Ночное кино Пессл Мариша

Он улыбнулся.

– Я стал незаменим. Прожил с Кордовами еще десять лет. Посвятил себя Станисласу целиком. Растолковывал католическую теологию. Помогал учиться и молиться – за собственную душу, но особенно за душу Александры – душу, которая постепенно, неисправимо темнела. Я посоветовал обратиться к экзорцисту. Но ведь она не была одержима, так? Отнюдь. То было обещание. Сделка. Изучив легендарные исторические пакты с дьяволом, я отыскал возможное решение. Пусть Станислас на место Александры подыщет другого ребенка. Так на так. Одна чистая душа за другую. Александра освободится. И я прочел, что для ритуала, простой передачи долга, не требуется причинять ребенку вред. Достаточно одежды, любого предмета, который принадлежал исключительно ему. Я рассказал Кордове как-то невзначай – я не думал, что он на такое пойдет. Он, невзирая на все свои изъяны, детей обожал. Но он стал ночами уезжать из «Гребня». Шофер возил его в окрестные школы, и там Станислас бродил по игровым площадкам, по стадионам и коридорам, искал потерянные детские вещички. Вернувшись домой с добычей – рубашечками и туфельками, пластмассовыми солдатиками и плюшевыми мишками, – он сгружал это все в мешок и уходил на перекресток. И ночь за ночью, неделю за неделей пытался обменять неизвестного ребенка на Александру. Знал об этом я один. Но не помогало. Ничего не помогало.

У меня отнялся язык. Ровно об этом пять лет назад мне поведал анонимный «Джон».

Так это все и вправду было. Меня не подставили. «Джон» не соврал.

От восторга закружилась голова. Меня не обманывали. «Он что-то делает с детьми», – говорил «Джон». Так оно и было. Кордова по ночам навещал школы, надеясь использовать детей, обменять их на дочь, обречь на муки вместо Сандры.

– Потому что он не мог найти равного Александре, – продолжал Виллард. – Дьяволу посулили дитя столь совершенное, столь умное, глубокое и прекрасное, что ее никак не заменить. Попробуй-ка подыскать дублера архангелу. Но Станислас не сдавался. Он пытался, терпел неудачу, пытался снова. Был готов на все, лишь бы спасти ее. И не важно, каким ужасом и виной он запятнает руки. Он понимал, что самому уже не спастись. Но ее спасти можно.

Виллард сглотнул, опустил голову, часто задышал.

– Через несколько месяцев после того, как я предложил ему подмену, я проснулся ночью от невыносимой боли. Горела постель. Горел я сам. И сутана в шкафу, и портьеры. Все пылало и извивалось, как живое. Я закричал, забился, ползу в ванную, к воде, но в дверях стоит Александра. Ее левая рука охвачена огнем – хотя ей не больно, – глаза сияют безумием. Торжеством. Это последнее, что я запомнил. Пришел в себя уже в больнице, узнал, что меня анонимно доставили в травмпункт Олбени. Я не знал, кто меня привез и как, но у меня были ожоги третьей степени на восьмидесяти процентах тела. Мне делали переливания, пересадки кожи, а когда наконец отпустили, я понял, что ни при каких условиях не вернусь. Тварь, в которую она преображалась, желала мне смерти. Само собой – она же держала меня за горло. Я больше не мог их спасти. Но мог спастись сам. Я исчез. Прошло восемь лет, а с месяц назад она меня отыскала.

Значит, Марлоу ни словом не солгала. В машине Астрид был Виллард, жертва пожара. Сандру сослали в «Шесть серебряных озер» за то, что она с ним сотворила.

– Почему вы думали, что мы из полиции? – спросила Нора.

Виллард покосился на нее:

– Я полагал… полагал, вы нашли улики в поместье.

– Улики чего? – спросил я.

– Того, что делал Кордова. Пытаясь ее спасти. Одежда и игрушки не помогали, и я думал… нет, я паниковал: подозревал, что от отчаяния он стал брать живых детей. Возможно, они по-прежнему где-то там. Похоронены. Если всех не сожгли в печах. – Он страдальчески зажмурился и шепотом прибавил: – «Я покажу тебе ужас в пригоршне праха»[95].

