когда Дигби стукнул хорошенько, они освободи­лись и стали болтаться, не доставая поднож­ки, как у маленького. После этого небольшого акта насилия над трупом с Дигби произош­ла перемена. Кисти я собиралась отрубить сама, хотелось размахнуться и тяпнуть то­пором от души. Но Дигби у меня его отнял и молча ждал, чтобы я выложила руки на бан­ку. Я бы, мне кажется, рубила поаккуратнее. Но навряд ли с большим упоением. Потом я у него их взяла и спрятала в прорезиненный мешочек для губки. Дигби они были еще нужны – он задумал отослать их Люкеру. Но сначала я должна была обработать их у себя в темном чулане. А пока повесила мешочек на шею, и мне было приятно ощущать, как эти мертвые руки болтаются, словно шарят у меня на груди.

Напоследок Дигби столкнул «Чомгу» в воду и отвел на глубину, чтобы подхватило приливом. Насчет следов крови можно было не опасаться. У мертвых кровь едва сочится. А если остались пятна на мотоцик­летном комбинезоне, то их все равно смыло водой. Дигби вышел ко мне из ночного моря, весь блестя мокрой клеенкой, сжимая руки над головой, будто совершил ритуаль­ное омовение. Когда он вез меня домой, мы оба всю дорогу молчали. Повторяю, я кое в чем его недооценила, и только тогда, во вре­мя этой безмолвной поездки по узкой тро­пе, до меня вдруг дошло, что он может быть опасен.

Остальная часть работы трудности не представляла. По плану, Дигби должен был гнать на полной скорости в Ипсвич, по до­роге остановиться в безлюдном месте на бе­регу Сайзуэллского шлюза, отцепить коляс­ку и утопить где поглубже. А в Ипсвиче бросить мотоцикл в каком-нибудь тихом переулке, сняв предварительно номер. Ста­рая машина, вряд ли кто станет из-за нее беспокоиться, разыскивать хозяина. Но если бы и вышли на Дигби и даже нашли коляс­ку, у нас все равно оставалась вторая линия обороны: это было экспериментальное по­хищение и безобидное пари, а что оно при­вело к такому трагическому результату, то кто же мог знать? У нас и свидетельница для этой версии была – Лили Кумбс.

Инструкции я дала Дигби самые ясные. Бросив мотоцикл, он должен был прежде с всего отослать по почте страницу Морисо-вой рукописи с описанием плывущего в море безрукого трупа. А потом, оставаясь в комбинезоне, пойти на станцию и купить перронный билет, чтобы контролеру не за­помнился пассажир, севший в поезд в Ипс­виче с билетом от Лондона. Дигби должен был с толпой пройти на перрон, сесть в Саксмандемский поезд, переодеться в уборной, комбинезон засунуть в кейс и в восемь трид­цать прибыть в Саксмандем. А там взять так­си до «Сетон-хауса», где я буду ждать, не за­жигая света, чтобы выслушать его отчет и дать дальнейшие указания. Это, как я уже говорила, было все одни пустяки, я и не чая­ла ничего худого. Но Дигби почуял свою силу. И сделал две глупости. Соблазнился отцепить коляску и прокатиться на полной скорости по поселку, даже попался на глаза Брайсу. А во-вторых, попросил Лиз Марли встретить его с поезда в Саксмандеме. В пер­вом случае было просто мальчишеское лиха­чество, а вторая глупость могла кончиться провалом. К тому времени я была измучена до предела и совсем не готова к подобной самодеятельности. Я услышала, как подъеха­ла машина мисс Марли, стала наблюдать за ними, не раздвигая штор, а в это время зазвонил телефон. Теперь-то я знаю, что зво­нил Плант, хотел справиться, дома ли мис­тер Сетон. А тогда меня это совершенно оша­рашило. Два непредусмотренных события одновременно, а я не подготовлена ни к тому, ни к другому. Будь у меня время взять себя в руки, я бы, конечно, нашла правиль­ный ход. А так я только страшно поругалась с Дигби. Не стоит пересказывать, что мы на­говорили друг другу; кончилось тем, что он в бешенстве уехал на ночь глядя, сказав, что возвращается в Лондон. Но я ему не повери­ла. Слишком велика была ставка, чтобы он вот так вдруг вышел из игры. Просто сделал сгоряча глупый ребяческий жест, чтобы под­черкнуть свою независимость и напугать меня. Я до глубокой ночи все ждала, не вер­нется ли его «воксхолл», сидела в темноте опасалась включить свет – и думала: неуже­ли один взрыв бешенства погубит все, что было мною так тщательно подготовлено? Может быть, есть еще способ исправить дело? Домой добралась только в третьем часу. А пораньше с утра уже снова была в «Сетон-хаусе». Но автомобиль так и не по­явился. О том, что произошло, я узнала только вечером в среду, когда из полиции позвони­ли в «Пентландс». И мне даже не понадобилось изображать потрясение. Приятно со­знавать, что Дигби Сетон скоро заплатит за все, что я из-за него пережила в продолже­ние тех двадцати четырех часов. Он про­явил неожиданную смекалку. Рассказ о том, как его выманили из дому фальшивым те­лефонным звонком, – просто находка. Те­перь если он что и сболтнул насчет смерти Мориса, пока был не в себе, то вот и объяс­нение. И алиби его подкреплено. А жителям поселка – новые неприятности. Я оценила его находчивость, его выдумку. И поняла, что теперь очень скоро он захочет отде­латься и от меня.

