Хватит места для обоих Сад Маркиз

Некий почтенный буржуа из Пикардии – быть может, потомок кого-нибудь из прославленных трубадуров с берегов Уазы или Соммы, – чье размеренно-унылое существование недавно было извлечено из мрака забытья одним великим писателем нашего столетия, проживал в знаменитом своими литераторами городе Сен-Кантене вместе с женой и троюродной сестрой, монашкой местного монастыря.

Троюродной сестре – миниатюрной брюнетке с живыми глазками, лукавой мордашкой, вздернутым носиком и стройной фигурой – было двадцать два года, и последние четыре года она провела в монастыре. Сестра Петронилла – таково было ее имя – отличалась не только приятным голосом, но и бурным темпераментом, явно превосходящим ее религиозный пыл.

Что же до господина д'Эсклапонвиля – так звали нашего буржуа, – то этот добродушный толстяк годов этак двадцати восьми безоговорочно предпочитал кузину госпоже д'Эсклапонвиль: он спал с женой уже целых десять лет, а, как известно, десятилетняя привычка губительно влияет на огонь супружеских страстей.

Госпожа д'Эсклапонвиль – без описания ее портрета не обойтись, да и за кого прослывешь, если не станешь живописать в наш склонный к изобразительности век, когда ни одна трагедия не будет сыграна, пока не сменят хотя бы шесть различных декораций на разные сюжеты, – так вот, госпожа д'Эсклапонвиль была белобрысая, чуточку бесцветная, зато белолицая, с выразительными глазами, пухленькая и толстощекая – словом, то, что в народе зовут милашечка.

До сих пор госпожа д'Эсклапонвиль еще не ведала способов мщения неверному супругу. Благоразумная, как и ее матушка, прожившая восемьдесят три года, ни разу не изменив своему единственному мужчине, госпожа д'Эсклапонвиль была еще настолько наивна и чиста, что и не подозревала о существовании страшного преступления, окрещенного казуистами адюльтером, а любителями все смягчать – попросту непостоянством. Однако обманутая женщина мгновенно извлекает из обиды и злопамятства уроки отмщения и, зная, что ни один из них не остается безнаказанным, сумеет все обставить так, чтобы ее не в чем было упрекнуть. Госпожа д'Эсклапонвиль наконец заметила, что ее ненаглядный муженек зачастил в гости к троюродной сестре.

Демон ревности овладел душой обманутой супруги. Она выслеживает, наводит справки и в конечном счете выясняет, что об интрижке ее мужа и сестры Петрониллы судачит уже весь Сен-Кантен. Удостоверившись в этом, госпожа д'Эсклапонвиль заявляет мужу, что его поведение терзает ей сердце, что она не заслуживает такого отношения к себе и умоляет прекратить его непотребства.

– Мои непотребства? – хладнокровно отвечает супруг. – Дорогая, неужели ты не понимаешь, ведь я сплю с кузиной-монахиней во имя собственного спасения. В столь священной связи очищается душа. Сливаясь в одно целое с Высшим Существом, принимаешь в себя Святой Дух. Нет никакого греха, дорогая моя, в соединении с лицами, посвятившими себя Богу. Они облагораживают все происходящее; словом, вступить с ними в связь – значит, раскрыть перед собой путь к небесному блаженству.

Госпожа д'Эсклапонвиль, недовольная результатом разговора, не произнесла ни звука, однако в глубине души поклялась, что изыщет средство сделать свое красноречие более убедительным... Сам дьявол позаботился о том, чтобы у хорошеньких женщин средство это всегда было наготове: стоит им вымолвить слово – и мстители появятся со всех сторон.

Проживал в городе небезызвестный викарий приходской церкви; звали его аббат дю Боске. Этот резвый тридцатилетний здоровяк бегал за всеми женщинами подряд и взрастил целый лес ветвистых рогов на головах сен-кантенских мужей. Госпожа д'Эсклапонвиль познакомилась с викарием, мало-помалу и викарий пригляделся к госпоже д'Эсклапонвиль поближе. В конце концов они настолько прекрасно узнали друг друга, что каждый из них мог безошибочно и в деталях описать другого с головы до пят. Месяц спустя можно было по праву поздравить незадачливого д'Эсклапонвиля, не раз хваставшего, что ему одному удалось избежать опасных поползновений волокиты-викария на его честь и что на весь Сен-Кантен он был единственным, чей лоб еще не разукрашен этим негодником.

– Не может быть, – отвечал д'Эсклапонвиль тем, кто пытался просветить его на этот счет, – жена моя целомудренна, как Лукреция, повторяйте хоть сто раз – ни за что не поверю.

– Пойдем со мной, – предложил один из друзей, – пойдем: убедишься собственными глазами, и тогда посмотрим, останутся ли у тебя сомнения.

Д'Эсклапонвиль не противится, и этот друг приводит его в уединенный уголок в полулье от города, где Сомма, зажатая меж двух живых изгородей из свежих цветов, дарит городским обитателям превосходное место для купания. Встречи же назначались в часы для купания неурочные. И вот наш бедный муж имеет несчастье наблюдать, как его безупречная супруга и его соперник один вслед за другим являются на свидание.

– Ну как, – обращается приятель к д'Эсклапонвилю, – у тебя еще не зудит во лбу?

– Пока нет, – говорит наш буржуа, невольно потирая лоб, – может, она пришла сюда исповедоваться.

– Что ж, останемся до самой развязки, – соглашается друг.

Развязка не заставила себя долго ждать. Едва оказавшись под сладостной сенью благоуханной изгороди, господин аббат дю Боске собственноручно расстегивает все, что мешает осуществлению задуманных им сладострастных прикосновений, и принимается за исполнение своего священного долга, трудясь, наверное, уже в тридцатый раз над зачислением славного и почтенного д'Эсклапонвиля в стройные ряды городских мужей-рогоносцев.

– Ну что, теперь веришь? – спрашивает приятель.

– Давай уйдем, – отрезает д'Эсклапонвиль, – ибо если я поверю окончательно, то не удержусь, убью проклятого священника и меня наверняка накажут более жестоко, чем он того стоит. Уйдем отсюда, друг мой, только прошу, не разглашай моей тайны.

Д'Эсклапонвиль возвращается домой в полном смятении. Немного погодя является его приветливая супруга, пришедшая как ни в чем не бывало разделить с мужем ужин.

– Минутку, крошка, – говорит взбешенный буржуа, – еще в детстве я дал отцу зарок никогда не ужинать с потаскухами.

– С потаскухами, – благодушно отзывается госпожа д'Эсклапонвиль, – друг мой, это выражение удивляет меня, в чем вы можете меня упрекнуть?

– Ах ты, мерзавка, в чем я могу упрекнуть? А что ты делала сегодня после полудня в купальне с нашим викарием?

– О, Господи, – отвечает покладистая женщина, – и это все, мальчик мой, все, что ты можешь мне сказать?

– Как, черт подери, этого тебе мало?

– Но, друг мой, я лишь последовала вашим советам. Разве не вы говорили, что, совокупляясь со служителями церкви, ничем не рискуешь, что в столь священном соединении очищаешь свою душу, что, сливаясь с Высшим Существом, впускаешь в себя Святой Дух и, одним словом, расчищаешь путь к небесному блаженству... Так что, друг мой, я всего только осуществила ваши рекомендации, а значит, я не блудница, а святая! Ах! Заверяю вас, если кто-то из сих славных душ, посвятивших себя Богу, действительно в состоянии отворить врата небесного блаженства, то это наверняка господин викарий – никогда не встречала столь здоровенный ключ.

Между городками Менерб, что близ Авиньона, и Апт, находящимися в Провансе, находится небольшой монастырь кармелитов. Эта уединенная обитель, называемая Сент-Илер, расположена на горной вершине, где не рискуют пастись даже козы, и, подобно находящимся неподалеку другим кармелитским общинам, являет собой пристанище клириков, сосланных за тот или иной предосудительный поступок. Нетрудно заключить, насколько непорочное общество населяло эту обитель: пьяницы, бабники, содомиты, игроки – вот примерный состав благородных отшельников, живущих в этом достославном приюте и обращающих к Всевышнему сердца, отринутые в миру. Один-два замка неподалеку и городишко Менерб на расстоянии одного лье от Сент-Илера – вот весь круг общения праведных монахов, перед которыми, невзирая на их сан, были открыты далеко не все окрестные двери.

Один из святых монахов, отец Габриель, уже давно воспылал страстью к некоей даме из Менерба. Ее мужа, назначенного славным монахом в рогоносцы, звали господин Роден. Супруга означенного Родена со всех точек зрения была лакомым кусочком для монаха: невысокая двадцативосьмилетняя брюнетка с лукавыми глазками и округлым, как у доброй кобылки, задом. Что до господина Родена, это был тихий малый, безмолвно приумножавший свое добро. Он торговал сукном, попутно исполняя обязанности вигье. (Муниципальная должность, соответствующая функциям бальи. (Прим. автора.))

