Ночное кино Пессл Мариша

– Какое?

– В заднее зеркало зырить – ни-ни.

– «Ни-ни»? – Подрезав другое такси, Зеб отдрейфовал в левую полосу.

– Нехорошо ето – зырить все время, чё у тя позади.

Через десять минут мы уже курсировали туда-сюда по Восточным Шестидесятым между Мэдисон и Лексингтон. На счетчике натикало двадцать долларов, затем тридцать, затем сорок.

– Да, точно, ето здеся, – твердил Зеб, наклоняясь вперед и вглядываясь в тихие ряды таунхаусов, пока не доезжал до конца квартала. – Мля. Ошибся. – В показном огорчении вздыхал и бодро подкреплялся курицей в кунжуте. – Не парься, братан. Следующий квартал.

Но все повторялось и в следующем квартале. И в том, что за ним.

Спустя еще четверть часа натикало $60,25. Нора грызла ногти, а Хоппер, за всю поездку не сказавший ни слова, развалился на сиденье и глядел в окно.

Я уже хотел было прекратить наши мучения, но на Восточной Семьдесят первой Зеб вдарил по тормозам.

– Здеся! – и показал на здание слева.

Погруженный во тьму массивный таунхаус – футов двадцать пять шириной, из бледно-серого известняка – больше смахивал на посольство, чем на резиденцию. Щербатый, обветшалый, крыльцо засыпано палой листвой, двойные двери обклеены листовками с меню забегаловок навынос – верный знак, что внутри неделями никто не бывал.

– Мы тут уже проезжали, – сказал я.

– Я те говорю. Вот здеся дом.

– Ладно. – Мы вылезли, и я отдал Зебу восемьдесят долларов.

– Бывай, братан.

Счастливый Зеб запихал деньги в карман рубашки – кажется, еще там лежал огромный недокуренный косяк. Потом включил «Роллинг Стоунз» погромче и на желтый свет – он сигнализировал Зебу дать по газам и молиться – вылетел на перекресток с Парк-авеню, гремя металлическими деталями и трансмиссией-заикой, грохнул багажником на канализационном люке, свернул на юг, и стало тихо.

67

Мы перешли дорогу. Там света было меньше – лишь уличный фонарь и небоскреб с парадным входом за углом на Парк-авеню, – так что можно было в относительном покое обозреть дом.

В двенадцатом часу ночи район совершенно опустел. Может, Нью-Йорк никогда и не спит, но состоятельные обитатели Верхнего Ист-Сайда отправляются почивать на заказные простыни около десяти вечера.

– Тут, похоже, много лет никто не жил, – заметил я.

Хоппер сверлил таунхаус глазами – лицо непроницаемое, однако в нем читалась затаенная злоба, словно в этом громоздком архитектурном величии крылось нечто Хопперу омерзительное.

Дом и впрямь был беззастенчиво роскошен – пять этажей, сад на крыше, древесные ветви дотягивались до верхнего карниза. Во всех окнах темень, кое-где тяжелые портьеры, стекла грязны. На втором этаже вдоль окон тянулся узкий крытый балкон – бронзовая крыша, покрытая патиной, чугунные кованые перила. И однако, несмотря на богатство – или же из-за него, – дом излучал холод одиночества.

– Постучим? – прошептала Нора.

– Стойте здесь, – велел я.

Я опять перешел улицу и взбежал на мраморное крыльцо, усеянное листвой и мусором – салфетка из кулинарии, сигаретный окурок. Я позвонил, отметил черный пузырь камеры слежения над домофоном. Внутри звякнуло – пронзительный звонок прямиком из викторианской Англии, – но никто не ответил.

Из почтовой щели я выдернул застрявшие бумаги – меню «Райских бургеров» и две рекламные листовки круглосуточных слесарей по взлому замков. Все поблекло, от дождя покоробилось. Лежит тут не первый месяц.

– Владелец, наверное, жирный европеец, – сказал я, вернувшись к Хопперу и Норе. – Приезжает на два дня в год.