От напрашивающихся выводов я онемел.

Все вокруг застыло в омерзении, потемнело, отступило в тень, затаило дыхание. Слово «сожгли» огорошило меня. Вытолкнуло на поверхность воспоминание о том, что пять лет назад рассказал мне Нельсон Гарсия.

«Теперь они сами весь свой мусор жгут. Если ночью жарко – чуешь. Гарью несет. А иногда, если ветер с юго-востока, я даже дым вижу».

– Что она с вами сделала? – подал голос Хоппер.

Виллард смущенно глянул на него.

– Когда открыла шкаф и увидела, что вы там сидите в углу, – что она сделала? Вы же до сих пор живы? Таскаете свой кощунственный прикид. Что Сандра сделала – чего вы так перебздели?

Виллард лишь ниже опустил голову.

– Что, даже сказать не можете?

Виллард открыл рот, но звука не получилось. Потом ахнул, будто подавился, и меня окатило отвращением. Мне в жизни редко попадались существа уродливее.

– Она вздернула меня на ноги, – прошептал он. – А потом она…

– Что она? – рявкнул Хоппер.

– Она… – Виллард заплакал. – Это был такой ужас…

– НУ?

– Она сказала, что… прощает меня.

Такие хрупкие слова, такие неожиданные, что мы все онемели.

Виллард застыл на табурете, сутулясь, будто предчувствуя божественную кару, ожидая, что его вот-вот поразит Господь или даже дьявол. Я уже собрался нарушить тишину, но тут он вздернул голову и уставился мне в лицо.

Пронзительный этот взгляд меня потряс.

Глаза его были совершенно сухи.

В голове осталось только одно: я неверно прочел его отчаяние и самоуничижение. Состарившееся, словно из камня высеченное лицо горело восторгом, а глаза блистали.

Слишком тихо.

Ни шепотка – за спиной тишина. Я развернулся.

Кресло, где сидела Сэм, пустовало.

– Саманта!

Я кинулся по узкому проходу, роняя стопки журналов; по полу поскакала деревянная трость. Сердце грохотало. Я видел шляпные вешалки, и банкирские лампы, и кресла-качалки, и винтажные радиолы, и все что ни попадя, кроме Сэм.

– Саманта! – заорал я.

К моему облегчению, Сэм высунула голову из груды барахла. Она пряталась под обеденным столом, заваленным звериными чучелами, рогатыми лосиными головами, рысями и ящерицами, обезьяньими черепами. К груди она крепко прижимала пластмассового коня.

– Саманта! Ну-ка вылезай быстро!

Она в тревоге заморгала и послушно двинулась ко мне. Но тут раздался громкий скрежет.

Деревянный торшер ар-деко с раскидистым хрустальным абажуром трясся, клонился к ней, пьяный и живой.

– Сэм! Замри!

Я перепрыгнул кофр, какие-то комиксы, птичий скелет под стеклянным колпаком, но уже понимал, что не успею.

Сэм дернулась вперед, падая, и рядом рухнул торшер; абажур разлетелся на полу, окатив ее хрустальными брызгами, и Сэм пронзительно завизжала. Я перелез через носилки, распихивая глобусы и кукол, устремляясь к ней, к моей Сэм, моей драгоценной Сэм, и почти не слышал, как за спиной воцарился хаос, кто-то заорал, а кто-то выскочил прочь из лавки.

92

Неоновые больничные лампы смягчали, омывали бледностью лицо Синтии, взиравшей на меня словно из-под воды.

– Врач сказал, у нее останутся синяки и фингалы под глазами месяца на полтора, – сообщила Синтия. – И подбородок опух.

– А швы?

– Четыре на руке, стекло удалили. Но все заживет.

Я оцепенело смотрел на занавешенную палату, с трудом проглатывая ком в горле.

С Сэм сидел Брюс. Занавески он задернул, но я видел дочь в щелочку. Она умостилась на койке под грудой синих одеял – лицо распухшее и красное, на подбородке белый квадратик марли. С Брюсом беседовала врач.