Словом, господин Роден был честный буржуа. Не вполне уверенный в добродетельности своей дражайшей половины, он был настроен по-философски, полагая, что единственно верный метод противостоять излишне ветвистым наростам на голове мужа – делать вид, что не догадываешься о своей прическе. Он когда-то раньше обучался в семинарии, изъяснялся на латыни, как Цицерон, и часто играл в шашки с отцом Габриелем, который, будучи ловким и предусмотрительным интриганом, знал, что следует всячески обхаживать мужа той, которой стремишься овладеть. Что за образчик истинных последователей пророка Илии был этот отец Габриель! Ему спокойно можно было доверить заботу о размножении рода человеческого. Лучшего производителя детей не сыскать: мощные плечи, спина в локоть шириной смуглое, загорелое лицо, брови Юпитера, шести футов ростом и еще кое-что, особо отличающее кармелита, ничем не хуже лучших образцов, встречающихся среди мулов нашей провинции. Какая женщина не пришла бы в восторг от такого забияки? Предмет сей к тому же удивительно соответствовал запросам госпожи Роден, обнаружившей куда менее величественные данные у славного господина, предназначенного ей родителями в мужья! Как мы уже отмечали, господин Роден притворялся, что закрывает на все глаза, но при том был весьма ревнив. В моменты, когда было бы крайне желательно спровадить его подальше, он безотлучно сидел дома, молча и упорно. Тем временем наш сочный плод уже дозрел. Простодушная Роден напрямик объявила воздыхателю, что ожидает удобного случая утолить его желания, ибо находит их настолько пылкими, что не в силах долее им противиться. Отец Габриель в свою очередь дает госпоже Роден прочувствовать, что вполне готов ее удовлетворить... Воспользовавшись кратким мигом вынужденной отлучки Родена, Габриель даже успевает продемонстрировать своей очаровательной возлюбленной то, что способно подтолкнуть еще сомневающуюся женщину к принятию окончательного решения... Итак, оставалось лишь позаботиться об удобном случае.

Как-то утром Роден зашел к своему другу из обители Сент-Илер, желая предложить тому поохотиться. Приятели осушили несколько бутылок ланертского, после чего Габриель счел, что обстоятельства вполне благоприятствуют его намерениям.

– Черт возьми, господин вигье, – говорит монах приятелю, – очень рад вас видеть; сегодня вы пришли как нельзя более кстати, у меня одно чрезвычайно важное дело, и вы можете оказать мне неоценимую услугу.

– О чем идет речь, святой отец?

– Вы знаете Рену из нашего города?

– Рену-шляпника?

– Так точно.

– И что же?

– А то, что этот пройдоха должен мне сто экю, а я только что узнал, что он на грани банкротства. Может быть, сейчас, пока я с вами говорю, он уже выехал за пределы графства. Мне необходимо поспешить к нему, а я не могу.

– Что же вам мешает?

– Месса, прах ее побери, моя месса, я должен ее отслужить! Послать бы эту мессу ко всем чертям и положить в карман сто экю.

– Неужели над вами не смилостивятся?

– Смилостивятся, как же! Нас здесь трое. Не прозвучи каждый день по три мессы, смотритель донесет на нас в Рим. Все же есть один способ. Дорогой друг, возьметесь ли вы выручить меня?

– Охотно, черт побери, но как?

– Сейчас здесь только я и ризничий. Первые две мессы уже отслужены, наши монахи ушли, никто не станет сомневаться в очередности. Прихожан будет немного – несколько крестьян, может, еще одна хорошенькая богомолочка, живущая в замке в полулье отсюда, ангельское создание; она надеется с помощью самоистязания бороться против проделок своего муженька. Вы ведь говорили, что учились в семинарии?

– Конечно.

– Вот и прекрасно, значит, вас должны были научить, как служить мессу.

– Я служу ее не хуже архиепископа.

– О дорогой мой, добрый мой друг, – продолжает Габриель, бросаясь на шею Родену, – ради Бога, облачитесь в мое одеяние; сейчас десять часов, дождитесь, пока пробьет одиннадцать, и в это время начните мою мессу, умоляю вас. Наш брат ризничий – славный малый, он нас никогда не выдаст. Тем, кто обнаружит подмену, скажут, что вы новый монах, других не станут выводить из заблуждения. Я же побегу к этому негоднику Рену, убью его или отберу свои деньги и буду здесь через два часа. Вы дождетесь меня, поджарите камбалу, приготовите яйца, вытащите вино, по возвращении мы отобедаем, а что касается охоты... да, охоты, друг мой, надеюсь, на этот раз она окажется удачной. Говорят, на днях здесь в окрестностях видели какого-то рогатого зверя, черт подери, хочу, чтобы мы его поймали, устроим себе двадцать судебных тяжб с местным сеньором!

– Хорошо придумано, – говорит Роден, – ладно, я на все согласен, лишь бы быть вам полезным. Но, скажите, не совершу ли я грех?

– Грех, друг мой, не слово, а деяние, причем деяние дурное. Вам же не дано совершить деяние, ибо у вас нет благодати, а потому, что бы вы ни наговорили, это не возымеет никакого действия. Поверьте мне, истинному казуисту, ваш поступок не отнесешь даже к числу грехов малых.

– Но ведь предстоит произносить благие речи.

– А почему бы и нет? Эти слова не что иное, как добродетель в наших устах, и сама добродетель также живет в нас... Видите ли, друг мой, я могу даже проговорить эти слова рядом с укромным местечком вашей жены, освящая алтарь, куда вы приносите свою жертву... Нет, и еще раз нет, дорогой мой, лишь в нас, священниках, таится способность к пресуществлению. Произнесите хоть двадцать тысяч раз эти слова, никакая благодать не снизойдет на вас. Но и нам, священнослужителям, нередко не удается сей обряд. Всесильна только вера. Помните, Иисус Христос говорил, что с помощью зернышка веры можно сдвигать с места горы; кто же не верит – ничего не может сотворить... Я, к примеру, во время обряда думаю скорее о присутствующих дамах и девицах, нежели о чертовом куске теста, что мну своими пальцами. Так неужели я вызову нечто чрезвычайное... Да я скорее поверю в Коран, чем стану забивать себе мозги подобной чепухой. Так что ваша месса ничем не будет отличаться от моей, дорогой мой, не робейте и действуйте без всяких угрызений совести.

– Как назло, – говорит Роден, – у меня разыгрался лютый аппетит, а мне еще терпеть два часа до обеда!

– А что мешает вам перехватить кусочек чего-нибудь; вот – держите.

– А как же месса?

– Черт подери, подумаешь, вы что же полагаете, что Бог будет более опорочен, проваливаясь в полный желудок, нежели в пустое брюхо? Забери меня дьявол, если не все равно, где находится пища, снаружи или внутри. Вперед, дорогой мой, ешьте сколько влезет; если бы я признался в Риме, сколько раз завтракал перед мессой, то провел бы остаток своей жизни на большой дороге. К тому же вы не священник, ограничения наши не должны вас затрагивать. Вы ведь не произносите мессу по-настоящему, а свершаете лишь подобие ее. А потому до и после мессы можете делать все, что угодно. Даже поцеловать вашу жену, если она там будет присутствовать. Не сможете вы лишь уподобиться мне, то есть не совершите в этот миг ни богослужения, ни жертвоприношения.

– Договорились, – говорит Роден, – я проведу все, как положено, будьте покойны.

– Ладно, – нетерпеливо говорит Габриель, оставив своего друга на попечение ризничего, – положитесь на меня, дорогой мой, не позднее чем через два часа я вернусь.

И счастливый монах ускользает.

Нетрудно догадаться, что он спешно прибегает к госпоже вигьерше. Та, полагая, что муж отправился к нему в гости, была удивлена столь неожиданным явлением.

– Не будем терять время, дорогая, – говорит запыхавшийся монах поторопимся, у нас каждая секунда на счету... Стаканчик вина – и к делу.

– А как же мой муж?

– Он служит мессу.

– Мессу?

– Ну да, да, черт возьми, да, моя милая, – отвечает кармелит, опрокидывая госпожу Роден на кровать, – да, душенька, я сделал из вашего мужа священника, и, пока этот балбес свершает божественное таинство, совершим наше, попроще...

Монах был силен и крепок. Уж если он привалился к женщине – его было не удержать. К тому же довод его был настолько увесистым, что ему удается уговорить госпожу Роден. А поскольку убеждать двадцативосьмилетнюю плутовочку с провансальским темпераментом не такое уж скучное занятие, он снова и снова возобновляет свои увещевания.

– Однако, ангелок мой дорогой, – говорит вконец убежденная красавица, – взгляни, время уже поджимает... пора расставаться: наши утехи могут длиться, пока идет месса, а он уже давным-давно должен был дойти до ite missa est. (Идите, месса окончена (лат.))