– Вариантов у нас нет, – ответил Хоппер. Напоследок затянулся, выбросил сигарету, задрал воротник пальто и зашагал через дорогу.

– Чего это он? – зашептала Нора.

Хоппер подошел к дому, уцепился за чугунную решетку нижнего арочного окна и полез. Пара секунд – и он в двенадцати футах над землей. Подождал, глянул вниз, ногой уперся в старый фонарь сбоку от парадных дверей и, перешагнув пять футов пустоты, ухватился за бетонный карниз балкона на втором этаже.

Подтянулся выше, повисел – серое пальто распахнулось плащом супергероя. Правую ногу перекинул через перила и боком свалился на узкий балкон. Тотчас вскочил и, снова украдкой покосившись на тротуар, прокрался по балкону к дальнему справа окну. Присев на корточки, прикрыл глаза ладонями, посмотрел сквозь стекло, пошарил в карманах и достал, кажется, бумажник. Видимо, провел в щели рамы кредитной картой – створка щелкнула, – а затем поднял окно и, ничуть не смущаясь, вполз внутрь.

На миг все застыло. Потом опять возник силуэт Хоппера – он опустил окно и исчез.

В потрясении я ждал, что вот-вот пронзительно завизжат сирены или служанка. Но стояла тишина.

– Он что, совсем того? – прижимая ладонь к сердцу, прошептала Нора. – И что нам делать?

– Ничего. Ждем.

Ждать, как выяснилось, предстояло недолго.

И десяти минут не прошло, как подкатило одинокое такси – и затормозило прямо перед домом.

– Ой батюшки, – выдохнула Нора.

Задняя дверца отворилась, и появилась грузная женщина.

– Эсэмэсь Хопперу, – сказал я. – Пускай выметается оттуда срочно.

Нора лихорадочно порылась в поисках телефона, а я скользнул меж припаркованных машин и зашагал к женщине, которая шла к крыльцу таунхауса, нашаривая в сумочке ключи.

68

– Простите, пожалуйста?

Она не обернулась. Пихнула ключ в замок, толкнула створку.

– Мэм, вы не подскажете, как найти ближайшее метро?

Она нырнула в дом и включила свет. В щели мелькнула белая прихожая, черно-белый шахматный пол, а затем – в тот миг, когда женщина повернулась и грохнула дверью, – и сама женщина.

Скрежетнула задвижка, пропищали семь цифр кода сигнализации.

Я ошеломленно застыл. Я эту женщину знаю.

Фонари на крыльце окатили меня ярким светом. Хочет посмотреть через камеру.

Я поднялся по ступенькам и позвонил.

Мне не ответили.

Я позвонил еще раз, потом еще. Я не ждал, что она откроет, – я лишь хотел предупредить Хоппера. Так он поймет, что пора сматываться. Я бодро сбежал с крыльца, зашагал к Парк-авеню. На углу перешел дорогу и обнаружил Нору на прежнем месте.

– Он внутри, – прошептала она. – Я ему написала, а он не отвечает…

– Ты не поверишь. Это была Инес Гало. Помощница Кордовы. Видимо, это их дом.

Мозг ошеломленно цепенел – мало того что Хоппер взломал и проник, он же теперь еще и застрял в личной резиденции Кордовы.

Изумленная Нора уставилась на таунхаус; на втором этаже как раз загорелся свет, проступила сумрачная, обшитая деревом библиотека, набитые книгами стеллажи.

– Теперь ему совсем некуда деться, – сказала Нора. – Может, спасателям позвонить?

– Пока не звони.

– Но надо же что-то делать. А вдруг она его пристрелит…

– Ему нужно время осмотреться.

– И сколько времени?

На ее вопрос ответил далекий вопль сирен – и он становился все громче. На улицу ворвались три полицейские машины, с визгом затормозили у дома. Выпрыгнули четверо полицейских, взбежали по ступеням, Галло им открыла, и они исчезли внутри. Двое встали на крыльце, подозрительно озирая улицу.

– Пора линять, – сказал я.

– Но надо же проверить, как он…

– Если останемся на свободе, пользы ему будет больше.

