Принцип оборотня Саймак Клиффорд

Топот быстро приближался, учащаясь на поворотах. Тяжело дыша, в дверь ворвались санитары в белых халатах.

– Мистер, – закричал один из них, – вы видели волка?

– Нет, – ответил Блейк. – Я не видел волка.

– Черт побери, происходит что-то странное! – сказал другой санитар. – Кэти врать не станет. Она видела что-то. И от страха чуть…

Первый санитар сделал шаг вперед, с угрозой глядя на Блейка:

– Мистер, не надо с нами шутить. Если это розыгрыш…

Паника охватила два других разума, паника, подобная приливной волне, – паника разумов, поставленных обитателями чужой планеты в опасную ситуацию. Неуверенность, непонимание, невозможность оценить положение…

– Нет! – воскликнул Блейк. – Нет! Не надо, подождите…

Но уже было поздно. Перевоплощение началось, запущенное вцепившимся в мысленные рычаги управления Охотником, и остановить его уже было нельзя.

– Идиоты! – беззвучно закричал Блейк. – Идиоты! Идиоты!

Санитары отпрянули и вывалили в коридор.

Перед ними, ощетинившись, блестя в свете лампы серебристым мехом, изготовившись к прыжку и обнажив сверкающие клыки, стоял Охотник. Охотник присел и зарычал. Он в западне. В ловушке, из которой нет выхода. Глухая стена и позади, и сбоку. Единственный открытый путь вел вперед, во внешний туннель, и туннель этот битком забила стая улюлюкающих инопланетян, передвигающихся на двух задних ногах и завернутых в искусственные шкуры. От их тел исходил резкий запах, а разумы их несли на него мыслительную волну такой силы, что он едва устоял под ее напором. Но не осознанную, контролируемую интеллектом психическую волну, а хаотичную, сорную волну из первобытных инстинктов и предубеждений.

Охотник сделал вперед один медленный шаг, и стая отшатнулась. Их отступление отдалось пьянящим ощущением победы в крови Охотника. Древняя память предков, захороненная в глубинах его мозга, вдруг высвободилась, развернулась в горделивое знамя воина; урчание, клокотавшее в его горле, загрохотало раскатами дикой ярости – и звук этот, врезавшись во вражескую стаю, рассеял, опрокинул ее. И тогда Охотник ринулся в туннель и там быстро повернул направо. Одно из существ, прижавшись к стене, бросилось на него с каким-то занесенным над головой оружием. Одним броском Охотник опередил нападение. Короткое движение массивной головы, молниеносный и жуткий удар клыками по податливой плоти – и существо с воплем рухнуло на пол.

Охотник развернулся, чтобы встретить преследующих его существ. Оставляя когтями глубокие царапины на полу, он двинулся на стаю.

Теперь уже все существа, за исключением тех, что лежали на полу, бросились прочь от Охотника.

Охотник остановился и присел. Затем задрал голову и издал протяжный трубный звук – клич победы и вызова, древний, до сего момента неизвестный ему клич предков, которым давным-давно оглашались плавучие пески и снега родной далекой планеты.

Туннель очистился, и в нем уже не было странного зловония, как в том месте, где он очнулся; напротив, запахи сухого и чистого воздуха, напоминающего ароматы дома… Тех мест, где когда-то раса древних воинов, его раса, билась не на жизнь, а на смерть с ныне почти забытыми чешуйчатыми созданиями, которые оспаривали у Охотников власть над планетой.

А затем запахи туннеля, и его теснота, и резкость ярких огней, отражаемых стенами, развеяли ощущение других времени и места. Он снова встал и неуверенно огляделся. Где-то вдалеке сбегались двуногие существа, и воздух стал пасмурным и вязким от обрывков мыслей, потоками накатывающих со всех сторон.

– Оборотень?

– К лестнице, Охотник! Пробирайся к лестнице!

– Лестница?

– Дверь. Закрытое отверстие. То, над которым надпись. Маленький квадратик с красными буквами.

– Вижу. Но дверь твердая.

– Толкни ее. Она откроется. Толкай руками, а не телом. Не забудь – руками. Ты так редко ими пользуешься, что забываешь о них вообще.