– Нет, нет, милочка, – говорит кармелит, готовый представить госпоже Роден еще один аргумент, – иди сюда, сердечко мое, у нас еще есть время, еще разок, дорогая подружка, еще один разик, этим послушникам за нами не угнаться... еще один разочек, прошу тебя, об заклад побьюсь, наш рогоносец еще не вознес своего Бога.

Все ж пора было расставаться. Условились о новых уловках для будущих встреч, и Габриель вернулся к Родену. Тот отслужил мессу не хуже епископа.

– Все в порядке, – говорит он, – я только немного запутался на quod aures, (Что уши [услышат] (лат.).) хотел заесть вместо того, чтобы запить, но ризничий поправил меня. А как ваши сто экю, отец мой?

– Я отобрал их, сын мой, негодник пытался сопротивляться, я схватился за вилы и взгрел его вдоль и поперек.

Веселый разговор завершается, и двое друзей идут на охоту. По возвращении Роден рассказывает жене об услуге, которую оказал Габриелю.

– Я отслужил мессу, – говорил простак, смеясь от всего сердца, – да, черт побери, отслужил мессу, как заправский кюре, в то время как наш общий приятель прошелся вилами от плеча к плечу бедняги Рену. Он угрожал ему оружием – ой, не могу, – приставлял вилы к его лбу. Ой! Хозяюшка, какая забавная история, готов смеяться до упаду над рогоносцами! А ты, малышка, что ты делала, пока я служил Богу?

– Ах! Друг мой, – отвечает вигьерша, – похоже, небеса осенили нас обоих, посуди сам, воистину на нас снизошло небесное благословение. Пока ты произносил мессу, я читала дивную молитву, которой Богоматерь отвечает Гавриилу, когда тот возвещает ей, что она зачнет во чреве от Святого Духа. Пожалуй, друг мой, мы теперь наверняка спасемся, раз оба одновременно предавались столь благим деяниям.

Во времена, когда сеньоры единолично властвовали на своих землях, в те славные времена, когда Франция насчитывала в своих пределах множество сюзеренов вместо тридцати тысяч жалких рабов, пресмыкающихся перед одним, близ Фима, что в Шампани, жил владелец обширного поместья сеньор де Лонжевиль. У него была жена – миниатюрная живая брюнетка, лукавая и игривая, не красавица, но зато необычайная сластолюбица. Хозяйке замка было лет двадцать пять-двадцать шесть, а монсеньору – не более тридцати. Они были женаты уже десять лет, и оба вступили в возраст поиска развлечений. Спасаясь от обыденности супружеской жизни, каждый старался обзавестись где-нибудь по соседству наиболее подходящим для того предметом.

Поселение, а точнее деревушка Лонжевиль, не предоставляло большого выбора. Тем не менее одна необычайно свежая и аппетитная восемнадцатилетняя крестьяночка сумела понравиться монсеньору, и вот уже два года, как он с ней забавлялся самым лучшим образом. Луизон – так звали эту милую горлинку – каждую ночь поднималась к хозяину по потайной лестнице, устроенной в одной из башенок, окружающих покои патрона. По утрам она тихо выбегала, прежде чем госпожа, по своему обыкновению, заходила к супругу, приглашая его на завтрак.

Госпожа де Лонжевиль вовсе не была в неведении относительно не совсем пристойного поведения мужа. Однако, поскольку сама не брезговала развлечениями на стороне, она сочла уместным молчать. Неверные жены – сама покладистость. Они так озабочены сокрытием собственных похождений, что следят за чужими куда менее ревностно, нежели скромницы.

В окрестностях замка жил мельник по имени Кола, малый лет восемнадцати-двадцати, с кожей белой как его мука, мускулистый, как его мул, и красивый, как бутон шиповника, распускающийся в его садике. Каждую ночь он, подобно Луизон, пробирался в смежный с покоями хозяйки кабинет, а когда в замке все успокаивалось – прямиком отправлялся в кровать. Ничто не нарушало безмятежного покоя этих двух парочек. Не вмешайся злой демон, уверен, их можно было бы привести в пример всей Шампани.

Не смейтесь, читатели, не смейтесь над словом «пример». При отсутствии добродетели соблюдающий внешние приличия и надежно укрытый порок вполне может служить примером для подражания.

Разве не мудр и счастлив тот, кто грешит, не оскорбляя достоинства ближнего, и вообще, в чем опасность зла, если оно остается тайным? Рассудите и решайте: эта небольшая шалость, каким бы нарушением порядка она ни являлась, разве не предпочтительней картины всеобщей испорченности современных нравов? Разве не привлекательно выглядит сеньор де Лонжевиль, без шума и скандала наслаждающийся в жарких объятиях хорошенькой крестьяночки, и его высокочтимая супруга, отдыхающая на груди красавца мельника, о счастье которой никто не догадывается, в сравнении с какой-нибудь столичной герцогиней, каждый месяц публично меняющей чичисбеев или без разбора отдающейся своим лакеям, в то время как муж ее тратит по двести тысяч экю в год на некое презренное безродное создание, развращенное и испорченное роскошью? Итак, еще раз повторяю, если бы не распря, что вскоре отравит гармонию этих четырех баловней любви, то их взаимный союз можно было бы считать верхом нежности и благоразумия.

Однако сеньор де Лонжевиль оказался одним из тех жестоких и несправедливых мужей, что признают лишь собственное право на счастье, отказывая в подобном праве своей жене. Так вот, сеньор де Лонжевиль, подобно куропатке, ощущающей себя невидимой оттого, что сама прячет голову, раскрыв интрижку жены, счел ее недостойной, будто собственное его поведение не предоставляло полной свободы той, кого он вознамерился наказать.

Для ревнивца от обнаружения измены до мести один шаг. Господин де Лонжевиль решился ничего не говорить, а попросту избавиться от наглеца, посягнувшего на его честь. Стать рогоносцем, рассуждал он в одиночестве, по вине человека моего круга – еще куда ни шло... Но по вине какого-то мельника... Нет уж, господин Кола! Раз вам так нравится, извольте молоть муку на другой мельнице; не допущу, чтобы мельница моей жены отверзалась навстречу вашему семени. И поскольку ненависть мелких деспотов-сюзеренов всегда отличалась необузданной жестокостью, и они нередко злоупотребляли предоставленным им, согласно феодальным законам, правом на жизнь и смерть своих подданных, господин де Лонжевиль решил не больше не меньше как сбросить беднягу Кола в один из наполненных водой рвов, окружавших его замок.

– Клодомир, – обратился он однажды к своему вертельных дел мастеру, – мне необходимо, чтобы ты со своими ребятами избавил меня от одного мерзавца, оскверняющего ложе сеньоры.

– Будет сделано, ваша милость, – ответил Клодомир, – хотите, мы зарежем его и подадим к столу как молочного поросенка?

– Нет, друг мой, – ответил господин де Лонжевиль, – достаточно засунуть его в мешок с камнями и пустить покататься в этом экипаже на дно рва, что вокруг замка.

– Будет сделано.

– Да, но вы сначала попробуйте поймать его.

– Поймаем, ваша милость, как он ни изворачивайся, никуда от нас не денется, уж вы поверьте.

– Он явится сегодня вечером в девять часов, – говорит оскорбленный супруг, – пройдет через сад, проникнет в нижние залы, затем спрячется в кабинете рядом с часовней и затаится там до тех пор, пока госпожа, считая, что я уснул, не зайдет за ним и не проведет в свои покои. Пусть он проделывает все свои маневры. Мы выследим его, а когда он почувствует себя в укрытии, схватим и отправим попить водички, чтобы поостыл немного.

План был продуман до мелочей. И, останься он в тайне, бедняга Кола наверняка достался бы на корм рыбам. Однако барон доверился слишком большому числу людей, и его предали.

Один кухонный подмастерье, обожавший свою хозяйку и, возможно, питавший надежды когда-нибудь разделить с мельником ее благосклонность, победив в себе злорадство ревности, решился из любви к своей госпоже отвести беду, грозившую сопернику. Он прибежал к ней и доложил обо всем, что замышлялось, за что был награжден поцелуем и двумя блестящими золотыми экю, которыми дорожил намного меньше, чем полученной лаской.

– Поистине, – говорит госпожа де Лонжевиль, оставшись наедине со своей камеристкой, устраивавшей ей свидания, – монсеньор несправедлив! Он делает что хочет, я на все закрываю глаза. И в то же время он находит дурным, когда я пытаюсь восполнить ущерб от воздержания, на которое он меня обрек. Ах, я не вынесу всего этого, не вынесу, милая! Послушай, Жаннетта, готова ли ты услужить мне? Я придумала, как спасти Кола и проучить монсеньора.

– Конечно, госпоже стоит только приказать, я все сделаю. Бедняжка Кола – такой славный мальчик, никогда не встречала более крепенького и румяненького юноши. О да, госпожа, о да, конечно, я услужу вам. Что от меня требуется?