Тут загомонили голоса, и полицейские свели Хоппера на тротуар.

Он был в наручниках, серое пальто у него отобрали, оставив в выцветшей синей футболке и джинсах, но в целом происходящее его, очевидно, не обескураживало. Он подчеркнуто не смотрел в нашу сторону, хотя зуб даю, что, когда его пихнули в темя и бесцеремонно втолкнули на заднее сиденье, на лице его мелькнула слабая улыбка.

69

Дома я позвонил старому другу, уголовному адвокату Леонарду Блюменстайну. Мне он никогда не пригождался – во всяком случае, до сего дня, – но из узенького просвета между молотом и наковальней вытащил массу моих знакомых. Можно кокнуть жену, а через пару часиков звякнуть Блюменстайну, и шелковистый голос, мягче шарфика от «Эрме», заверит тебя, что все будет хорошо. А затем проинструктирует, словно ты просто-напросто паспорт потерял.

Я оставил сообщение дежурному секретарю: так и так, человек помогал мне в расследовании, его занесло, вломился в частную резиденцию – невооруженный, ничего не украл – и теперь задержан.

Женщина заверила, что Блюменстайн мне перезвонит.

Мы с Норой пошли в кабинет изучать Инес Галло.

– Что мы о ней знаем? – спросила Нора, калачиком свернувшись на диване подле коробки с бумагами.

– Мало чего, – ответил я. – Вроде как она много лет помогает Кордове.

Перерыв бумаги, я отыскал свадебную фотографию Галло. Снимок неизменно всплывал всякий раз, когда о Галло вспоминала пресса. На фотографии сияла обыкновенная новобрачная, отчего судьба ее казалась еще трагичнее. Спустя несколько лет она бросит вот этого самого мужа и двоих детей, станет работать на Кордову.

– На «Черной доске» что-то было, – вспомнила Нора. – Про то, что она и Кордова – один человек. У обоих на левых руках набит штурвал. Ты уверен, что видел женщину?

– Абсолютно.

Мы покопались на «Ю-Тьюбе» и отыскали зернистый клип знаменитой речи Галло от имени Кордовы на церемонии «Оскара» в 1980-м.

В начале соведущие, Голди Хон и Стивен Спилберг, объявили: «И премия „Оскар“ присуждается… Станисласу Кордове за фильм „Тиски для пальцев“».

Зал ахнул – весьма огорчительное потрясение. Считалось, что «лучшего режиссера» без вопросов получит Роберт Бентон за «Крамер против Крамера»[74]. Более того, сам Бентон был так уверен в победе, что уже встал и устремился к сцене, но тут жена вскочила и силком усадила его на место. Повисла долгая растерянная пауза – аудитория в замешательстве перешептывалась, озиралась. Может, ошибка? И что, Кордова взаправду явился?

Затем камера сфокусировалась на Инес Галло, которая быстро пробиралась по узкому боковому проходу павильона Дороти Чандлер. Ее усадили на задах, подальше от настоящих звезд – Джека Леммона, Бо Дерек, Салли Филд и Дадли Мура.

Черноволосая, грузная Галло в черной футболке и берцах жесткими грубыми чертами очень походила на Кордову с ранних фотографий. Позже люди в зале уверяли, будто решили, что она явилась без приглашения, как в 1974-м Роберт Опель, который нагишом пробежал по сцене, когда Дэвид Нивен собрался представить Элизабет Тейлор, или как Сачин Маленькое Перо, которую прислал на церемонию 1973-го Марлон Брандо, чтоб она от его имени отказалась от награды «Лучшая мужская роль» за «Крестного отца» в знак протеста против искаженного изображения коренных американцев в кино. Инес Галло неловко приняла статуэтку из рук Спилберга и, запрокинув голову, произнесла в микрофон: «Вот призыв ко всем зрителям: вырывайтесь из клеток, подлинных либо воображаемых».

Затем она сбежала со сцены, и включилась реклама.