Охотник прыгнул к двери.

– Руками, болван! Руками!

Охотник ударил дверь телом. Она поддалась, и он быстро проскользнул в щель. Теперь Охотник находился в небольшой комнате, и вниз уходила дорожка из узких уступов. Должно быть, это и есть лестница. Он двинулся по ней, наступая на ступеньки сперва осторожно, потом, приноровившись, все быстрее. Они привели его в другую комнату, где тоже были ступеньки.

– Оборотень!

– Вниз, вниз, вниз! Ты должен пройти три такие лестницы. Затем через дверь выйти в комнату, большую комнату. В ней будет много существ. Иди прямо, никуда не сворачивая, пока слева не увидишь большое отверстие. Пройдешь в него и окажешься на улице.

– Улице?

– На поверхности планеты. Надо выбираться из пещеры, где мы сейчас находимся. Пещеры здесь располагаются на поверхности.

Охотник двинулся вниз по лестнице. От каждого предмета, от каждого квадратного сантиметра пола отдавало густым металлическим привкусом страха.

«Если мы отсюда выберемся, – думал Охотник, – если мы только отсюда выберемся…»

Он чувствовал, как по коже набухающей тяжестью неуверенности и сомнения ползут мурашки страха.

– Оборотень?

– Вперед, вперед! У тебя отлично получается!

Охотник сбежал по третьей лестнице и остановился перед дверью.

Он встал в боевую стойку, выдвинул руки. Затем сгруппировался и бросился на дверь.

– Оборотень, слева? Отверстие будет слева?

– Да.

Вытянутые руки Охотника ударили в дверь и распахнули ее.

Его тело, словно снаряд из катапульты, влетело в помещение, в котором были и испуганные вопли, и широко открытые рты, и быстро передвигающиеся существа, и отверстие слева. Развернувшись, он бросился туда. Снаружи в этот проход входила новая стая существ – странных созданий, населяющих эту планету, одетых в искусственные шкуры. Они тоже закричали, подняли зажатые в руках черные предметы, и оттуда брызнули резкие вспышки огня, струи острых запахов.

Что-то, ударившись о металл совсем рядом с ним, отлетело в сторону с низким гудящим звуком; другое нечто с хрустом вгрызлось в дерево. Но Охотник уже не мог остановиться. Он ворвался в толпу существ, и тело его вновь вибрировало от раскатов странного боевого клича.

Спустя миг Охотник прорвался через стаю врагов и устремился к выходу из огромной пещеры.

Из-за спины доносился треск разрывов, и какие-то маленькие, но тяжелые и очень быстро летящие предметы выбивали осколки из пола.

Наверное, сейчас ночь, подумал Охотник, раз в небе такое множество далеких звезд, хотя ни одной крупной. Он обрадовался им, потому что не мог себе представить планету без звездного купола.

И еще были запахи, но уже другие, не столь горькие и резкие, как в здании, а более приятные и мягкие.

Охотник добежал до угла, завернул и, помня слова Оборотня, побежал дальше. Побежал, наслаждаясь движением, ровным, гладким перекатыванием мускулов, ощущением твердой почвы под подушечками лап.

Только сейчас у него появилась возможность вобрать в себя первые данные об этой планете. Складывалось впечатление, что это весьма оживленное место. И весьма необычное. Например, кто и когда слышал, чтобы планету застилали полом? А здесь пол тянулся от края пещеры вдаль, к горизонту. Пещеры, поднимающиеся от поверхности ввысь, светились желтыми квадратиками огней. Перед другими, на маленьких огороженных площадках, стояли металлические или каменные изображения обитателей планеты. Что бы это могло значить? – изумлялся Охотник. Может быть, гадал он, когда эти существа умирают, они превращаются в металл и камень и их оставляют стоять там, где они умерли? Но, обращенные в металл и камень, они часто больше натуральной величины. Может быть, создания эти разных размеров и превращению в металл или камень подвергаются лишь самые крупные особи?