– Надо немедленно, не откладывая, – начинает дама, – пойти предупредить Кола, чтобы он не появлялся в замке без моего наказа, и попросить его от моего имени одолжить мне всю одежду, в которой он обычно приходит сюда. Как только ты раздобудешь его платье, Жаннетта, разыщешь Луизон, возлюбленную моего изменника, и скажешь, что тебя прислал монсеньор. Он предписывает ей нарядиться в то, что ты принесешь с собой, и следовать не обычным путем, а пройти через сад и нижние залы и, едва проникнув в замок, спрятаться в кабинете, что неподалеку от часовни, до тех пор пока господин не зайдет за ней. Она наверняка забросает тебя вопросами о причине этих перемен. Скажешь, что виной тому – ревность сеньоры: она обо всем разузнала и будет подстерегать ее на обычной дороге. Если оробеет – успокоишь ее, сделаешь какой-нибудь подарок и настоятельно порекомендуешь не пропускать сегодняшней встречи, потому что монсеньор хочет этой же ночью поведать ей очень важные подробности о сцене, которую ему устроила сеньора.

Жаннетта уходит. Надлежащим образом она исполняет оба поручения, и в девять часов несчастная Луизон в наряде Кола оказывается в кабинете, где намечено схватить любовника сеньоры. (Подобное расположение комнат сохранилось в замке Лонжевиль и по сей день. (Прим. автора.))

– Поторопимся, – говорит господин де Лонжевиль своим людям, бывшим, как и он, настороже, – поспешим, вы ведь видели его, друзья мои, не так ли?

– Да, ваша милость, черт возьми, красивый парень.

– Быстро распахните дверь и набросьте ему на голову тряпку, чтобы он не мог кричать. Затем суньте в мешок – и в воду без всякого промедления.

Все мгновенно осуществляется, бедной пленнице так усердно затыкают рот, что ей невозможно дать о себе знать, ее заворачивают в мешок, который позаботились набить тяжелыми камнями, и через окно сбрасывают в ров. По окончании операции все расходятся.

Господин де Лонжевиль спешит в покои, ожидая обнаружить там свою красотку. По его расчетам она уже должна прибыть. Он и не подозревает, куда отправил ее несколько минут назад. Полночи проходит – никого. Светит яркая луна, и наш встревоженный влюбленный решается отправиться в дом своей ненаглядной, желая выяснить, что могло ее задержать. Он выходит. В это время госпожа де Лонжевиль, наблюдающая за его действиями, укладывается в постель супруга. Господин де Лонжевиль узнает у домашних Луизон, что та ушла в привычное время и, наверное, уже находится в замке. Ему ничего не сказали про переодевание, поскольку Луизон никому не призналась и выскочила незамеченной. Сеньор возвращается. Свеча, оставленная им в спальне, погашена. Пытаясь зажечь ее, он достает огниво, лежащее у изголовья кровати. Слышит легкое дыхание. Решив, что, пока он разыскивал драгоценную Луизон, та пришла в его отсутствие и, не найдя его в покоях, не утерпела и улеглась, он без всяких колебаний ныряет под одеяло, лаская свою жену и произнося нежные слова любви, обычно предназначенные для его милой Луизон.

– Как я тебя заждался, моя сладкая... Где же ты была, дорогая моя Луизон!..

– Предатель, – произносит госпожа де Лонжевиль, зажигая припрятанный ею потайной фонарь, – у меня больше нет сомнений в твоем поведении, признай же свою супругу на месте потаскухи, которой ты отдаешь то, что принадлежит мне одной.

– Сударыня, – говорит муж, ничуть не растерявшись, – узнав о том, как вы со мной обошлись, я считаю себя свободным от каких бы то ни было обязательств.

– Обошлась с вами, сударь? Извольте выразиться поточнее.

– Думаете, я не знаю о вашей связи с Кола, презреннейшим из моих крестьян?

– Мне, сударь, – надменно отвечает сеньора, – мне опуститься до такого... Да вам просто померещилось. Того, о чем вы упоминаете, никогда не было, и вы никогда не сможете доказать обратное.

– По совести говоря, сударыня, это действительно будет очень трудно осуществить, я только что приказал сбросить в воду негодяя, покрывшего меня позором, и вы никогда его больше не увидите.

– Сударь, – говорит владелица замка со все возрастающей уверенностью, – если вы приказали сбросить этого несчастного в воду из-за подобных подозрений, вы, безусловно, повинны в великой несправедливости. Однако если, как вы утверждаете, он был таким образом наказан лишь за то, что бывал в замке, то я опасаюсь, что вы совершили ошибку, ибо нога его сюда ни разу не ступала.

– Поистине, сударыня, вы хотите меня заставить думать, что я сумасшедший.

– Выясним все, сударь, разберемся, нет ничего проще, пошлите Жаннетту за крестьянином, к которому вы столь нелепо и необоснованно ревнуете, и посмотрим, что из этого выйдет.

Барон соглашается. Жаннетта отправляется и вскоре приводит живого и невредимого Кола. Увидев его, господин де Лонжевиль протирает глаза и приказывает немедленно выяснить, кто же в таком случае сброшен в ров. Приказ мгновенно исполняется, и труп несчастной Луизон оказывается пред глазами ее любовника.

– О праведное Небо! – восклицает барон. – Это сотворено неведомой рукой, направляемой самим Провидением, и я не смею роптать против его ударов. Вы ли, сударыня, повинны в этой роковой ошибке или кто-то другой – не хочу допытываться подробностей, – вы избавились от той, что досаждала вам, освободите же и меня от виновника моих тревог, и пусть Кола немедленно исчезнет из нашей местности. Вы не возражаете против этого, сударыня?

– Более того, не только не возражаю, но даже присоединяюсь к вашему приказу, сударь. Пусть отныне между нами вновь воцарится мир, пусть любовь и уважение восстановят свои права, и пусть ничто впредь не нарушит нашего союза.

Кола уехал и больше никогда не возвращался. Луизон похоронили. И с тех пор не существовало в Шампани более дружных супругов, чем сеньор и сеньора де Лонжевиль.

Как известно, в годы правления Людовика XIV во Францию приехал персидский посол. Король любил привлекать ко двору иностранцев всех мастей, дабы те восхищались его величием и возвращались в свои страны, принося искорки лучей его славы, и та блистала бы во всех концах света. Вот почему, когда посол проезжал через Марсель, ему был оказан пышный прием. Узнав об этом, господа члены парламента Экса пожелали, когда тот приедет к ним, ни в чем не уступать городу, который они без особых на то оснований ставили гораздо ниже своего собственного. Стали обсуждать церемониал встречи перса. Прежде всего гостя надо было приветствовать. Произнести приветственную речь на провансальском языке не составляло труда, однако посол ничего бы в ней не понял. Это препятствие долго не могли устранить. Вопрос обсуждался тщательно, ведь палате выпадало не так уж много поводов для обсуждения: тяжба крестьян, скандал с комедиантами, главным было дело о шлюхах, – все это считалось крупными событиями для праздных судей с тех пор, как их лишили возможности пройтись огнем и мечом по всей провинции, заливая ее реками крови несчастных жителей, как при Франциске I.

Итак, совещались долго, но без результата. Изловчиться перевести торжественную речь никак не удавалось. Да и возможно ли, чтобы среди торговцев тунцом, по воле случая напяливших на себя черные мантии, не разумеющих толком и по-французски, нашелся хоть один собрат, говорящий по-персидски? Тем не менее речь была подготовлена. Трое именитых адвокатов работали над ней шесть недель. Наконец то ли священники, то ли городские чиновники нашли одного матроса, долго проживавшего в Леванте и говорившего на персидском языке почти так же хорошо, как на родном наречии. Ему сообщают, что нужно делать; он соглашается взять на себя эту роль, заучивает речь и с легкостью ее переводит. Матроса в день приезда посла одевают в поношенную мантию, принадлежащую президенту, одалживают самый просторный прокурорский парик, и, сопровождаемый всей магистратской сворой, он приближается к послу. Распределили обязанности. Оратор особо настоятельно советовал сопровождающим ни на миг не терять его из виду и в точности повторять то, что он будет делать. Посол останавливается посреди площади, где по соглашению должна произойти встреча. Матрос кланяется. Малопривычный носить на своей голове столь роскошный парик, он при раболепном поклоне теряет его, и напудренные лохмы летят к стопам его превосходительства. Господа судейские, пообещавшие во всем ему подражать, тут же сбрасывают парики и униженно сгибаются перед персом, обнажая свои плешивые, а у иных и просто запаршивевшие макушки. Матрос, ничуть не удивившись, поднимает с земли парик, поправляет прическу и начинает приветствие. Он так хорошо объяснялся по-персидски, что посол решил, будто тот родом из его страны. Это открытие рассердило его.

– Несчастный! – воскликнул он, хватаясь за саблю. – Ты бы так не говорил на моем языке, если бы не был вероотступником, если бы не предал Магомета! Ты поплатишься за это головой, и я сам покараю тебя!