Больше особенно рассказывать нечего. Вернуть Джейн Далглиш топор было не труднее, чем выкрасть. Клеенчатый комби­незон, изрезанный на полоски, унесло от­ливом вместе с клубками водорослей. С ки­стей рук Мориса я удалила мышечную ткань кислотой из моего фотографического чула­на, и Дигби отослал их Люкеру. Все проще простого. Как было предусмотрено планом. И теперь остался последний этап. Дня через два-три можно будет надиктовать финал. Я не испытываю к Дигби ненависти. Буду рада, когда он умрет, но готова удовольство­ваться своим воображением, мне необязательно видеть его смерть в натуре. А вот что я не видела, как умирал Морис, это мне обидно..

И кстати, последнее объяснение. Почему я не могла оставить его труп в Лондоне, про­сто сбросить, как узел тряпья, в какую-ни­будь паддингтонскую канаву, и пусть валя­ется? Да очень просто. Необходимо было убрать кисти. Его кисти с ободранными до мяса костяшками пальцев, которыми он ко­лотил изнутри в крышку своего гроба».

Голос смолк. Несколько секунд пленка бе­жала вхолостую. Потом Реклесс наклонил­ся, щелкнул выключателем диктофона. И еще выдернул вилку из сети. Джейн Далг­лиш встала с кресла, что-то тихонько ска­зала Лэтему и вышла в кухню. Сразу стало слышно, как полилась вода, звякнула крыш­ка чайника. Что она затеяла? – недоуменно подумал Далглиш. Неужели пошла готовить обед? Или хочет сварить кофе гостям? Чем заняты ее мысли? Теперь, когда все позади, интересует ли ее еще хоть сколько-нибудь эта история бешеной ненависти, нарушив­шей ход стольких жизней, включая ее соб­ственную? Одно он знал точно. Если она ко­гда-нибудь еще примет участие в будущих разговорах о Сильвии Кедж, то от нее не услышат сентиментальных сожалений на тему о том; что «ах! если бы мы только зна­ли!» и «как же это мы не оказали ей поддер­жки!» Для Джейн Далглиш человек таков, какой он есть, и пытаться его переделать – глупо, а жалеть – неприлично. Никогда еще ее отстраненность не выступала так нагляд­но и не казалась такой страшной.

Лэтем медленно отодвинулся от стены, сел в освободившееся кресло. Проговорил, с ус­мешкой качая головой:

– Вот бедняга. Убит из-за неверного вы­бора ночной рубашки. Или это был невер­ный выбор спальни?

Реклесс промолчал. Он аккуратно смотал шнур диктофона, взял ящик под мышку. И только у порога обернулся к Далглишу:

– Мы выудили мотоциклетную коляску. Она лежала в двадцати ярдах от указанного вами места, мистер Далглиш. Еще одна чу­десная догадка, сэр.

Далглиш представил себе, как это все было. Безлюдный берег заводи перед пло­тиной, раннее солнечное утро, зелень и ти­шина, только из отдаления, с шоссе, доле­тает шум машин да звенит падающая вода. Грубые голоса мужчин, разбирающих на бе­регу снаряжение, чавканье грязи под подошвами резиновых сапог. И вот, наконец, из воды показывается поднимаемый объект, похожий на огромный полосатый кабачок, увешанный водорослями, с него стекают ручьи черной грязи, обнажая лоснящиеся бока. Но, конечно, на взгляд запыхавшихся полицейских, подводящих его к берегу, он совсем не огромный, а, наоборот, малень­кий. Ведь Морис Сетон был маленького ро­сточка.

После ухода Реклесса Лэтем с вызовом произнес:

– Должен поблагодарить вас. Вы спасли мне жизнь.

– Разве? Я бы сказал, как раз наоборот. Ведь это вы спихнули ее с крыши.

– Случайно. Я не думал, что она свалит­ся, – поспешил защититься Лэтем.

Ну, разумеется, случайно, подумал Далг­лиш. Уж кто-кто, а Лэтем не способен жить с сознанием, что убил женщину, пусть и спа­сая свою жизнь. Что ж, если он намерен за­помнить этот эпизод в такой трактовке, то лучше приступить к перекраске сразу, не оставляя на потом. Да и не все ли, черт возьми, равно? По его понятиям, Лэтему пора удалиться. О какой благодарности меж­ду ними может идти речь? Смешно и неловко. А провести утро за пустопорожней свет­ской беседой – увольте. Слишком много сса­дин на душе и на теле. Но была одна подроб­ность, которую Далглишу еще хотелось уточнить. Он спросил:

– Я все думаю, что привело вас вчера но­чью в «Дом кожевника». Должно быть, вы видели их, Дигби и Кедж?