Живых обитателей планеты, по крайней мере поблизости, было немного. Но по поверхности покрытия двигались, и очень быстро, металлические формы с горящими глазами. Формы издавали гудящий звук и выбрасывали позади себя струю воздуха. Из них тоже исходили волны мысли и ощущение жизни, но такой жизни, у которой не один, а несколько разумов, – и эти волны были тихими и спокойными, а не исполненными ненависти и страха, как те, что окружали его в пещере.

Это казалось удивительным, но Охотник убедил себя, что было бы странно, если бы на планете существовал только один-единственный вид жизни. А пока он обнаружил вид, который передвигался на двух задних ногах и состоял из протоплазмы, и металлические объекты, перемещавшиеся очень быстро и целенаправленно, что испускали из глаз лучи света и содержали не один мозг, а несколько. А еще до этого, припомнил Охотник, той сырой, жаркой ночью он почуял и множество других форм жизни, почти или совсем не обладающих интеллектом, крохотные узелки материи.

– Охотник!

– Да, Оборотень?

– Справа от тебя деревья. Высокие растения на фоне неба. Беги туда. Деревья помогут нам спрятаться.

– Эти существа пустятся за нами в погоню?

– Думаю, что да.

– Наш разум должен стать единым. Все, что знаешь ты, должно быть известно и мне, Охотнику.

– Добеги до деревьев, – сказал Оборотень, – тогда у нас появится время.

Охотник обогнул громаду уходящих в небо пещер и оказался на широкой твердой полосе, ведущей к деревьям. С мягким шелестом, напоминающим порыв ветра, из темноты вынырнуло одно из металлических созданий с горящими глазами. Изменив направление движения, оно устремилось прямо на него, и тогда Охотник действительно помчался, словно подхваченный волной ужаса. Ноги его мелькали с такой скоростью, что сливались в сплошное пятно, тело скользило над блестящей поверхностью покрытия, уши прижались к голове, а хвост вытянулся позади, будто шлейф от реактивного двигателя.

– Ну, вперед, паршивый волк! – погонял Оборотень. – Быстрее, драный шакал! Давай, бешеная лисица!

Глава 13

Главврач был человеком спокойным и дружелюбным. Трудно представить, чтобы он мог стучать кулаком по столу. Но сейчас он делал именно это.

– Вы мне вот что скажите! – ревел он. – Какой дурак позвонил в полицию? Мы бы и сами с этим разобрались! На кой черт нам полиция?

– Я полагаю, – сказал Даниельс, – тот, кто позвонил в полицию, считал, что без этого не обойтись. В коридоре было полно покусанных людей.

– Мы бы о них позаботились, – сказал главврач. – Это наша работа. Мы бы позаботились о них, а потом разобрались бы во всем.

– Поймите, сэр, – сказал Гордон Барнс, – все были перепуганы. Волк в…

Главврач взмахом руки заставил Барнса замолчать и обратился к сиделке:

– Мисс Гретерсон, вы первая увидели эту тварь?

Девушка все еще была бледна и напугана, но кивнула:

– Я вышла из палаты, а он был в коридоре. Волк. Я уронила поднос, закричала и побежала…

– Вы уверены, что это был волк?

– Да, сэр.

– Но откуда такая уверенность? Это ведь могла быть и собака.

– Доктор Уинстон, – сказал Даниельс, – вы пытаетесь все запутать. Какая разница, волк это был или собака?

Главврач сердито зыркнул на него и раздраженно взмахнул рукой.

– Ладно, – сказал он. – Ладно. Будьте любезны задержаться, доктор Даниельс, я хотел бы побеседовать с вами. Остальные могут идти.

Они остались в комнате вдвоем.

– А теперь, Майк, – предложил главврач, – давайте присядем и попытаемся договориться до чего-нибудь путного. Блейк был вашим пациентом, не так ли?

– Да. Вы знакомы с ним, доктор. Это человек, которого нашли в космосе. Замороженным и запрятанным в капсулу.

– Да, знаю, – сказал Уинстон. – Какое отношение он имел ко всему этому?

– Я не уверен, но подозреваю, что он-то и был волком, – ответил Даниельс.

Уинстон поморщился.

– Ну-ну, – сказал он. – Вы ведь не думаете, что я в это поверю. Ваши слова означают, что Блейк, скорее всего, был оборотнем.