Бедный матрос напрасно старался оправдаться. Его не слушали. Он жестикулировал, ругался, и ни одно из его движений не было упущено – все мгновенно и с усердием копировалось сопровождавшей его толпой паяцев, мнящих себя ареопагом. В конце концов, не зная, как выпутаться из этой истории, матрос додумывается в качестве неопровержимого доказательства расстегнуть штаны и предъявить послу на обозрение свидетельство того, что с самого рождения он не был обрезан. Сей неожиданный акт тотчас был повторен, и внезапно сорок или пятьдесят провансальских законников с распахнутой мотней и крайней плотью в руке доказывают по примеру матроса, что нет ни одного из них, кто не был бы христианином, подобно святому Христофору. Легко вообразить, как потешала подобная пантомима дам, наблюдавших за церемонией из своих окошек. Наконец посланник, убежденный столь недвусмысленными доводами, уразумел, что оратор невиновен, а сам он очутился в городе комедиантов, проходит мимо, пренебрежительно пожимая плечами и, наверное, произнося про себя: «Не удивительно, что у этих людей всегда наготове эшафот; слепое подражание, всегда сопровождаемое тупостью, – вот удел этих скотов».

Некоторые свидетели пытались изобразить на полотне новую манеру демонстрировать свою приверженность катехизису. Один молодой живописец уже было сделал набросок с натуры, однако члены палаты отправили провинциального художника в ссылку и приговорили его творение к сожжению, не подозревая, что и сами пылали на костре, поскольку на рисунке красовались их портреты.

– Пусть нас считают дураками, – говорили степенные судьи, – вопреки нашим желаниям, все равно это уже давно явлено всей Франции. Однако мы не допустим, чтобы картина донесла сие до последующих поколений: они позабудут нашу оплошность и будут вспоминать лишь о Мериндоле и о Кабриере, ибо нашему сословию куда достойнее прослыть убийцами, нежели ослами.

Драгунский полковник маркиз д'Оленкур, живой, остроумный и обаятельный, со смертельным огорчением взирал на то, как его свояченицу мадемуазель де Тероз собираются отдать в руки одного из самых ужасных людей, когда-либо существовавших на земле. Эта восемнадцатилетняя девушка, свежая, как Флора, и сложенная, как грации, вот уже четыре года обожаемая молодым графом д'Эльбеном, вторым в полку лицом после д'Оленкура, с не меньшим содроганием ожидала рокового мига, который, соединяя ее с предназначенным ей супругом, наводящим на нее лишь тоску и уныние, должен был навеки разлучить ее с единственным мужчиной, достойным ее любви. Но как этому воспротивиться? Престарелый отец мадемуазель де Тероз был упрямый ипохондрик и страдал подагрой. Этот человек, к несчастью, вообразил себе, что на чувства его дочери к будущему супругу более всего повлияют не их взаимное соответствие или какие-то особые качества того, а исключительно рассудительность, зрелый возраст и главное – положение супруга, а более всех других сословий де Тероз предпочитал судейское, считая его наиболее влиятельным при монархическом строе. Только с человеком в судейской мантии его младшая дочь непременно может стать счастливой, считал он. Однако старшую дочь старый барон де Тероз выдал за военного, и хуже того – за драгунского полковника. И эта дочь, чрезвычайно счастливая во всех отношениях, не имела никаких оснований раскаиваться в отцовском выборе. Но это еще ни о чем не говорило. Замужество старшей дочери лишь случайно оказалось удачным, рассуждал барон, истинное и полное счастье честной девушки может составить только судейский. Значит, следует подыскать судейского; среди всех знакомых представителей этого звания наиболее приемлемым, на взгляд старого барона, оказался некий господин де Фонтани, президент парламента Экса, с кем барон некогда водил знакомство в Провансе. Исходя из этих соображений, именно господину де Фонтани предстояло назваться супругом мадемуазель де Тероз.

Не многие знают, что представляет собой президент парламента Экса, – это животное особой породы, о котором много говорят, толком ничего не зная о нем. Как правило, это ригорист по призванию, мелочный, болтливый, упрямый, тщеславный и полностью обделенный мужеством и умом; с головой, задранной, как у гуся, с ужимками Полишинеля, сухопарый, длинный, тощий и смердящий, как труп. Можно сказать, что вся желчность и непреклонность судебного ведомства королевства нашла свое пристанище в провансальском храме Фемиды, чтобы оттуда изливаться всякий раз, когда нужно пригрозить французскому двору либо повесить кого-нибудь из граждан. Но господин де Фонтани явно перещеголял этот тусклый набросок портрета своих коллег-земляков. Тщедушную и даже чуть сгорбленную фигуру, очертания которой мы только что обрисовали, увенчивал череп с узким, чуть приплюснутым, сильно вытянутым затылком и желтоватым лбом, в торжественных случаях величественно прикрытый париком невиданного даже в Париже фасона. Пара кривоватых ножек не без труда передвигала по земле это шаткое сооружение. Из груди его, не без некоторых неудобств для ближних, исходил визгливый голос, с пафосом декламирующий длинные полуфранцузские-полупровансальские комплименты. Сам он при этом никогда не упускал случая улыбнуться, настолько широко разевая рот, что на всеобщее обозрение выставлялась чернеющая до самого язычка пропасть, лишенная зубов, усеянная гнойниками и сильно напоминающая дыру небезызвестного седалища, которое, учитывая несовершенное устройство нашего рода человеческого, одинаково часто служит троном как королям, так и пастухам. Помимо своих физических прелестей, господин де Фонтани имел еще и притязания на ученость. После того как однажды ночью ему приснился сон, будто он вознесся на небеса вместе со святым Павлом, он стал мнить себя величайшим астрономом Франции; а уж о законодательстве он рассуждал точно Фаринациус и Кюжас. Он часто ссылался как на имена сих великих людей, так и на имена его собратьев – отнюдь к великим не причтенным, – что жизнь каждого гражданина, его благосостояние, честь его и семья, то есть все священные основы общества, ровным счетом ничего не значат, если речь идет о раскрытии преступления. Во сто крат достойнее рисковать жизнью пятнадцати невинных, нежели спасти одного виновного: даже если парламент ошибется, Небо поправит эту ошибку. Наказание невинного в конечном счете оказывается благотворным, ибо душа его попадает в рай, в то время как спасение виновного приумножает преступления на земле. Единственный разряд существ, за которым одетая в броню душа господина де Фонтани признавала право на снисхождение, было сословие шлюх. И вовсе не оттого, что он часто пользовался их услугами (хотя он и был горяч, орудие его изрядно притупилось и поизносилось, а потому желания его всегда простирались куда дальше его возможностей), просто наш господин де Фонтани вознамерился донести свои знаменитые и славные деяния до последующих поколений, и этим объяснялись его старания. Быть снисходительным к жрицам Венеры этого известного магистрата побуждало и то, что он считал их весьма полезными гражданками государства, ибо, используя их козни, клеветничество и болтливость, удавалось разоблачить множество скрытых преступлений. Господин де Фонтани видел в этом благо, ибо был заклятым врагом того, что философы называют человеческими слабостями.

Это гротескное соединение остготской внешности и Юстиниановой морали впервые покинуло пределы города Экса в апреле 1779 года и по настойчивой просьбе господина де Тероза, хорошо с ним знакомого с давних пор, по причинам, малоинтересным для читателя, направилось на жительство в гостиницу «Дания» – неподалеку от той, где остановился барон. Тогда был сезон Сен-Жерменской ярмарки, и все обитатели гостиницы подумали, что сие необыкновенное творение природы приехало на ней показаться. Одно из тех услужливых созданий, что всегда предлагают помощь при устройстве публичных зрелищ, даже готово было переговорить с Николе, который с радостью предоставит ярмарочный балаган, если только магистрат не решит дебютировать у Одино. Президент сказал (Читатель уже знает, что все реплики президента следует произносить с провансальским грассированием, хотя в орфографии нет на то указаний. (Прим. автора.): «Еще когда я был малым ребенком, нянька предупреждала меня, что парижане – народ язвительный и насмешливый – никогда не воздадут должное моим добродетелям. А вот мой цирюльник все же успокоил меня: мол, парик мой внушит им уважение. Славный народ: шутит, когда подыхает с голоду, и поет, когда его давят... О! Я всегда его поддерживал. Ему бы еще инквизицию, как в Мадриде, и вечно воздвигнутый эшафот, как у нас в Эксе».

