Хватит места для обоих Сад Маркиз

– Несравненная, – говорит президент, – не все же ночи бывает несварение желудка, не все же ночи потребность мочиться опрокидывает супруга с кровати, и, в надежде упасть в объятия красавицы, не будешь же бесконечно низвергаться в хлев к свиньям.

– Что ж, посмотрим, – говорит юная Тероз, испуская тяжелый вздох, – увидим, сударь, но все же, если бы вы любили меня так, как я люблю вас, все эти несчастья, наверное, с вами бы не приключились.

Ужин прошел очень весело. Маркиза была мила и остра на язык. Она побилась об заклад со своим мужем в пользу успехов зятя, и все разошлись. Вечерний туалет проходил в спешке. Мадемуазель де Тероз умоляет мужа из уважения к ее стыдливости смириться с полным отсутствием света в спальне. Тот уже столько страдал, что не может ни в чем ей отказать и соглашается на то, чего от него хотят. Укладываются в кровать. Никаких осложнений. Неутомимый президент одерживает победу. Наконец срывает – либо полагает, что срывает, – сей заветный цветок, коим, по некоей необъяснимой глупости, принято так дорожить. Пять раз подряд он был увенчан лаврами любви. С наступлением дня раскрываются окна. Проникающие в спальню солнечные лучи наконец предоставляют взорам победителя ту, что недавно принесла себя ему в жертву... Боже правый!.. Что с ним стало, когда он обнаруживает вместо своей жены старую негритянку, чья черная уродливая фигура заменяла нежные прелести, обладателем которых он себя уже почитал! Он отскакивает, вопит, что его околдовали. Тут приходит его жена собственной персоной и, застав его с этим порождением Тенара, с горечью спрашивает, что она ему сделала и за что оказалась столь безжалостно обманутой.

– Но, сударыня, разве не с вами я вчера...

– Сударь, я сгораю от стыда и унижения. Вы никак не можете упрекнуть меня в недостатке покорности. Вы увидели эту женщину рядом со мной, грубо меня оттолкнули, схватили ее и бросили на то место в кровати, что предназначалось для меня. Я ушла в смущении, найдя облегчение в слезах.

– Скажите, ангел мой, вы вполне уверены в истинности фактов, на которые ссылаетесь?

– Чудовище, он желает снова надругаться надо мной! И это после всех оскорблений и издевательств, доставшихся мне в награду, и тогда, когда я так нуждаюсь в утешении... Скорее сюда, сестра моя, пусть все полюбуются, какому недостойному человеку я принесена в жертву... Вот она, вот она, моя безобразная соперница, – вскричала лишенная своих законных прав молодая супруга, проливая потоки слез, – прямо на моих глазах он осмеливается лежать в ее объятиях! О друзья мои, – причитала мадемуазель де Тероз в отчаянии, собрав присутствующих вокруг себя, – помогите, подскажите, как обуздать этого клятвопреступника? Неужели я, так его обожавшая, заслужила подобное к себе отношение?

Невозможно представить себе ничего более забавного, чем лицо Фонтани, слушающего эти удивительные речи. Он бросал оторопелые взгляды на негритянку, затем переводил их на юную супругу, рассматривал ее с каким-то бессмысленным выражением, будто на самом деле его рассудок был потревожен. По какой-то роковой случайности, с тех пор как президент находился в Оленкуре, он стал доверять Ла Бри, своему маскировавшемуся сопернику, которого ему следовало опасаться более, чем кого бы то ни было среди всех живущих здесь лиц. Он его подзывает и обращается к нему:

– Друг мой, вы всегда казались мне весьма рассудительным малым; вы доставите мне удовольствие, если скажете, действительно ли вы полагаете, что у меня что-то не в порядке с головой.

– По правде говоря, господин президент, – отвечает ему Ла Бри с грустным и сконфуженным видом, – я никогда не отважился бы это сказать вам, но, поскольку вы удостаиваете меня чести и интересуетесь моим мнением, не стану скрывать, что после вашего падения в хлев со свиньями мысли, исходящие из вашего мозга, утратили былую чистоту. Пусть вас это не тревожит, сударь. Пользующий вас врач – один из крупнейших специалистов в этой области. Знаете, у нас здесь в поместье маркиза был один судья. Он помешался до такой степени, что не осталось в нашей местности ни одного юного распутника, против которого, едва тот позабавится с девицей, этот сутяга тотчас не затевал бы уголовный процесс, причем с постановлением, приговором и высылкой – словом, со всеми низостями, что всегда найдутся в арсенале у этих негодяев. И вот, сударь, наш доктор, этот человек обширных познаний, что уже имел честь назначить вам восемнадцать кровопусканий и тридцать два клистира, вернул ему голову такой здоровой, словно тот никогда прежде не судействовал. Но прислушайтесь, – продолжал Ла Бри, оборачиваясь на шум шагов, – поистине, стоит о нем заговорить, и он легок на помине, вот он, собственной персоной.