Мы пересмотрели эту речь несколько раз и зашли на «Черную доску». В обсуждениях речь шла в основном о природе взаимоотношений Галло с Кордовой: кто она – его сестра, кукловод и Свенгали[75], его женский доппельгангер[76], одержимая нянька, которая носится с ним как с писаной торбой и выполняет малейшие прихоти, или опекунша, подтирающая за ним грязь?

Прочесывая слух за слухом, Нора начала клевать носом и отправилась в постель, а я читал еще несколько часов.

Может, меня сотряс шок этой встречи, но что-то неисповедимо аномальное чудилось мне в ее широком топорном лице, резких чертах, ожесточенном голосе.

Может, Клео и впрямь угадала ключ ко всему: «Черная магия передается из поколения в поколение».

Я поискал на «Черной доске» «черную магию», «колдовство», «Инес Галло» или новые соображения о штурвале, якобы вытатуированном у них с Кордовой на левой руке, но, помимо краткой реплики о том, что Галло родом из мексиканской Пуэблы и ее бескорыстное служение режиссеру вошло в легенды («Ради его безопасности Галло способна на все», – утверждал один пользователь), ничего не нашел.

70

– Вудворд?

Я приоткрыл глаз. На часах 4:21.

– Спишь?

– Сплю.

– Можешь поговорить?

– Вполне.

Нора в этой своей призрачной ночнушке открыла дверь и бледным пятном примостилась у меня в ногах.

– Что случилось? – спросил я, приподнимаясь на подушках.

Она не ответила. Кажется, нервничала. У нее была манера болтать не умолкая, а потом вдруг осекаться и замирать, и ты разглядывал ее лицо, как неумолимое синее небо над пустыней, отыскивая хоть какой-то признак жизни, пусть и далекий, – ястреба, насекомое.

– Придется намекнуть прозрачнее, – сказал я, выдержав паузу. – Я же мужик. В смысле чтения между строк я безграмотен.

– Ну…

Она вздохнула, будто разговор уже закончился, а вовсе не подбирался к началу. Следовательно, поскольку она женщина, эту беседу она уже сто тысяч раз провела у себя в голове.

– Ты из-за Хоппера? – спросил я. – Переживаешь, что он заночует в тюрьме? Так с ним ничего не будет.

Матрас подпрыгнул.

– Это ты кивнула? Темно, я ж не вижу.

– Хоппер тут вообще ни при чем. Я сказала кое-что, а теперь мне плохо.

– Что ты сказала?

– Что я с тобой не сплю.

– Уточнять нет нужды. Это само собой разумеется. И не то чтобы мне впервые это говорили.

Я не врубался, к чему Бернстайн клонит, но меня обуяли дурные предчувствия. Позарез надо выпереть девчонку из спальни, отправить спать, срочно. Мешать секс и журналистику – светлая идея, сопоставимая с выпуском «пинто» на заводе «Форда»: думали, будет весело, сексуально и практично, а вышел кошмар, и все получили увечья.[77]

– Ты красивый, – сказала Нора. – В Терра-Эрмоса все дамы от любви умирали бы.

– Они ж там по-любому умирают?

– Я не хотела переходить профессиональных границ.

– И молодец. Не могу описать, со сколькими женщинами я перешел все возможные границы, а потом была жуть.

– Правда?

– Как на духу за пару недель до кончины.

Она хихикнула.

– Прямо с этого и начал, в пятнадцать лет. Лорна Дунберри. Вот где границы-то: она с моей матушкой играла в бридж. Меня занесло. Уронил ее на душевую занавеску. Знаешь в ваннах такие мыльницы маленькие?

– Ну.

– Долбанулась об нее лицом. Два зуба потеряла. Всюду кровища. Была приятная такая Лорна, разведенка за сорок – а стала главной героиней «Ночи живых мертвецов».

– А у меня первый раз был с Тимом Бейли.

Я подождал дополнительных сведений. Они не поступили.

– Только не говори, что он квартировал в Терра-Эрмоса.

– Ой, ну нет. Он работал в «Бассейн-Премьер». По пятницам чистил бассейн.