– Вы читали сегодняшние вечерние газеты?

– Нет, не читал. А какая связь между газетами и тем, что тут случилось?

– Возможно, и никакой. Но я склоняюсь к мысли…

Даниельс осекся. Господи, подумал он, это чересчур фантастично. Такого просто быть не могло. Хотя как иначе объяснить случившееся на третьем этаже час назад?

– Доктор Даниельс, к какой мысли вы склоняетесь? Если у вас есть какие-то сведения, сделайте милость, выкладывайте. Вы, разумеется, понимаете, что это для нас значит? Слишком много славы, и славы дурной. Сенсационной. А больница не может позволить себе сенсационности. И думать не хочу о том, как сейчас все это подается в газетах и по трехмернику. А еще будет и полицейское расследование. Они уже шастают по зданию, беседуют с людьми, с которыми не имеют права беседовать, и задают вопросы, которых лучше бы не задавать. Скорее всего, нам теперь не отвертеться от слушаний в конгрессе. Космическая служба вцепится нам в глотку, желая узнать, что стряслось с Блейком, с их гордостью и детищем. Не могу же я сказать им, Даниельс, что он превратился в волка!

– Не в волка, сэр. А в чуждое нам существо, похожее на волка. Вспомните: полиция утверждала, что это был волк, из плеч которого торчали руки.

– Никто этого не подтвердил, – прорычал главврач. – Полиция была в панике. Открыть пальбу прямо в вестибюле! Одна из пуль пролетела в каком-то дюйме от сестры приемного покоя и вонзилась в стену над самой ее головой. Эти люди были испуганы, они и сами не знают, что видели. Что вы там говорили про чуждое существо?

Даниельс глубоко вздохнул.

– Сегодня на слушаниях по вопросам биоинженерии свидетель по имени Люкас показал, что он раскопал старые отчеты, из которых явствует, что два столетия назад была изготовлена пара искусственных людей. По его утверждению, бумаги эти он нашел в делах Космической службы.

– Почему у них? Почему отчеты такого рода…

– Погодите, – сказал Даниельс. – Вы еще не слышали и половины. Эти люди были андроидами с незамкнутыми цепями.

– Господи боже! – вскричал Уинстон. Он смотрел на Даниельса тусклым взглядом. – Давнишний принцип оборотня! Организм, способный превращаться во что угодно. Существует древний миф…

– По-видимому, это был не миф, – мрачно произнес Даниельс. – Два андроида действительно были синтезированы и отправлены в космос на исследовательских разведывательных кораблях.

– И вы думаете, что Блейк – один из них?

– Да, я так думаю. Сегодня Люкас показал, что они улетели и с тех пор летописи молчат о них. Нет никаких упоминаний об их возвращении.

– Это просто бессмыслица, – возразил Уинстон. – Боже мой, прошло двести лет. Если б тогда сделали исправных андроидов, мир сейчас кишел бы ими. Нельзя же выпустить всего двух, а потом похерить весь проект.

– Можно, – отвечал Даниельс. – Если с этими двумя ничего не получилось. Давайте допустим, что не вернулись не только андроиды, но и корабли, на которых они полетели. Может быть, они просто исчезли и больше не подавали о себе вестей. В таком случае не стали бы делать новых андроидов и засунули бы отчет о неудаче подальше. Вряд ли Космослужба хотела, чтобы кто-нибудь докопался до него.

– Но там не могли знать, что исчезновение кораблей как-то связано с андроидами. В старину, да и сейчас, корабли, бывает, не возвращаются.

Даниельс покачал головой:

– С одним кораблем может случиться все, что угодно. Но два корабля, имеющие нечто общее, два корабля с андроидами на борту… Тут любой предположит, что виной всему андроид. Или что андроид создал какие-то условия…

– Все это не внушает мне доверия. Я не хочу связываться с Космической службой. Им вряд ли понравится, если мы попытаемся свалить все на них. Так или иначе, я не вижу связи между этой историей и превращением, как вы считаете, Блейка в волка.