– Здравствуйте, дорогой доктор, – говорит маркиза входящему Дельгацу, – полагаю, никогда еще мы так не нуждались в вашем вмешательстве. У нашего дорогого друга президента вчера вечером случилось легкое помутнение в голове, из-за чего, вопреки общим уговорам, он вместо своей жены овладел этой негритянкой.

– Вопреки общим уговорам? – удивляется президент. – Как? Выходит, кто-то этому препятствовал?

– Да я сам в первую очередь, и изо всех сил, – отвечает Ла Бри, – однако сударь устремился вперед с такой силой, что я предпочел не мешать ему, чтобы не подвергаться нападкам с его стороны.

После этого президент, потирая лоб, уже не знал, как ему и быть, а врач между тем приступил к исследованию пульса.

– Сие происшествие куда серьезней предыдущего, – изрекает Дельгац, опуская глаза, – это скрытое осложнение недавней вашей болезни, внутренний жар, ускользающий даже от опытного взгляда специалиста и вспыхивающий в момент, когда об этом думают менее всего. Речь идет о сильнейшей закупорке диафрагмы и о повышенной возбудимости организма, или эретизме.

– Что?! Еретизме?! – завопил взбешенный президент. – Что хочет сказать этот шалопай своим словом «еретизм»? Так знай же, болван ты этакий, что я никогда не был еретиком! Видно, старый дурень знать не знает истории Франции, ему невдомек, что именно мы и сжигаем еретиков. Езжай-ка на нашу родину, ублюдок салернский, поезжай, дружок, погляди на Мериндоль и Кабриер, еще дымящиеся от пожаров, кои мы там устроили, прогуляйся по берегам кровавой реки: так обильно увлажнили кровью всю провинцию почтенные члены нашего трибунала. Послушай стенания принесенных в жертву нашему неистовому возмущению, рыдания жен, оторванных нами от груди супруга, крики детей, едва вышедших из материнской утробы, воззри на все священные расправы, учиняемые нами. Так что за столь благочестивое поведение не подобает такому негодяю, как ты, обзывать нас еретиками.

И, распалясь собственным красноречием, президент, все еще лежащий в кровати рядом с негритянкой, так ударил ее кулаком по носу, что бедняжка убежала вон, завывая, точно сука, у которой отняли щенят.

– Ну полно, полно, зачем столько пыла, друг мой? – говорит д'Оленкур, приближаясь к больному. – Господин президент, разве так себя ведут? Вы же видите, здоровье ваше ухудшается, и, главное, вам надо подумать о себе.

– Хорошо, когда со мной будут говорить, как вы, – я буду слушаться, но когда этот подчищала святого Кома честит меня еретиком, нет уж, увольте, я этого не потерплю.

– Напрасно вы так обижаетесь, дорогой мой брат, – приветливо говорит маркиза, – эретизм значит то же, что воспаление, и ничего общего не имеет с ересью.

– Ах, простите, маркиза, простите, иногда я бываю туговат на ухо. Раз так, пусть этот сведущий последователь Аверроэса подойдет и выскажется, я его послушаю. Более того, я исполню все, что он предпишет.

Дельгац во время вспышки гнева президента держался поодаль, имея перед глазами печальный пример негритянки. Теперь он приблизился к краю кровати.

– Еще раз повторяю вам, сударь, – изрекает современный Гален, вновь ощупывая пульс больного, – сильный эретизм организма.

– Ере...

– Эретизм, сударь, – поспешно подхватывает доктор, пригибаясь, точно опасаясь тумака, – из чего я делаю заключение о необходимости срочного вскрытия яремной вены, которое мы проделаем с помощью нескольких повторных ледяных ванн.

– Я не сторонник кровопусканий, – говорит д'Оленкур, – господин президент уже не в тех летах, чтобы переносить такие встряски без острой на то нужды. У меня нет этой кровавой мании, общей для детей Фемиды и Эскулапа. По моим представлениям, существует немного болезней, требующих при лечении кровопускания, и столь же немного преступлений, за которые следует платить кровью. Вы, надеюсь, поддержите меня, президент, коль скоро речь идет о вашей собственной крови. Возможно, я бы не был столь уверен в вашем согласии, не будь вы в нем столь заинтересованы.

– Сударь, – отвечает президент, – поддерживаю содержание первого раздела вашей речи, однако позвольте выразить несогласие со вторым: именно кровью смывается преступление, лишь ею одной от него очищаются и его предупреждают. Сопоставьте все беды, которые может породить на земле преступление, с тем злом, вызванным гибелью дюжины несчастных в год, казненных с целью его предупреждения.