Тем временем господин де Фонтани, слегка приведя себя в порядок, еще более облагородил блеск своих шестидесятилетних прелестей, и после нескольких опрыскиваний розовой и лавандовой водой (впрочем, как замечал

Гораций, благовониями ублажают себя не только честолюбцы), – так вот, после такого туалета, а может, и других ухищрений, оставшихся нам неведомыми, президент собрался предстать перед своим старым другом бароном. Двери раскрываются; объявляют о прибытии президента, и он входит. Господину де Фонтани не повезло: обе сестры и маркиз д'Оленкур, как сущие дети, забавляются, лицезрея эту оригинальную фигуру, и, несмотря на все усилия, им не удается подавить приступ смеха, от чего уверенный в себе дотоле президент несколько смешался. Он долго разучивал перед зеркалом приветственный поклон и исполнял его довольно сносно. Но проклятый смешок, вырвавшийся у молодых людей, заставил президента остаться в дугообразном положении гораздо дольше, чем он предполагал. Наконец он выпрямился. Строгий взгляд барона призвал троих его детей к почтению, и завязалась беседа. Барон проворно взялся за дело. Предварительные переговоры были закончены, и уже по завершении первой встречи он объявил мадемуазель де Тероз, что это и было лицо, предназначенное ей в супруги, и что ее рука будет ему отдана не позднее чем через неделю. Мадемуазель де Тероз не произнесла ни слова; президент уехал, и барон еще раз повторил, что ждет от нее послушания. Условия были жесткие: прекрасная девушка не только обожала господина д'Эльбена и была им боготворима, но, будучи слабой и чувствительной, уже имела несчастье позволить своему очаровательному возлюбленному сорвать цветок, отличающийся от роз, – с которыми его порой сравнивают, – тем, что не наделен, подобно им, способностью возрождаться каждую весну. Что же подумает господин де Фонтани, президент парламента Экса, увидев, что за него уже потрудились? Пусть провансальский магистрат и наделен многими забавными чертами – они неотъемлемая часть судейского сословия, – но уж в девственности-то он должен разбираться. Приятно хоть раз в жизни обнаружить ее в своей жене! Вот что настораживало мадемуазель де Тероз; несмотря на излишнюю шаловливость и резвость, ей хватало тонкости осознать всю щекотливость положения. Женское чутье безошибочно подсказывало, что муж не станет уважать ее, если узнает, что она не почитала его еще до своего с ним знакомства. Нет ничего более живучего, чем такого рода предрассудки: нужно, чтобы несчастная девушка не только пожертвовала всеми сердечными привязанностями ради мужа, подобранного ей родителями, но она еще и будет считаться преступницей, если до встречи с тираном, который собирается ее поработить, осмелилась прислушаться к зову природы и на миг отдаться своим чувствам. Мадемуазель де Тероз поведала свои печали сестре. Для той живость чувств стояла превыше показной скромности, а милая снисходительность была куда важней богобоязненности; она расхохоталась как безумная, услышав это признание, и тотчас поделилась им с мужем. Супруг был настроен серьезнее: он решил, что следует остерегаться предоставлять взорам служителей Фемиды разгромленное и надломленное состояние столь важного для них предмета. Господа магистраты с этим не шутят. Он забеспокоился, как бы в городе, где навсегда воздвигнут эшафот, его бедная свояченица вскоре не взошла на него в качестве искупительной жертвы нарушенного целомудрия. Маркиз стал приводить цитаты: иногда, особенно после обеда, он проявлял эрудицию. Он доказывал, что Прованс был в свое время египетской колонией, а египтяне очень часто приносили в жертву юных девушек, и будет ничуть не удивительно, если президент парламента Экса, который по сути не кто иной, как потомок египетского колониста, велит перерезать его сестричке самую хорошенькую в мире шейку...

– Эти президенты-колонисты – настоящие палачи. Им отрезать чью-нибудь голову проще, чем вороне сбить орехи. По справедливости это или вопреки ей – они не приглядываются столь пристально. Ригоризм, подобно Фемиде, имеет на глазах повязку, наложенную глупостью, а в городе Эксе философия никогда ни на один миг ее и не приподнимала...

Итак, было решено объединиться: граф, маркиз, госпожа д'Оленкур и ее очаровательная сестра собрались отобедать в домике маркиза в Булонском лесу. И там строгий ареопаг в загадочном стиле – напоминающем пророчества кумской сивиллы или ордера на арест, выдаваемые парламентом Экса, который под видом причастности к египетским туземцам порой пользуется правом писать иероглифами, – приговаривает президента к женитьбе без женитьбы. Приговор вынесен, роли распределены, и все возвращаются в дом барона. Юная невеста не чинит отцу никаких препятствий. Д'Оленкур с женой уверяют, что брак столь прекрасно подобранной пары для них истинный праздник. Они всячески ублажают президента, остерегаются смеяться при его появлении и настолько завоевывают расположение зятя и тестя, что те соглашаются, чтобы таинства супружества были отпразднованы в замке Оленкур неподалеку от Мелёна, прекрасном имении, принадлежащем маркизу. Все довольны, один барон сожалеет, что не сможет разделить столь приятного веселья. Однако, если сумеет, приедет навестить молодых. Настает назначенная дата, двое супругов обвенчаны в церкви Сен-Сюльпис ранним утром без всякой торжественности и в тот же день отправляются к д'Оленкуру.

Граф д'Эльбен, переодетый в костюм камердинера маркиза и называющий себя именем Ла Бри, встречает приехавших и, накормив ужином, препровождает супругов в брачные покои, убранные и обустроенные под его руководством; исправность всей хитрой механики была проверена также лично им.

– Поистине, милочка, – говорит влюбленный провансалец, как только оказался наедине с новобрачной, вы наделены прелестями самой Венеры, caspita (Провансальское проклятие (Прим. автора.); не знаю, где вы их раздобыли: даже объехав весь Прованс, не отыщешь ничего подобного.

Затем, ощупывая поверх юбок несчастную новобрачную, не знающую, смеяться ей или плакать, он приговаривает:

– Ах, что тут, что там, суди меня Господь за снисходительность к потаскухам, но уж под этими-то нижними юбками мать наслаждений припасла для меня многое.

Тут входит Ла Бри, принося два золотых сосуда, и подносит один из них юной жене, а другой предлагает господину президенту.

– Выпейте, целомудренные новобрачные, – говорит он, – и пусть каждый из вас найдет в этом напитке подарки любви и приношения Гименея.

И, видя, что магистрат колеблется, Ла Бри спешит добавить:

– Таков, господин президент, парижский обычай, восходящий к временам крещения Хлодвига: у нас принято, прежде чем совершить предстоящее вам обоим таинство, в этом очистительном и смягчающем нектаре, благословленном самим епископом, почерпнуть необходимые силы.

– Ах, черт возьми, охотно, – отвечает судейский, – давайте, давайте, друг мой!.. Пакля-то у меня есть, чтобы все щели законопатить, но если ее еще запалить, ой, бедная твоя хозяйка, – я натворю такое...

Президент проглатывает питье; юная новобрачная следует его примеру; прислуга удаляется, и молодожены укладываются в постель. Но тут же президент испытывает необыкновенно острую боль в кишках и настоятельную необходимость удовлетворить естественную надобность своего немощного организма со стороны, противоположной той, что надобна в первую брачную ночь. Не обращая внимания на то, где он находится, без всякого почтения к той, что разделяла с ним ложе, он заливает кровать и ее окрестности целым потоком желчи, да столь значительным, что напуганная мадемуазель де Тероз едва успевает спрыгнуть с постели и позвать подмогу. На зов прибегают господин и госпожа д'Оленкур: они не ложились спать и оказались на месте мгновенно. Ошеломленный президент завертывается в простыни, стараясь не показываться, не отдавая себе отчета, что чем старательнее прячется, тем больше пачкается. В конце концов он начинает внушать такой ужас и омерзение, что юная супруга и все присутствующие уходят, горячо сетуя по поводу его плачевного состояния и заверяя, что тотчас пошлют уведомление барону, чтобы тот безотлагательно прислал в замок одного из лучших столичных лекарей.

– О силы небесные! – причитает потрясенный президент, оставшись в одиночестве. – Какое злосчастие! Я полагал, что только в нашем дворце правосудия при виде цветов лилии можно так выйти из берегов, но чтобы в первую брачную ночь, да в постели с молодой бабенкой, – это просто непостижимо!

Некто Дельгац, лейтенант из полка д'Оленкура, который для надзора за полковыми лошадьми прослушал два или три урока в ветеринарной школе, является на следующий день, присвоив себе звание и заслуги одного из самых известных сыновей Эскулапа. Господину де Фонтани посоветовали появляться только неглиже. Госпожа президентша де Фонтани (впрочем, мы пока еще не вправе называть ее этим именем) не стала скрывать от мужа, что находит его весьма интересным в этом костюме. Он надел приталенный, в красную полоску халат из желтого сатина, украшенный с лицевой стороны и с изнанки, а под ним коричневый кисейный набрюшник и матросские штаны того же цвета; на голове у него был колпак из красной шерсти. Все это, оттеняя его благородную бледность после вчерашнего несчастного случая, внушало такую возросшую любовь мадемуазель де Тероз, что она не покидала его ни на четверть часа.

– Бедняжка, – приговаривал президент, – как она меня любит! Поистине, вот женщина, которую небо назначило для моего счастья. Прошлой ночью я оконфузился, но не вечно же меня будет так проносить.