Врачу комфортнее говорить с ним. И ее нельзя упрекнуть. Когда я с рыдающей Сэм на руках ворвался в травмпункт, вопя: «Помогите!», медсестры, несомненно, предположили худшее: что ее ранил я.

И не ошиблись. Меня заверили, что с Сэм все обойдется, но угрызения драли меня на части: это я виноват, я один, я привел ее в эту адскую лавку. Еще больнее терзала растущая уверенность, что Виллард это подстроил. Я не знал как, я ничего не понимал, но чувствовал: он запел нам с такой готовностью, чтобы зачаровать черной магией своей истории, а между тем прикидывал, как сделать больно Саманте. Может, хотел отвлечь нас и сбежать – потому что в хаосе он удрал из лавки. Хоппер кинулся за ним, добежал до Третьей авеню, но мужик испарился.

В травмпункте по моей ажитации догадались, что я рассказал им отнюдь не все, и, конечно, вздохнули с облегчением, едва появились Синтия и Брюс. Я позвонил Синтии из такси, и их частный самолет, уже намылившийся вылететь из аэропорта Тетерборо в Нью-Джерси, развернулся назад к терминалу. Синтия приехала через полтора часа, и медсестра мягко выпроводила меня в коридор.

Или я брежу? И это простая случайность? Может, история Вилларда, ужас, который он обрушил на Сандру, так захватили меня, что я уже не в силах мыслить здраво.

– Она играла, – сказал я Синтии. – Споткнулась об шнур.

– Это не важно, – монотонно отвечала она.

Я растерянно уставился на нее, но смотреть было не на что. Страшное зрелище – лицо, начисто лишенное эмоций, – будто комната, где я прожил всю жизнь, вдруг осталась без мебели, оголилась: ее разбирали и увозили по чуть-чуть, но она уходила в небытие так исподволь, что я прежде не замечал.

Синтия покачала головой; пронзительно-зеленые глаза покраснели.

– Врач сказала, ты примчался сюда, крича, что ее кто-то поранил? Какой-то священник? Ты совсем сбрендил?

Я не нашелся с ответом.

– На этом с вашими свиданиями покончено.

– Я понимаю.

– Нет, не понимаешь. Я иду в суд. Официально. Ты ее больше не увидишь. Никогда.

– Синтия…

– Даже. Не. Подходи!

Она так рявкнула, что какая-то медсестра на ходу обернулась на меня и нахмурилась.

Синтия разгладила блузку, шагнула было к палате, но вернулась.

– Чуть не забыла. – Она порылась в кармане блейзера. – У Сэм в пальто медсестра нашла вот это.

И Синтия сунула мне статуэтку.

Резная змейка черного дерева. Когда миг ошеломления миновал, я вспомнил, где уже такое видел: с этой статуэткой играл глухой мальчик в доме 83 по Генри-стрит.

Он уронил ее в лестничный колодец. Я нашел и отдал.

А теперь она у Сэм.

– Ты считаешь, такая игрушка подходит твоей пятилетней дочери? Мне прямо не терпится показать это судье.

Больничный шум, репродукторы, щелчки и телефонные звонки, скрип колеса каталки, шаги – все вдруг заревело мне в уши разом и так же вдруг выключилось.

Высоченная черная волна снова вздыбилась надо мною, потащила в море. И она все росла, все крепла.

Брюс отдернул занавеску. Сэм снизу вверх смотрела на врача, и забинтованная ручка лежала на одеяле, как потерянная варежка.

Я развернулся и ринулся прочь по коридору.

– Ну-ка вернись! – заорала Синтия мне в спину. – Отдай, я хочу это сохранить!

Я миновал старика на каталке, моргавшего в потолок, потом врача в белом халате. Толкнул двери в вестибюль. С банкетки под телевизором на меня посмотрели Нора и Хоппер.

– Скотт? – крикнула Нора.

Я не остановился, и вращающиеся двери выплюнули меня в ночь.