– Сколько ему было?

– Двадцать девять.

– А тебе?

– Шестнадцать. Но взрослые шестнадцать. У него жена и двое детей. Я переживала страшно. Это ужас какой-то – врать. Такое поле – пашешь, сажаешь, поливаешь, а ничего не растет. – Она обхватила руками коленки, передернула плечами. – Пару раз пыталась это прекратить, но мы ходили за кухню, пока у всех «Вино и Сыр», и он танцевал со мной под кантри из окна. Он отлично танцевал. Грустил только. Мечтал сбежать и начать заново, будто никакой жизни еще и не было.

– Сбежал?

– Не знаю. Можно я тебе что-то скажу?

– Конечно.

– Обещаешь не кипишевать?

– Обещаю.

– Когда я только приехала в Нью-Йорк, к Порту, было три часа ночи. И Септима украли.

Она помолчала, коленками зажала ладони.

– Один человек из автобуса. Я знала кто. Сел в Дейтона-Бич, всю дорогу сидел рядом. От него алкоголем пахло, и он все старался разговор завязать, но я сунула наушники в уши и притворилась, что сплю. С ним что-то было не так. В смысле, с головой. Но в Порту, на высадке, я все проморгала. Там одной женщине надо было ребенка в коляску посадить. Я ей помогла, сходила к автобусу за сумкой, возвращаюсь – Септима нет. Клетка исчезла. Я чуть с ума не сошла. Бегу к водителю, он говорит, мол, сообщи в диспетчерскую, а у меня в голове одно: я вот сейчас умру. Умру без Септима. Вообще не соображала. И пассажиры уже разошлись. Выхожу со стоянки, вокруг сплошь магазины, тихо. Вдруг раз – тот же человек за мной идет. И шепчет, что моя птица у него. И он ее отдаст. Только пусть я ему отсосу в туалете.

Я вытаращился – это внезапное признание вышибло из меня дух. Я постарался даже не шевелиться.

– Я сказала, что ему не верю, и он завел меня за «Виллу Пиццу» в женский туалет. И там клетка на полу, пустая. А потом я увидела, что он засунул Септима в такую серебряную штуку в кабинке. Ну, знаешь – мусорку? И Септим там бился, с ума сходил. Он же ненавидит темноту. Всегда такой был. На клетку полагается тряпку набрасывать, чтобы птица успокоилась, но Септим этого не любит. Ему надо видеть. И этот человек сказал, пусть я сделаю это, и он Септима отпустит. Я с ним зашла в кабинку. Там в углу даже какая-то тетка переодевалась, я ее окликнула, но она не ответила. Он расстегнул штаны и выгнулся весь, кулаками крышку на этой мусорке прижал. Ну, и я сделала. Думала, как бы Септима спасти, укусить этого человека, но не получалось. Когда переставала, он меня кулаком бил по лицу. И все время называл Нэнси. Нэнси да Нэнси. Когда закончилось, он улыбнулся, вынул Септима, сжал его в кулаке, сдавил, как зубную пасту. Я давай орать, а когда стало совсем невыносимо, он засмеялся и выбросил его из кабинки. Я сначала не поняла куда. А потом нашла на полу под батареей. Схватила клетку и сумку, побежала со всех ног. Вокруг пусто, все закрыто, только несколько человек смотрят в пустоту, как призраки. Я на эскалатор и вверх на улицу. Примчалась на стоянку такси, села и попросила шофера отвезти меня в центр всего. Это Мадонна так сделала, когда только приехала в Нью-Йорк. Попросила таксиста отвезти ее в центр всего.

Она посмотрела на меня, будто вопрос задала.

– А он не знал, где это. Я сказала, что на Таймс-сквер. Он меня отвез. Везде люди, огни горят, словно день на дворе. И я поняла, что со мной все будет нормально. Потому что я ровно там, где должна быть. Я всю жизнь как будто ждала, когда окажусь не там, где я есть. А тут впервые не ждала. – Она опять обняла коленки. – Я никому не рассказывала.

– Хорошо, что рассказала мне.