Тем временем прибывает лекарь. Он щупает пульс больного, удивляясь его слабости. С помощью афоризмов Гиппократа и комментариев Галена он наглядно объясняет, что если президент за ужином не подкрепится полудюжиной бутылок испанского вина или мадеры, то ему будет не под силу успешно сорвать предложенный ему цветок. В отношении недавнего несварения желудка он заверил, что это пустяк.

– Сие происходит, сударь, – сказал он президенту, – оттого, что желчь недостаточно хорошо профильтровалась в сосудах печени.

– Но, – вступает в разговор маркиз, – надеюсь, этот приступ не опасен.

– Прошу простить меня, сударь, – серьезно отвечает служитель святилища Эпидавра, – в медицине не существует мелких причин, которые не могли бы привести к самым тяжелым последствиям. И глубинная суть нашего искусства – приостановить симптомы на начальной стадии. Легкое недомогание может привести к резкому ухудшению общего состояния организма президента. Инфильтрованная желчь, направляемая через дугу аорты в подключичную артерию, затем перенесенная оттуда через сонную артерию в нежнейшие субстанции мозга, искажает циркуляцию низших духовных энергий, что прекращает их естественную жизнедеятельность и может привести к возникновению помешательства.

– О Небо, – причитает мадемуазель де Тероз в слезах, – мой муж сумасшедший, сестра моя, мой муж сумасшедший!

– Успокойтесь, сударыня, благодаря моему своевременному вмешательству не случится ничего страшного, и сейчас я уже отвечаю за рассудок больного.

При этих словах радость воцарилась в душах окружающих. Маркиз д'Оленкур нежно обнял новоявленного свояка, засвидетельствовав тому по-простому, без столичных ужимок, свою искреннюю в нем заинтересованность. Дальше речь пошла лишь о развлечениях. В тот день маркиз принимал у себя ленников и соседей. Президент хотел было пойти принарядиться, но его отговорили, не желая лишать себя удовольствия представить его всему окрестному обществу в уже известном нам облачении.

– Ах, как вам к лицу этот наряд! – беспрестанно повторяла зловредная маркиза. – Поистине, господин д'Оленкур, если бы до знакомства с вами я знала, что верховное судебное ведомство Экса скрывает столь обаятельных людей, как мой дорогой зять, торжественно вам заявляю, что старалась бы выбрать мужа исключительно среди членов этого выдающегося собрания.

И президент поблагодарил, нижайше согнувшись и любезно осклабясь. Несколько раз он даже незаметно покрутился перед зеркалами, произнося вполголоса: «Да, видно, я еще хоть куда». Наконец настало время ужина. Мнимого врача задержали до часа трапезы: он сам пил, как швейцарец, и без особого труда сумел убедить недужного следовать его примеру. Позаботились о том, чтобы в непосредственной близости от них находились нужные вина, быстро туманящие мозг. Вскоре президент совсем раскис, как того и добивались. Все поднялись из-за стола. Лейтенант, превосходно справившийся с порученной ему ролью, добрался до кровати, отоспался и на следующее утро отбыл восвояси. Нашим же героем завладела женушка, которая повела его к супружескому ложу в сопровождении почетного эскорта. Маркиза, чье обычное очарование еще более усиливалось от выпитого шампанского, уверяла, что он перестарался и она опасается, как бы из-за чрезмерного возбуждения парами Бахуса он и этой ночью не выскользнул из сетей Амура.

– Все это сущие пустяки, маркиза, – ответил президент, – эти два божества-искусителя, соединясь, делаются еще более могучими. Что касается разума, то в минуту, когда можно без него обойтись, совершенно безразлично, какому из двух божеств он будет принесен в жертву, – утратишь ли ты его разгоряченный вином или сжигаемый пламенем любви. Мы, магистраты, лучше всех на свете умеем обходиться без разума. Мы гоним его из наших трибуналов так же, как и из своих голов; нам даже забавно попирать его ногами. Именно это превращает наши предписания об аресте в истинные шедевры, ибо, хотя издают их никогда не руководствуясь здравым смыслом, исполняют столь твердо, словно уверены в их непогрешимости. Вы сейчас видите перед собой, маркиза, – продолжал президент, подбирая с пола красный колпак, в минуту забытья слетевший с его плешивого черепа, – да, вы видите воочию одного из лучших умов нашего сословия. Именно я в прошлом году убедил собратьев по духу выслать на десять лет из провинции и тем самым навсегда разорить одного дворянина, честно служившего королю, и все из-за пирушки с публичными девками; кое-кто противился, но я настаивал на своем, и собрание прислушалось ко мне. Так что, видите, сударыня, я блюду нравы, чту умеренность и воздержанность, и меня возмущает все, что оскорбляет эти добродетели. Надо быть строгим, строгость – дочь правосудия... а правосудие – мать... прошу простить меня, сударыня, бывают моменты, когда память подводит меня...

– Да, да, как это справедливо, – не унималась маркиза, спеша удалиться и увести с собой остальных, – только смотрите, чтобы этой ночью вас еще что-нибудь не подвело, а не только память! Право, пора уже с этим кончать, друг мой, моя бедная сестричка так вас обожает, не может же она вечно довольствоваться подобным воздержанием.

– Не опасайтесь, сударыня, ничего не опасайтесь, – продолжал президент (провожая маркизу, он пытался устоять на ногах), – не страшитесь ничего, клянусь, завтра я верну ее вам уже госпожой де Фонтани, и это так же несомненно, как то, что я человек чести. Не правда ли, малышка, – не умолкал этот судейский крючок, возвращаясь к своей супруге, – вы позволите мне этой ночью завершить нашу работу... Вы видите, как все этого жаждут, нет никого в вашем семействе, кто не счел бы за честь породниться со мной: ничто так не льстит дому, как наличие в нем магистрата.

– Да кто же в этом сомневается, сударь, – отвечает юная особа, – уверяю вас, что я, со своей стороны, никогда не испытывала такой гордости, какую переживаю с тех пор, как меня называют госпожой президентшей.

– Верю в это без труда, а теперь, ну-ка, раздевайтесь живехонько, солнышко мое, что-то я нынче огруз, надо бы по возможности побыстрее завершить нашу операцию, пока сон окончательно меня не свалит.

Но мадемуазель де Тероз, следуя обычаю новобрачных, никак не могла закончить свой туалет: то она не находила какого-то необходимого предмета, то бранила горничных, и конца этому не видно было. Президент, не в силах больше терпеть, решил улечься в кровать и уже оттуда выкрикивал добрых четверть часа:

– Ну идите же, черт подери, идите же! Не понимаю, что вы там делаете, еще немного времени – и будет поздно.

Однако ничего не менялось, а в состоянии опьянения, в котором пребывал наш новый Ликург, было довольно трудно, приложив голову к подушке, не заснуть. Он и не устоял перед этой насущнейшей потребностью и, прежде чем мадемуазель де Тероз успела переменить сорочку, захрапел так, словно успел осудить какую-нибудь марсельскую потаскуху.

– Он уже хорош, – говорит граф д'Эльбен, неслышно входя в спальню в ту же минуту, – иди сюда, душенька, иди ко мне и подари минуты блаженства, которые хотело у нас похитить это животное.

И он увлекает за собой трогательный предмет своего поклонения. В брачных покоях гаснут свечи. Пол мгновенно устилается тюфяками, и, по условленному сигналу, часть кровати, занимаемая почтенным судьей, отделяется от остального ложа и посредством специальных приспособлений поднимается на двадцать футов от пола. Состояние беспробудного сна, в коем пребывал наш законодатель, не позволило ему ничего заметить. Тем не менее к трем часам утра, разбуженный некоторым переполнением мочевого пузыря и вспомнивший, что рядом на столике был сосуд, призванный его облегчить, он шарит по сторонам: сначала удивляется, что вокруг пустота, затем подается вперед всем телом. Кровать, держащаяся лишь на веревках, сообразуясь с перемещением находящегося на ней веса, в конце концов становится подобной качелям и выбрасывает на середину комнаты отягчающий ее груз: президент падает на заботливо припасенные тюфяки. Изумление его столь безгранично, что он принимается реветь как бык, которого ведут на бойню.

– Э... что за чертовщина, – бормочет он, – сударыня, сударыня, вы наверняка здесь, вы понимаете что-нибудь в этом падении? Я лег вчера в четырех футах от пола и вдруг, чтобы достать мой ночной горшок, плюхаюсь с высоты в двадцать футов.

Никто не внемлет этим жалким стенаниям, и президент, в сущности не так уж плохо устроившийся, отказывается от дальнейших поисков и заканчивает ночь так, словно провел ее на своей скромной провансальской постели. После падения отделявшаяся часть ложа была полегоньку спущена и прилажена к остальной, так что казалась целой и неделимой кроватью. Около девяти часов утра мадемуазель де Тероз тихо входит в комнату. Тотчас же она распахивает все окна и вызывает звонком своих горничных.

– Поистине, сударь, – говорит она президенту, – ваше общество, надо признаться, не из приятных, и я всенепременно пожалуюсь моей семье на ваше обхождение со мной.