93

«Чары» закрылись пять минут назад.

За запертой дверью еще бродила стайка покупателей.

Я замолотил кулаком в стекло. Из-за стойки вышла женщина:

– Мы закрыты!

– Мне нужно к Клеопатре! Это срочно!

Она тряхнула головой, отступила и отомкнула дверь:

– Чувак, извини, конечно, но…

Я рванул мимо нее и немногочисленных клиентов прямо к стойке.

– Она здесь?

На меня в смятении вытаращился блондинистый панк. Я юркнул в глубину, отдернул черный бархат.

– Эй! Вам туда нельзя!

Я шагнул внутрь; Клео за круглым столом беседовала с молодой парой.

– Это срочно. Мне нужна ваша помощь.

– Он прямо ворвался, – пояснил блондин, вбежав за мной.

Клео мое вторжение ничуть не смутило.

– Ничего страшного, – сказала она. – Мы почти закончили.

Пара вскочила, схватила со стола пакет трав и гуськом – нервно меня огибая – отбыла следом за блондином.

Из кармана куртки я выудил статуэтку. Она как будто потяжелела – раньше была легче.

– Вот это нашлось в кармане у моей дочери. Что это за фигня?

Клео поднялась и шагнула ко мне. Белая расшитая крестьянская блуза, джинсы, красные «док мартенсы», пальцы и запястья по-прежнему увешаны серебром. Она осмотрела змейку, стараясь не слишком приближаться, ушла к набитым шкафам в глубине и вернулась с латексными перчатками.

Со щелчком их натянула, осторожно забрала змейку – будто опасную взрывчатку – и унесла на стол.

– Вы только что это нашли?

– Да. – Я придвинул складной металлический стул, сел напротив. – Но я уже такое видел. У другого ребенка, недавно.

Она повертела змейку в руках, потрясла, послушала.

В ярком красном свете с потолка я разглядел, что дерево покрыто прихотливой резьбой – каждая чешуйка, каждый плавник, каждый зубик отполированы и заострены. На морде у твари застыла похотливая гримаса: зубы оскалены, язык торчит.

– Этой штуковиной человека можно пометить? – спросил я. – Оставить на нем, я не знаю, отметину дьявола? Вы слышали о такой штуке – называется huella del mal? Печать зла?

Все это пропустив мимо ушей, Клео поставила змейку посреди стола. Сосредоточенно наклонилась, взяла змейку за хвост – кольцами обвивавший тело – и медленно описала ею круг против часовой стрелки. Так она сделала трижды – слышно было только, как статуэтка, раздирая нам уши, скрежещет по дереву.

Клео отдернула руку, будто ошпарилась, и змейка упала набок.

– Что? – поспешно спросил я.

– Вы что, не видели? – расстроилась она.

– Нет. Что такое?

Глубоко вздохнув, Клео снова взяла змейку за хвост и шепнула:

– За тенью следите.

Когда захлестывает адреналин, очень трудно сосредоточиться на неторопливом движении.

Но потом я увидел.

Тень на столе – непреклонно черная – не последовала за змейкой, как полагается. Застыла, будто зацепившись за незримую преграду, дрожа от напряжения, тень-язык удлинился, далеко вытянулся, а потом рывком встал на место – и все прошло. Я в изумлении заморгал и склонился ближе – наверняка глаза шутки шутят, – но это повторилось.

И повторилось снова.

Клео двинула змейкой в другую сторону, по часовой стрелке, и тень поползла нормально.

– Это как? – спросил я.

– Не знаю. – Она отложила статуэтку. – Я же говорю, у меня с черной магией не очень. Я ничего подобного раньше не видела.

– Но о чем-то подобном читали. В рамках обширного колдовского образования.

– Я не могу вам помочь. Вам нужен настоящий практикующий черный маг.

– Я не знаю никаких практикующих черных магов. Я знаю только вас, и разбираться будете вы, даже если нам придется просидеть тут две недели.