История токсичными парами дрейфовала по комнате – такое сразу не развеется. Мне было дурно и отчаянно хотелось проверить, все ли хорошо с Норой, вырвать это воспоминание у нее из головы. Снова и снова сражает нас не катастрофа, но постижение ее.

– В полицию не пошла?

Она покачала головой:

– Лишней минуты не хотела на все это потратить. Моя жизнь начиналась. Если с тобой случается плохое, это необязательно должно что-то значить. И вообще, перед Богом он ответит.

Это она объявила с превеликой убежденностью. Благоговение не позволило мне сразу заговорить: у девчонки нету ничегошеньки, кроме попугая, а она неколебимо верит, что мировое зло будет наказано. Сам-то я этой верой так и не обзавелся – слишком часто наблюдал безнаказанность порока.

За окном по Перри-стрит проехала машина – в ночной тишине она урчала дремотно и безмятежно, будто шлюпка мимо проплыла.

– Ты изумительная, сильная личность, – сказал я.

Я не планировал выражаться буквально так – за всю жизнь не навострился нужными словами залечивать неизбывную рану женского сердца, – однако Нора улыбнулась. Придвинулась ко мне, скрипнув матрасом, чмокнула в щеку и соскочила с кровати – голубым голубем порхнула в темноте.

– Я твой фанат, – прибавил я. – С безусловной пожизненной гарантией. Я как чемоданы «Викторинокс» и носки «Дарн таф».

Она сонно рассмеялась и заскользила из комнаты.

– Спокойной ночи, Вудворд, – шепнула она через плечо. – Спасибо, что выслушал.

Не знаю, сколько я просидел, глядя в темноту; минуты шли, затвердевшие тени подтаивали, слышно было только, как, не просыпаясь, вздрагивает город за окном. Потом я задремал, но ее присутствие в комнате не рассеялось, точно здесь побывало дикое животное – олененок, радужная птица или, может, кирин.

71

– Ночь его продержали в манхэттенских «Гробницах», – сообщил мне Блюменстайн по телефону. – Послал за ним младшего партнера. Кражу второй степени сняли, но взлом с проникновением оставили. Залог будет в районе пяти штук.

– Почему так много? – Я плечом прижал телефон к уху и принялся натягивать куртку.

– У него три привода. Нападение на полицейского в Бьюфорде, Джорджия. Мелкая кража во Фритц-Крик, Аляска.

– Аляска?

– И еще один, два года назад. Хранение веществ с целью сбыта. Это в Лос-Анджелесе.

– Что за вещества?

– Марихуана и МДМА. Отсидел два месяца, сто часов общественных работ.

Я сказал Блюменстайну, что оплачу залог, повесил трубку и пересказал наш разговор Норе. Мы собирались на встречу к Оливии Эндикотт. С утра я поджарил Норе омлет, но она, едва глянув, покраснела и объявила, что не голодна. Я списал это на черный ящик необъяснимого женского поведения, а потом сообразил – проклиная себя за тупость: это же из-за того, что она рассказала ночью. Она не хотела, чтоб я плясал вокруг нее на цыпочках, будто она хрупкая и уже треснула. Так что я цинично метнул омлет в ведро и объявил, что черные в блестках леггинсы Моэ Гулазара и блузка с Джеком Воробьем не подходят для встречи с одной из элегантнейших лебедушек Нью-Йорка. Послал Нору переодеваться, отчего она с облегчением разулыбалась и кинулась наверх выполнять приказ. Затем мы вышли и зашагали по Перри-стрит.

День был пасмурный, небо набухло дождем. Мы уже опаздывали и потому направились к подземке. Уж кое-что я про нью-йоркских богачей понимал: они любят, когда ты ждешь их, а не наоборот.

72

– Мистер Макгрэт. Добро пожаловать.

В дверях квартиры 17G нас встретила женщина за пятьдесят в пыльно-сером костюме. Лицо у нее было как потускневшая лампочка – человек всю жизнь провел в услужении, сразу видно. Глаза ее вопросительно переметнулись к Норе.