– Что здесь происходит? – говорит протрезвевший президент, протирая глаза и так и не находя объяснения своему падению на пол.

– Как это – что происходит? – говорит юная супруга, разыгрывая негодование. – Когда, подвигнутая своей привязанностью к вам, я этой ночью приближаюсь к вашей особе, чтобы получить подтверждение подобных же чувств с вашей стороны, вы с яростью отталкиваете меня и сбрасываете на пол...

– О Небо праведное! – вздыхает президент. – Послушайте, малютка, я начинаю что-то понимать в этом приключении... Тысячу раз прошу прощения. Этой ночью, испытывая малую нужду, я всячески искал способы удовлетворить ее и все время устремлялся под кровать, наверное, я и вас увлек за собой. Я заслуживаю прощения, поскольку мне приснился сон, будто я свалился с высоты двадцати футов. Но это не страшно, не страшно, ангел мой, отложим утехи на ближайшую ночь, ручаюсь, что буду соблюдать себя. Ничего, кроме воды, не стану пить. Ну поцелуйте же меня, сердечко мое, помиримся, прежде чем показываться людям, иначе я буду считать, что вы на меня дуетесь, а я ваше расположение даже на королевство не променяю.

Мадемуазель де Тероз соглашается подставить одну из своих розовых щечек, еще не остывшую от любовного огня, под гнусные поцелуи старого фавна. Появляется наша компания, и двое супругов старательно скрывают ночное фиаско.

Весь день прошел в развлечениях и в прогулках; удаляя господина де Фонтани от замка, они давали время Ла Бри подготовиться к новым действиям. Президент твердо решил довести свою женитьбу до конца и так осторожен был в еде, что с этой стороны трудно было найти средство для помутнения его разума. К счастью, на вооружении еще оставались другие не менее действенные способы. Наш замечательный Фонтани имел слишком много врагов, сговорившихся против него, и не мог выскользнуть из их капканов. Итак, вновь наступает время отправиться в постель.

– О, этой ночью, ангел мой, – говорит президент своей юной половине, – тешу себя надеждой, вы от меня не уйдете.

Но мало прикидываться храбрецом, надо было еще привести свои грозные орудия в должное состояние. И, поскольку у него было намерение приступить к штурму по всем правилам, наш горемычный провансалец проделывал в своем уголке в ожидании подруги невероятные упражнения: он вытягивался, напрягался, все мышцы его вздувались, а сам он оказывал давление на постель в два или три раза более сильное, чем если бы он лежал неподвижно. Наконец все его движения привели к тому, что рухнули заранее подпиленные балки пола и злосчастный магистрат кувырком полетел в хлев со свиньями, находившийся прямо под спальней. В замке Оленкур долго обсуждали, кто должен был более удивиться: президент, очутившийся среди этих тварей, столь привычных на его родине, или же животные, увидев в своем обществе одного из самых знаменитых членов парламента Экса. Некоторые присутствующие утверждали, что удовлетворение должно было быть равным и взаимным, ведь на деле президент должен был бы вознестись до небес от радости, что отыскалось общество, где он может хоть на миг вдохнуть тот особенный запах, что зовется с некоторых пор местным колоритом, а со своей стороны нечистые твари, запрещенные праведным Моисеем, разве не должны благодарить небо за то, что наконец-то во главе их оказался законодатель, да еще из парламента Экса, привыкший чуть ли не с младенчества выносить приговоры, вести процессы, улаживать и предотвращать споры, связанные с копанием в грязи – столь излюбленной стихии этой славной скотинки.

Как бы там ни было, знакомство не осуществляется с налету. И цивилизация – мать учтивости – продвинулась ничуть не дальше среди членов парламента Экса, нежели среди презираемых иудеями свиней. Сначала возникло некое замешательство, в ходе которого президент отнюдь не стяжал лавров: он был разбит, смят, атакован рылами хрюшек. Он произносил ремонстрации – его не слушали. Пообещал внести в реестры – никакого эффекта. Принял постановление – никакого смущения в рядах нападающих. Пригрозил высылкой – его затоптали ногами. И отчаявшийся Фонтани, весь в крови, разрабатывал уже приговор к смерти на костре, когда к нему подоспела помощь.

Это были Ла Бри и полковник. Вооружившись факелами, они старались освободить магистрата из грязи, в которой он захлебывался. Правда, спасателям трудно было к нему подступиться. Он был основательно отделан с ног до головы и распространял такой аромат, что даже прикоснуться к нему было страшно. Ла Бри раздобыл одни вилы, тут же вызвали конюха со вторыми и, как смогли, вытащили страдальца из отвратительной клоаки, в которую он обрушился при падении... Возникла новая трудность – куда его теперь отнести? и ее непросто было разрешить. Следовало отменить постановление и смыть позор с виновного, полковник даже предложил выдать свидетельство о снятии судимости; но тут конюх, ничего не смыслящий в этих высокопарных словах, изрек, что президента просто нужно на пару часов поместить в водопойную колоду, а когда он уже достаточно отмокнет, можно обтереть жгутами соломы, и он засияет, как новехонький. Маркиз, однако, возразил, что холодная вода может ухудшить состояние здоровья его брата, на что Ла Бри заметил, что бак для мытья посуды у подручного кухарки еще полон теплой воды. Президента отнесли на кухню, вверяя его заботам ученика Кома, который в один миг сделал нашего героя чистым, как фаянсовая миска.

– Не советую вам возвращаться к жене, – говорит д'Оленкур намыленному судье, – я знаю вашу щепетильность, так что пусть Ла Бри отведет вас в комнатку для гостей, где вы проведете остаток ночи.

– Да, конечно, дорогой мой маркиз, – соглашается президент, – благодарю за ваше предложение... Но не думаете ли вы, что я околдован? Ведь три ночи подряд в этом проклятом замке со мной случаются странные приключения.

– Во всем этом кроется некая физическая причина, – говорит маркиз, – завтра придет доктор, рекомендую вам проконсультироваться с ним.

– Вот этого я и хочу, – отвечает президент, а уже находясь в маленькой гостевой комнате вдвоем с Ла Бри, признается ему, укладываясь в постель: – На самом деле, мой милый, я еще никогда не был так близок к цели.

– Увы, сударь, – отвечает ему уже в дверях ловкий молодой человек. – Есть в этом некое роковое предначертание свыше. Могу лишь заверить, что мне вас жаль от всего сердца.

Дельгац, пощупав пульс президента, заверил, что поломка балок произошла из-за избыточного засорения его лимфатических сосудов, что, в свою очередь, удваивая количество влаги в организме, соразмерно увеличивает и силу животных инстинктов. Вследствие этого необходима строгая диета, призванная очистить сию влагу от обилия щелочей с обязательным уменьшением физического веса, что способствует успешному...

– Но, сударь, – перебивает его Фонтани, – после этого ужасного падения я вывихнул левую руку и припадаю на правую ногу...

– Готов поверить, – ответил доктор, – однако эти вторичные проявления не так сильно меня пугают, ибо я всегда восхожу к первопричинам. Речь идет об оздоровлении крови. Ослабляя едкость лимфы, мы высвобождаем сосуды, циркуляция в них облегчается, что с необходимостью ведет к уменьшению физической массы, откуда проистекает то, что потолки более не проваливаются из-за вашего веса и вы сможете впредь исполнять в постели любые движения, какие вам вздумается, не подвергаясь новым опасностям.

– А моя рука, сударь, а мое бедро?

– Очистимся, сударь, сначала очистимся, попробуем сделать парочку местных кровопусканий, а там мало-помалу все поправится.

С того самого дня началась диета. Дельгац, не покидавший больного в течение целой недели, посадил его на куриный бульон, сделал подряд три кровопускания и запретил даже думать о жене. Несмотря на невежественность лейтенанта, режим его возымел удивительное действие. Дельгац уверил своих друзей, что во время своих трудов в ветеринарной школе он таким же методом лечил осла, упавшего в глубокую яму. Через месяц животное восстановило силы и лихо таскало мешки с известью, как оно делало это и прежде. И наш желтушный президент действительно стал румян и свеж. Следы ушибов исчезли. Оставалось лишь укрепить его силы, которые еще не раз понадобятся ему в предстоящих испытаниях.

На двенадцатый день лечения Дельгац взял больного за руку и подвел к мадемуазель де Тероз.

– Вот он, сударыня, – сказал он, – вот человек, сопротивляющийся законам Гиппократа, привожу его к вам целым и невредимым. И, если он безудержно отдаст себя во власть сил, которые я ему вернул, мы будем иметь удовольствие через шесть месяцев видеть, – продолжал Дельгац, легко касаясь низа живота мадемуазель де Тероз, – да, сударыня, мы все будем иметь удовольствие видеть, как сие прекрасное чрево округлится в руках Гименея.

– Да услышит вас Бог, доктор, – отвечает плутовка, – согласитесь, как тяжко вот уже две недели считаться женой, оставаясь при этом в девицах.