Я вскочил, грохнув железным стулом, и кинулся к шкафам. На стойках бардак – расплавленные свечи и пепельницы, бумажки с рецептами и заклинаниями, потрепанные блокноты, полиэтиленовые саше с порошками, помеченные «Да» и «Нет», банки черного пепла. От пола до потолка – заплесневелые фолианты.

«Книга сакральной магии волшебника Абрамелина». «777 и другие каббалистические труды Алистера Кроули».

Клео подскочила ко мне:

– Успокойтесь.

«Дурной глаз». «Книга Товита». «Нострадамус. Основы». Я выдернул «Энциклопедию популярных заклятий XIX века» с красной пентаграммой на обложке, и на пол хлынула лавина черных книжек в мягких обложках.

– Так только хуже, – сказала Клео. – Мощная черная магия и нестабильная психика – все равно что обогащенный уран и запал.

Я открыл энциклопедию, просмотрел содержание.

– Может быть, есть еще одно средство, – сказала Клео. – Но я ничего не обещаю.

Я посмотрел на нее:

– Ну и чего вы ждете?

Скривив губы, она глянула на часы, вздохнула и ушла в угол, к маленькой раковине возле стойки с грудой блокнотов и обколотой бумажками пробковой доской. Полистала, поискала, перебирая нарисованные от руки карты Колдовской страны в Пенсильвании, памфлет «Лиги хрустальной науки», хронологию Иоанна Завоевателя[96], фотографии сотрудников «Чар», «Этический кодекс практикующего мага». Под открыткой с демонического вида мужиком нашла бумажку, сняла ее и взяла радиотелефон.

Я шагнул ближе.

Бумажка оказалась выцветшим газетным объявлением, обведенным красной ручкой. «ТОЛЬКО В НАИУЖАСНЕЙШИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ», а дальше луизианский телефон. Всё.

– Вот это – ваш эксперт? Вы издеваетесь?

– Я же сказала, что ничего не обещаю, – огрызнулась Клео.

Я подобрал бумажку. На обороте осталось ползаголовка – «НАВОДНЕНИЕ ПРЕРВАЛО», – а выше значилось: «„Лафуршская газета“, 8 ноября 1983 г.».

– Не отвечают, – сказала Клео.

– Перезвоните.

Она со вздохом нажала «повторный набор».

Но после еще трех попыток покачала головой:

– Простите. Я даже не знаю, что это за номер. Он тут с незапамятных времен. Никто не знает, откуда взялся. Приходите завтра, попробуем…

Я схватил телефон, снова нажал «повтор», забегал туда-сюда, и с каждым гудком сердце грохотало все громче.

Не может быть, что все закончится так. Не может быть, что я невзначай вверг свою дочь в адскую черноту. Так я твердил себе, а потом ко мне пришло тошнотворное понимание: вероятно, то же самое повторял себе Кордова, когда Сандра перебежала через чертов мост.

Правда, за которой я гонялся, оборачивается правдой моей жизни.

Гудки смолкли. В трубке щелкнуло.

На миг я решил, что звонок сорвался, но потом услышал тихий хрип.

– Алло? – сказал я. В трубке шуршало и скрипело. – Вы меня слышите?

– Это кто? – просипел некто доисторический. Мужчина, женщина, существо?

Нахмурившись, Клео выхватила у меня трубку:

– Алло?

Откашлялась, удивленно распахнула глаза.

– Да. Это Клеопатра из «Чар», из Нью-Йорка. Надеюсь, я не очень поздно. У нас наиужаснейшие обстоятельства.

Она умолкла – видимо, ей пеняли, – но затем с облегчением улыбнулась мне и кинулась к столу.

– Я понимаю. Да, мэм. Спасибо. Если вам надо проверить печь, я подожду. – Клео опять замолчала и глубоко вздохнула, глядя на черную статуэтку.

После паузы она сухо, бесстрастно и лаконично изложила нашу историю.

– И обратная тень хулиганит, – прибавила она.

Умолкла и стала слушать, серьезно насупившись.

Спустя минут десять прикрыла трубку рукой.

– В шкафу, – шепнула она. – Поищите книгу, называется «Символы черной алхимии звериной и минеральной». Должна быть на верхней полке. – Она еще послушала. – Зеленая обложка.