– Моя ассистентка. Она к нам присоединится, если вы не против.

– Разумеется.

Улыбаясь, женщина провела нас в прихожую, где старый хрыч в мятом бордовом пиджаке, выступив, кажется, прямо из стены,забрал у нас одежду и без слов ретировался в сумеречный коридор.

– Сюда, пожалуйста.

Винного оттенка стены темной галереи были покрыты живописью – так строительные леса в центре увешивают концертными афишами, только здесь красовались Матисс и Шиле, Клементе[78], а кое-где Магритт, и над каждой картиной – бронзовый светильник, точно шахтерская каска. Между шедеврами зияли черные проходы; я заглядывал на ходу, замедляя шаг. Комнаты смахивали на промозглые гроты со сталактитами парчовых портьер: кресла эпохи Людовика XIV, вазы и лампы Тиффани, мраморные бюсты, статуэтки черного дерева, книги. Над парадной столовой с сельдерейными обоями замороженной медузой зависла хрустальная люстра.

Бодрым шагом женщина ступила в просторную гостиную. Окна обрамляли вид на северо-запад: город снаружи застыл под серыми небесами, точно безмятежный натюрморт. Над Гудзоном заплутавшей мухой кружил вертолет.

Женщина указала на желтый чинцевый диван у кофейного столика, заставленного статуэтками: фарфоровые ризеншнауцеры, пастушьи собаки, чаши для пальцев. Над китайской вазой взрывался букет свежих красно-желтых тюльпанов – под цвет желтых стен и красных курток охотников на лис с гигантского полотна маслом.

Нора чопорно села подле меня и сложила руки на коленях. Похоже, нервничала.

– Принести вам пока чаю? Миссис Дюпон договаривает по телефону.

– Чай бы не помешал, – ответил я. – Спасибо.

Женщина выскользнула из комнаты.

– Вот это и называется «непристойная роскошь», – прошептал я. – Эти люди – отдельный чудной биологический вид. Даже не пытайся их понять.

– Видел – в коридоре доспехи стояли? Настоящие сияющие доспехи, стоят себе, рыцаря ждут.

– Два процента богатейших людей владеют половиной богатств земного шара. Лично я считаю, что вся она хранится в этой квартире.

Нора, прикусив губу, указала на приставной столик, где в антикварной серебряной рамке стояла черно-белая фотография. Оливия подле Принца, лет двадцать назад. Они в обнимку позировали перед антикварным же «бентли» возле исполинского загородного особняка. Взглянешь на лица – вроде счастливы, но это, конечно, мало о чем говорит. На фотографиях все улыбаются.

Нора рывком выпрямилась.

В комнату вошла женщина. Я вскочил, Нора, нервно расправляя юбку, последовала моему примеру.

Оливия.

Она не шла – скорее плыла, и под ногами у нее толклись три пекинеса. Очевидно, комнату декорировали под хозяйку – ну, или наоборот. Русые с сединой волосы до подбородка – густые карамельные завитки вокруг лица – подходили к персидскому ковру, к резным львиным ногам стола, даже к серебряной сигаретнице с изысканной резьбой на крышке: инициалы «ОДЭ», буковки – как волосяной колтун, забившийся в душевой сток.

Уж не знаю, чего я ждал, – пожалуй, гранд-даму, всю в волдырях драгоценностей, – но Оливия оказалась замечательно легка, воздушна и без излишеств. Она надела простое черно-серое платье, шею дважды оплели пухлые жемчуга. Приятное и нежное овальное лицо, аккуратный макияж, длинные лучины бровей над ярко-карими глазами, изящная шея – точно стебель цветка, едва-едва начинающего увядать. Сколько раз Марлоу Хьюз мечтала свернуть эту шейку?

Оливия с улыбкой приблизилась, и я заметил, что правая рука ее безвольно висит на перевязи из черно-красного цветастого шарфа. Рука застыла сломанным крылом, но Оливия, видимо, была полна решимости сносить увечье с доблестью: ногти на высохшей руке безупречно выкрашены в помидорный цвет.