– Я уже говорил вам, что это не волк, – поправил его Даниельс. – Это инопланетное существо, похожее на волка. Допустим, принцип оборотня сработал не так, как они рассчитывали. Предполагалось, что андроид примет облик инопланетного существа, переработает данные, полученные от пленного инопланетянина, и проживет какое-то время в его шкуре. Потом постороннюю информацию сотрут, и он вновь станет гуманоидом, готовым к превращению во что-нибудь еще. Но допустим, что…

– Понятно, – сказал Уинстон. – Допустим, что это не сработало. Допустим, что постороннюю информацию стереть не удалось. Допустим, что андроид остался одновременно и человеком, и инопланетянином. Два существа в одном, и он по желанию способен становиться одним из них.

– Именно так я и думаю, сэр, – сказал Даниельс. – Но это не все. Мы сняли электроэнцефалограмму Блейка, и она показала, что у него как бы не один разум, а больше. В линиях мозга видны тени других разумов.

Уинстон поднялся из-за стола и принялся мерить шагами комнату.

– Надеюсь, вы ошибаетесь, – сказал он. – Я думаю, что ошибаетесь. Это безумие…

– Но это единственное, чем можно объяснить случившееся, – настаивал Даниельс.

– Но один факт по-прежнему необъясним. Блейка нашли замороженным, в капсуле. И никаких следов корабля. Никаких обломков. Как быть с этим?

– Никак, – ответил Даниельс. – Мы не знаем, что случилось. Говоря об обломках, вы подразумеваете, что корабль был уничтожен, но так ли это? К тому же за двести лет обломки разлетелись бы далеко друг от друга. Может, часть из них находилась недалеко от капсулы, но их не заметили. В космосе так бывает. Если предмет не отражает света, вы его не разглядите.

– Вы думаете, команда могла догадаться о том, что произошло с Блейком, заморозить его и, сунув в капсулу, катапультировать в пространство? Что это была единственная возможность избавиться от него, не замарав рук?

– Не знаю, сэр. У нас слишком широкий простор для догадок, и мы не способны с уверенностью определить, какая из них верна. Если команда поступила так, как вы сказали, и избавилась от Блейка, почему тогда не вернулся корабль? Объяснив одно, вы тут же сталкиваетесь с необходимостью объяснить что-то другое, а потом, возможно, и третье, и четвертое… По-моему, это безнадежное дело.

Уинстон перестал вышагивать по комнате, вернулся к столу и сел в кресло. Он протянул руку к аппарату связи.

– Как звали человека, давшего показания?

– Люкас. Доктор Люкас. Имени не помню. Оно должно быть в газетах. Оператор на коммутаторе наверняка знает его.

– По-моему, стоит пригласить сюда и сенаторов, если они смогут прийти. Гортон. Чандлер Гортон. А кто второй?

– Соломон Стоун.

– Хорошо, – сказал Уинстон. – Посмотрим, что они об этом думают. Они и Люкас.

– И Космическую службу, сэр?

– Нет. Не сейчас. Сначала надо побольше узнать, а уж потом связываться с Космослужбой.

Глава 14

Щебенка предательски осыпалась под лапами Охотника, словно не желая пускать его к пещере, однако ему все же удалось подняться и втиснуться в щель, а затем и повернуться головой к выходу.

Теперь, когда его бока и спина были защищены, он впервые ощутил себя более или менее в безопасности, хотя и отдавая себе отчет, что безопасность его – всего лишь иллюзия. Вполне вероятно, даже сейчас обитатели этой планеты продолжают охоту на него, и тогда очень скоро они начнут прочесывать этот район. Ведь то металлическое создание – оно наверняка заметило его и неспроста бросилось за ним, рассекая воздух и высвечивая его горящими глазами. От воспоминания о том, как он едва успел укрыться за деревьями, Охотника передернуло. Всего несколько футов отделяло его от страшного существа, еще немного – и оно задавило бы его.

Он приказал телу расслабиться.