Два конверта белели у него перед глаза­ми, прислоненные к серой каменной стене. Подходит время вскрыть Деборино письмо. Стыдно и дико, что его так и подмывает бро­сить конверт в огонь не распечатав. То, что было, не отменишь одним решительным жестом и ни в каком огне не сожжешь. Далг­лиш расслышал ответ Лэтема:

– Именно. В тот самый вечер, когда при­ехал в Монксмир. Я, кстати, приврал насчет времени своего приезда. В самом начале седьмого я уже был здесь. Пошел пройтись по высокому берегу. И разглядел сверху двух людей возле лодки. Сильвию я узнал, и мне показалось, что мужчина – Сетон, хотя на­верняка я сказать не мог. Было темно, что они там делали, не разберешь, но, бесспор­но, сталкивали лодку в море. И что за куль лежал на дне лодки, я не разглядел, но поз­же легко догадался. Меня это нимало н взволновало. По мне, так Морис получил по заслугам. Как вы, похоже, догадались, Доро­ти Сетон дала мне прочесть последнее пись­мо Мориса. Наверно, ждала, что я за нее отомщу. Увы, она не за того меня принима­ла. Я довольно насмотрелся на дурных акте­ров в этой смехотворной роли, чтобы еще на потеху публике играть ее самому. Но если кто другой за меня это сделал, то ради Бога. Однако, когда был убит Дигби, я подумал, что надо поговорить с Кедж, выяснить, какую игру она ведет. Услышал от Селии, что Силь­вия собирается утром к Реклессу, и решил предвосхитить их разговор.

Что толку было говорить Лэтему, что он мог бы спасти Дигби, если бы раньше нару­шил молчание? Да и так ли это? Убийцы за­паслись второй версией: пари с Морисом; испуг, когда обнаружилось, что он умер; ре­шение отрезать у него ободранные руки, чтобы скрыть следы. Без признания невоз­можно было бы доказать, что Морис Сетон умер не естественной смертью.

Далглиш зажал письмо Деборы между большим пальцем и забинтованной ладо­нью левой руки и попробовал свободными кончиками пальцев правой надорвать конверт. Прочная бумага не поддавалась. Лэтем нетерпеливо сказал:

– Дайте-ка я.

Длинные, желтые от никотина пальцы легко вскрыли конверт. Лэтем протянул его Далглишу со словами:

– Пожалуйста, не стесняйте себя моим присутствием.

– Да неважно, – ответил Далглиш. – Я знаю, что там написано. Не к спеху, – а сам между тем уже разворачивал единственный листок. Письмо состояло из восьми строк. Дебора никогда не отличалась многослови­ем, даже в любовных письмах. Но скупость этих отрывистых финальных фраз была со­вершенно беспощадной. Что ж, вполне ес­тественно. Перед людьми всегда встает этот выбор. Надо либо всю жизнь прожить бок о бок, на собственной шкуре проверяя его правильность. Либо же обойтись восемью строками и подвести черту. Далглиш стоял и машинально считал и пересчитывал сло­ва, с бессмысленной тщательностью анали­зировал разгон строк, особенности написа­ния букв. Она сообщала, что ей предложили работу в американском филиале фирмы и она дала согласие. К тому времени, когда он получит это письмо, она уже будет в Нью-Йорке. У нее нет больше сил висеть между небом и землей на периферии его жизни и ждать, пока он что-то надумает. И она пола­гает, что едва ли им еще доведется когда-нибудь увидеться. Так будет лучше для них обоих. Обороты традиционные, почти ус­ловные. Ни оскорбленного самолюбия, ни вызова. А если и писано с болью, то на круп­ном, уверенном почерке это никак не отра­зилось.

Голос Лэтема, высокий и заносчивый, зву­чал на заднем плане – он толковал что-то о предстоящей поездке в ипсвичскую больни­цу, где ему назначен рентген головы, поче­му бы Далглишу тоже не поехать, пусть по­смотрят его руку; злорадно рассуждал о том, сколько у Селии уйдет на адвокатов, прежде чем удастся прибрать к рукам наследство Сетонов; и снова старался ребячески неук­люже оправдаться в смерти Сильвии Кедж. Далглиш повернулся к Лэтему спиной, снял с каминной полки свое письмо, сложил оба конверта вместе и в сердцах попытался ра­зорвать. Но сил не хватило, пришлось бро­сить их в огонь целиком. На сожжение пи­сем потребовалось время – страничка за страничкой занималась огнем и обуглива­лась, заворачиваясь в свиток, чернила выцветали, у него перед глазами стихи начи­нали отливать на черном серебром, упрямо не соглашаясь умирать, а он даже не в состо­янии был взять в руки кочергу и поворо­шить, чтобы они рассыпались и обратились в пепел.