На безымянном пальце здоровой руки, которую она как раз протянула нам, красовался бледно-голубой алмаз – карат двенадцать, не меньше. Он уставился на нас немигающим глазом жертвы гипноза.

– Оливия Дюпон. Я так рада, что вы смогли выбраться, мистер Макгрэт.

– Мне в удовольствие.

Обменявшись рукопожатиями, мы все расселись, включая пекинесов, похожих на толстых девочек в меховых костюмчиках. Оливия устроилась на белом диване против нас, закинула руку на белый плед, наброшенный на спинку, а собаки окружили хозяйку мохнатой крепостной стеной и посмотрели на нас выжидательно, будто нам полагалось их развлечь.

– Простите, что заставила ждать. С этим переездом тут полное безумие.

– Уезжаете из города? – спросил я.

– На сезон. Зиму мы проводим в Швейцарии. Съезжается вся семья. Внуки обожают гулять и ходить на лыжах, а мы с Майком склонны лентяйничать. Обычно садимся перед камином и не встаем четыре месяца.

Она рассмеялась – ясный изысканный звон, точно ложечка постучала по хрустальному бокалу, призывая послушать тост крупного сановника.

Ты смотри, как далеко от яблони упало это яблочко. Поразительно, что женщина, наткнувшись на брачную золотую жилу, обзаводится не только новым гардеробом и новыми друзьями, но и голосом прямиком из граммофона тридцатых (ломкий, моно-стерео), а также лексиконом, в котором непременно найдутся слова «лентяйничать», «сезон» и «весьма сожалею». Приходилось напоминать себе, что Оливия – отпрыск военных и росла в такой нищете, что матери ее пришлось выйти на третью работу и мыть туалеты в той самой публичной старшей школе, где училась Оливия. А теперь у Оливии, должно быть, шесть поместий и яхта площадью с городской квартал.

– Мой внук Чарли – большой ваш поклонник, мистер Макгрэт.

– Скотт. Прошу вас.

– Чарли в восьмом классе в Тринити. Летом прочел вашу первую книгу, «Государство МастерКард». Остался под большим впечатлением. А теперь читает «Кокаиновые карнавалы» и хочет заниматься журналистскими расследованиями.

Я решил, что сейчас она спросит, не окажу ли я любезность прочесть чудный рассказ у него в блоге или найти ему работу – так и выяснится, зачем нас сюда пригласили.

– Я, знаете ли, никогда в вас не сомневалась, – продолжала Оливия, изогнув бровь. – Эта шумиха вокруг вас с Кордовой, вымышленный шофер, ваше возмутительное выступление на телевидении. Я прекрасно понимала, что происходит.

– Правда? Потому что для меня-то это осталось загадкой.

– Вы чем-то его раззадорили. – Она улыбнулась в ответ на мое немое удивление. – Вы ведь, несомненно, замечали, что пространство вокруг Кордовы искажается. Чем ты ближе, тем ниже скорость света, информация коверкается шифрованием, рассудок теряет логику, впадает в истерику. Искривление пространственно-временного континуума – как гигантское солнце искривляет пространство вокруг. Вот же искомое, под рукой, и ты тянешься к нему – а его никогда и не было. Я сама это наблюдала.

Она в задумчивости умолкла. Три служанки в униформе принесли чай и принялись накрывать столик: тонкий фарфор, пятиэтажная серебряная ваза, груженная пирожными, птифурами, мини-кексами и треугольными сэндвичами. Оливия сбросила бархатные туфли – «Стаббз и Вуттон», отметил я, «Найки» для миллиардеров, – подобрала под себя ноги в черных чулках. Служанки разливали чай, а Нора, ошеломленно моргая, разглядывала великолепие сервировки.

– Спасибо, Шарлотта.

Шарлотта и остальные девушки кротко кивнули и метнулись прочь, неслышно ступая по ковру.

– Вы, вероятно, недоумеваете, зачем я вас позвала, – промолвила Оливия, глотнув чаю. – Вы вернулись к расследованию Кордовы, не так ли?