Его разум отправился на разведку, выискивая, собирая, проверяя информацию. Да, на планете существовала жизнь, причем гораздо богаче, чем можно было ожидать. Жизнь на уровне крошечных неподвижных организмов, не наделенных разумом, все действия которых сводились к факту существования. И маленькие носители разума – подвижные, суетливые, настороженные. Интеллект их оказался настолько слабым и бесплодным, что сознание практически не поднималось до осмысления собственной жизни и угрожающих ей опасностей. Одно из существ, жуткое, злобное и очень голодное, кого-то искало, охотилось, подталкиваемое красной волной убийства, пульсирующей у него в мозгу. Три других существа забились в одно укрытие, и по ощущению довольства, уюта и теплоты, исходящему от них, было ясно, что укрытие вполне надежно и удобно. И еще другие существа, и еще, и еще… Это была жизнь, и некоторые формы ее обладали разумом. Но ничего похожего на то резкое, яркое и пугающее ощущение, которое вызывали существа, обитающие в наземных пещерах.

Запущенная планета, подумал Охотник, переполненная жизнью, водой, растительностью, со слишком плотным и тяжелым воздухом и чересчур жарким климатом. Мир, где нет ни покоя, ни безопасности, одно из тех мест, где постоянно надо держать наготове все чувства и где, несмотря на это, неизвестная опасность может проскользнуть через все заслоны и схватить тебя за горло.

Приглушенно стонали деревья, и, вслушиваясь в эти звуки, Охотник не мог понять, откуда исходит стон. Лежа в пещере и размышляя, он понял, что звук этот – шуршание листьев и скрежет ветвей, а сами деревья не способны издавать звуки, что деревья и прочая растительность на этой планете, называемой Землей, наделены жизнью, но не разумом и чувствами. И что пещеры были постройками, и что люди объединялись не в племена, а в ячейки, именуемые семьями, и что постройка, в которой живет семья, называется домом.

Информация нахлынула на него, словно цунами, сомкнулась над ним, и, на миг поддавшись панике, он вдруг почувствовал, что тонет в ней, но напрягся, рванулся вверх – и волна исчезла. Однако в его разуме осталось все знание о планете, каждый бит информации, которой владел Оборотень.

– Извини, – сказал Оборотень. – Следовало бы передать тебе все постепенно, чтобы ты ознакомился с данными и попробовал их классифицировать, но у меня не было времени. Пришлось дать тебе все сразу. Теперь это все твое.

Охотник окинул приобретенное знание оценивающим взглядом и содрогнулся при виде горы перемешавшихся, перепутавшихся между собой данных.

– Многие из них устарели, – сказал Оборотень. – Многого не знаю и я сам. Сведения о планете, которые ты получил, состоят из того, что я знал двести лет назад, и узнанного после возвращения. Мне хочется, чтобы ты обязательно помнил: информацию эту нельзя считать исчерпывающей, а часть ее сегодня может оказаться просто бесполезной.

Охотник сел на каменный пол пещеры и еще раз прощупал темноту леса, подтянул, подправил сигнальную сеть, которую он развесил во всех направлениях.

Отчаяние охватило его. Тоска по родной планете со снежными и песчаными дюнами, на которую нет возврата. И, возможно, никогда не будет. Он обречен жить здесь, в этом хаосе жизни и опасностей, не зная, куда идти и что делать. Преследуемый доминирующим видом жизни на планете, видом, как выяснилось, куда более опасным, чем можно предположить. Существами коварными, безжалостными, нелогичными, отягощенными ненавистью, страхом и алчностью.

Глава 15

– Оборотень, – позвал он, – а что стало с тем моим телом, в котором я жил до того, как пришли вы, люди? Я помню, вы захватили его.

– При чем здесь я? Я его не ловил. И ничего с ним не делал.

– Не надо со мной играть в вашу человеческую казуистику. Пусть не ты, не ты лично, и все же…

– Охотник, – сказал Мыслитель. – Мы все втроем в одной ловушке, если это можно считать ловушкой. Я склонен думать, что мы оказались в уникальной ситуации, которая, не исключено, обернется для нас выигрышем. У нас одно тело, а наши разумы так близки, как не были никогда близки другие разумы. И нам нельзя ссориться: между нами не должно быть разногласий, мы просто не можем себе их позволить. Мы должны сосуществовать в гармонии друг с другом. И если есть какие-то разногласия, их надо устранить немедленно, чтобы они потом не дали о себе знать.