Я побежал к стеллажам. Книга вскоре нашлась – толстенный том некоего К. Т. Джейбёрда Феллоуза. Я сдернул ее с полки и отнес на стол.

– Она не может помочь, пока мы не опознаем животное, – тихо пояснила Клео.

Я полистал книгу, глазами скользя по заплесневелым страницам, по выцветшим изображениям зверей, поблекшему архаичному шрифту.

Дракон. Сердце. Печень. Олень.

– Я понимаю. – Клео сощурилась на статуэтку. – Плавники, на кончике хвоста маленькая присоска. Такой гибрид змеи и рыбы.

Свинья. Козел. Тигр. Червь.

– Проверьте «левиафан», – с жаром зашептала Клео.

Сова. Колонна. Сосна. Левиафан.

Левиафан на цветной иллюстрации был почти точной копией статуэтки. Та же похотливая ухмылка, тот же расширенный язык.

– Вот это что такое, – объявила в телефон довольная Клео, придвинув к себе том. – Вслух? – Она откашлялась. – «Левиафан – первобытный морской змей, один из Князей Ада, – прочла она. – У Данте олицетворяет воплощение абсолютного зла. Святой Фома Аквинский описывал левиафана как один из Семи Смертных Грехов, зависть – неодолимую жажду того, чего не имеешь. На Ближнем Востоке олицетворяет хаос. В сатанизме – инфернальный демон, которого может укротить ведьма или ведун и наслать на мир с разрушительными целями».

Она еще послушала.

– Дайте я спрошу. – Она глянула на меня. – Скольких детей вы видели с этим предметом?

– Двоих.

– Их что-нибудь связывало? Одна школа, одно хобби, дальнее кровное родство? Что-нибудь такое?

Я не ответил – голова пошла кругом. Потому что я вдруг вспомнил Моргана Деволля и его дочь, которая кралась за мной по дороге в этой своей ночнушке с вишенками. Она что-то сжимала в кулаке, что-то маленькое и черное. Вот эту статуэтку.

– Нет, – сказал я. – Троих. Трое детей.

– Что у них общего?

Я потер глаза, постарался успокоиться, подумать головой.

– От четырех до шести лет. Сталкивались с одной и той же женщиной. Той, которая наложила смертное проклятие на нашу обувь. Александрой.

Дочь Деволля и глухой мальчик с нею, конечно, сталкивались. Но вывод неизбежен: значит, с Сандрой встречалась и Сэм.

Да быть такого не может.

Синтия никогда не разрешала Сэм разговаривать с незнакомцами. И однако Сандра ведь отыскала меня у водохранилища. Могла отыскать и моего ребенка.

– Как они себя вели? – спросила Клео. – Странные поступки? Перешептывания? Тики, судороги? Транс? Разговоры о смерти и насилии?

У меня словно пропал голос. Меня обуревал ужас, на меня надвигались стены. Что я натворил?

Я привел Кордов прямиком к Сэм.

«Ленточный червь, пожирает собственный хвост. У него нет конца. Обернется вокруг сердца, выжмет всю кровь».

– Ау? – сказала Клео.

За каким чертом я не бросил эту затею, когда был шанс?

– Вы, конечно, меня извините, но у нас тут на телефоне настоящая, живая черная ведьма, – прошипела Клео, зажимая трубку рукой. – Мы позвонили, когда она потрошила королевскую змею для заклятия непокоя. И к тому же у нее такой голос, будто она вот прямо сейчас даст дуба. Я бы на вашем месте сосредоточилась. Как вели себя дети?

– У дочери я левиафана не видел. Моя бывшая жена нашла его у нее в пальто. Но дочь вроде была нормальная.

– А остальные?

– Один ребенок глухой. Расстроился, когда уронил статуэтку. Практически истерику закатил, но успокоился, когда я отдал ее обратно.

– Неотменимый импринтинг, – торопливо проговорила Клео в трубку. – А третий?

Дочь Деволля.

– Я ее почти не видел, – сказал я.