– Именно это, – сказал Охотник, – я и делаю. Выясняю то, что меня беспокоит. Что стало с тем первым мной?

– То первое тело, – ответил Оборотень, – подверглось биологическому анализу. Его исследовали, разложив на молекулы. Собрать его обратно невозможно.

– Другими словами, вы меня убили.

– Если ты предпочитаешь это слово.

– И Мыслителя?

– И Мыслителя тоже. Его первым.

– Мыслитель, – обратился Охотник, – и ты это принимаешь?

– У меня нет готового ответа. Я должен обдумать. Естественно, совершенное над личностью насилие должно вызывать неприятие. Однако я склонен рассматривать случившееся скорее как преображение, чем насилие. Если б со мной не произошло того, что произошло, я бы никогда не смог оказаться в твоем теле или соприкоснуться с твоим разумом. И твое знание, собранное со звезд, миновало бы меня, что было бы прискорбно, поскольку прежде оно было недоступно… А возьмем тебя. Если бы люди не сделали с тобой того, что сделали, ты никогда не познал бы значения картин, которые ты наблюдал там, на звездах. Ты просто продолжал бы собирать их и наслаждаться ими и никогда, может быть, не задумался бы над ними. Я не могу представить себе ничего более трагичного – быть на пороге великой тайны и даже не задуматься над ней.

– Я не уверен, – сказал Охотник, – что предпочел бы тайну чуду.

– Неужели тебя не увлекает необычность ситуации? – спросил Мыслитель. – Мы трое – вместе. Три существа, столь разные, столь не похожие друг на друга. Ты, Охотник, буян и разбойник; коварный, хитроумный Оборотень и я…

– И ты, – добавил Охотник, – всезнающий, дальновидный…

– …правдоискатель, – закончил Мыслитель. – Именно это я собирался сказать.

– Если кому-то из вас от этого станет легче, – сказал Оборотень, – я готов принести извинения за человеческую расу. Во многих отношениях люди мне нравятся не более, чем вам.

– И правильно, – согласился Мыслитель. – Потому что ты не человек. Ты нечто созданное людьми; ты агент человеческой расы.

– И все-таки, – возразил Оборотень, – надо же быть кем-то. Лучше я буду человеком, чем совсем никем. Одиночество невыносимо.

– Ты не одинок, – сказал Мыслитель. – Теперь нас трое.

– Все равно, – упрямился Оборотень, – я настаиваю на том, что я человек.

– Я не понимаю, – сказал Мыслитель.

– А я, кажется, понимаю, – сказал Охотник. – Там, в больнице, я почувствовал что-то такое, чего не ощущал никогда прежде, чего давным-давно не испытывал ни один Охотник. Гордость расы и, более того, боевой дух расы, который был запрятан так глубоко во мне, что я о нем даже не подозревал. Мне кажется, Оборотень, что некогда моя раса была такой же задиристой, как твоя сегодня. Принадлежностью к такой расе надо гордиться. Она дает силу, осанку и в значительной мере самоуважение. Это нечто такое, чего Мыслителю и его виду никогда не ощутить.

– Моя гордость, если я таковой обладаю, – отозвался Мыслитель, – наверное, другого рода и проистекает из других мотивов. Но я ни в коей степени не исключаю существования множества видов гордости.

Охотник вдруг обратил свое внимание на склон и на лес, встревоженный запахом опасности, о которой предупредила расставленная им сигнальная сеть.

– Тихо! – приказал он.

Где-то вдалеке он уловил едва слышные сигналы и сосредоточился на них. Шли трое, три человека, затем их стало больше – целая шеренга людей прочесывала лес. В том, что именно они ищут, сомневаться не приходилось.

Он перехватил размытые закраины их перекатывающихся волнами мыслей: люди были напуганы, но полны ярости и отвращения, усиленного ненавистью. Помимо злости и ненависти их подгонял азарт погони, странное, дикое возбуждение, которое заставляло их искать существо, ставшее причиной страха, – искать, чтобы найти и убить.

Охотник напряг тело и приподнялся, готовый броситься прочь из пещеры. Есть только один способ спастись от этих людей, подумал он, – бежать, бежать, бежать.

– Подожди, – сказал Мыслитель.

– Сейчас они будут здесь.

– Не спеши. Они идут медленно. Возможно, есть лучшее решение. Нельзя убегать вечно. Одну ошибку мы уже сделали. Другой быть не должно.

– О какой ошибке ты говоришь?

– Нам не следовало превращаться в тебя. Надо было остаться Оборотнем. Мы превратились, поддавшись слепому страху.

– Но тогда мы не знали. Увидели опасность и среагировали. Нам угрожали…

– Я мог что-нибудь придумать, – сказал Оборотень. – Но, может быть, так лучше. Меня уже подозревали. Наверняка установили бы за мной наблюдение. Или заперли бы. А так мы, по крайней мере, на свободе.

– Если будем и дальше убегать, – возразил Мыслитель, – нас хватит ненадолго. Их слишком много – слишком много на этой планете. От всех не спрятаться. Невозможно уклониться от всех и каждого. Математически шансы так малы, что на них не стоит рассчитывать.

– У тебя есть какая-то идея? – спросил Охотник.

– Предлагаю превратиться в меня. Я могу стать бугром или чем-то незаметным, например камнем в этой пещере. Заглянув сюда, они не увидят ничего необычного.

– Погоди-ка, – сказал Оборотень, – идея неплохая, но могут возникнуть осложнения.

– Проблемы?

– Ты должен был бы уже разобраться. Не проблемы, а проблема. Климат планеты. Для Охотника здесь слишком жарко. Для тебя будет слишком холодно.

– Холод – это недостаток тепла?

– Да.

– Недостаток энергии?

– Правильно.

– Трудно сразу запомнить все термины, – сказал Мыслитель. – Все надо разложить по мысленным полочкам, усвоить разумом. Однако я могу выдержать немного холода. А ради общего дела постараюсь выдержать много холода.

– Дело не в том, выдержишь ты или нет. Конечно, ты можешь выдержать. Но для этого тебе потребуется огромное количество энергии.

– Когда в тот раз я возник в доме…

– Ты мог воспользоваться энергоснабжением дома. Здесь же энергию брать неоткуда, разве что из атмосферного тепла. Но и его становится все меньше и меньше, так как солнце давно село. Тебе придется рассчитывать на энергию тела. Внешних источников нет.

– Теперь понятно, – сказал Мыслитель. – Но ведь я могу принять такую форму, которая позволит сэкономить энергию тела. Я могу удержать ее. При превращении вся энергия, которая сейчас остается в теле, перейдет ко мне?

– Думаю, что да. Какая-то часть энергии уходит на само перевоплощение, но, мне кажется, небольшая.

– Как ты себя чувствуешь, Охотник?

– Мне жарко.

– Я не о том. Ты не устал? Не испытываешь нехватку энергии?

– Нет.

– Будем ждать, – объявил Мыслитель, – пока они не подойдут почти вплотную. Затем превращаемся в меня, а я становлюсь ничем или почти ничем. Бесформенным комом. Лучше всего было бы растечься по стенам пещеры тонкой оболочкой. Но при такой форме я потрачу слишком много энергии.

– Они могут не заметить пещеры, – возразил Оборотень. – Могут пройти мимо.

– Нельзя рисковать, – сказал Мыслитель. – Я буду собой не дольше, чем это нам необходимо. Как только они пройдут, мы совершим обратное превращение. Если ты не ошибся в своих оценках.

– Попробуй просчитай сам, – предложил Оборотень. – Все данные я тебе передал. А физику и химию ты знаешь не хуже меня.

– Данными я владею, Оборотень. Но не навыком использовать их. Равно как не владею твоим образом мышления, твоей способностью к математике, твоим умением быстро схватывать универсальные принципы.

– Прекращайте болтовню, – нетерпеливо оборвал их Охотник. – Давайте решать, что нам делать. Они идут, и мы превратимся в меня.

– Нет, – возразил Оборотень, – в меня.

– Но у тебя нет одежды.

– Не важно.

– А ноги? Тебе нужна обувь. Кругом острые камни и палки. И потом, твои глаза не приспособлены к темноте.

– Они совсем близко, – предупредил Мыслитель.