– Ваше рассуждение лишено здравого смысла, друг мой, – говорит д'Оленкур, – оно продиктовано ригоризмом и глупостью. Порочность его обусловлена вашей сословной принадлежностью и вашим провинциализмом – от них следует решительно отказаться. Мало того, что бессмысленная суровость никогда еще не останавливала преступника, еще более абсурдно говорить об оправдании одного злодейства другим и о необходимости расплаты за убийство одного человека смертью другого. Вам и вашим приспешникам надобно стыдиться таких взглядов, обнаруживающих не неподкупность, а скорее пристрастие к господству и деспотизму. Вас с полным на то основанием называют палачами рода человеческого: вы одни уничтожаете больше народу, нежели все природные бедствия, вместе взятые.

– Господа, – вмешивается маркиза, – мне кажется, здесь не время и не место для подобных дискуссий. Вместо того чтобы успокоить моего милого брата, вы, сударь, – продолжает она, обращаясь к мужу, – окончательно воспламеняете его кровь, и болезнь его может стать неизлечимой.

– Госпожа маркиза права, – вступает в разговор доктор, – с вашего позволения, сударь, я приказываю Ла Бри положить в ванну сорок фунтов льда, затем наполнить ее водой, а пока все готовится, я подниму больного.

Все присутствующие тотчас же покидают спальню. Президент встает, следует за доктором, немного колеблется, прежде чем погрузиться в ледяную ванну, которая, по словам Дельгаца, выведет его из строя как минимум на шесть недель, но, не видя способа уклониться, ныряет в нее. Его принуждают провести в ней десять-двенадцать минут на глазах у всей компании, рассеявшейся по углам и оттуда с интересом наблюдающей за этой сценкой. Наконец больного насухо вытирают, одевают, он вновь в центре внимания и как ни в чем не бывало обедает вместе со всеми. После обеда маркиза предлагает совершить прогулку.

– Президенту недурно было бы развеяться, не так ли, доктор? – спрашивает она у Дельгаца.

– Конечно, – откликается тот, – вы можете припомнить, что нет лечебницы, где сумасшедших не выпускали бы во двор подышать свежим воздухом.

– Однако льщу себя надеждой, – говорит президент, – вы не рассматриваете мой случай как безнадежный?

– Далеко не безнадежный, сударь, – отвечает Дельгац, – легкое помрачение, случайно охватившее вас, не должно иметь никаких последствий. Всего-то следует несколько освежить господина президента и обеспечить ему полный покой.

– Как, сударь, вы полагаете, что сегодня ночью я не смогу взять реванш?

– Этой ночью, сударь? Сама мысль об этом заставляет меня содрогнуться. Если бы я действовал с вами столь же строго, как вы поступаете с другими, то запретил бы вам подходить к женщинам три или четыре месяца.

– Три или четыре месяца, Небо праведное! – и, оборачиваясь к своей супруге, озабоченно спрашивает: – Три или четыре месяца, милочка, продержитесь ли вы, ангел мой, неужели продержитесь?

– О, надеюсь, господин Дельгац еще смягчится, – отвечает юная Тероз с притворным простодушием, – и, если он не сочувствует вам, сжалится хотя бы надо мной...

Все отправляются на прогулку, заранее договорившись с неким дворянином, живущим по соседству, что он вкусно их угостит. Чтобы добраться до места, надо было переправиться через реку на пароме. Во время переправы молодые люди решают подурачиться. Стремясь понравиться жене, Фонтани принимается им подражать.

– Президент, – говорит маркиз, – бьюсь об заклад, вы не сможете, как я, повиснуть на этом паромном канате и продержаться на нем несколько минут.

– Нет ничего проще, – говорит президент, донюхивая очередную понюшку табаку и вставая на цыпочки, чтобы дотянуться до каната.

– Отменно! Как у вас отменно получается, лучше, чем у моего брата! – восклицает маленькая Тероз, увидя повисшего в воздухе супруга.

Пока президент остается в подвешенном состоянии, изумляя всех изяществом и ловкостью, перевозчики, получив приказ, изо всех сил наваливаются на весла. Барка стремительно отрывается от причала, и несчастный болтается между небом и водой... Он кричит, зовет на подмогу. Но паром находится лишь на половине пути, и до другого берега еще остается более пятнадцати туазов.

– Держитесь сколько сможете, – кричат ему, – перебирайте руками до самого берега, вы же видите, нас относит ветром, и мы не можем за вами вернуться!

И президент, скользя, дрыгая ногами, пытается догнать барку, убегающую на веслах. Нет зрелища более забавного, нежели наблюдать за одним из самых важных магистратов парламента Экса, подвешенным прямо в парадном парике и во фраке.

– Президент! – кричит ему маркиз, надрываясь от хохота. – Вот уж, поистине, это соизволение Провидения, друг мой, око за око, зуб за зуб – закон возмездия, столь любимый вашими трибуналами. Отчего вы жалуетесь, что вас повесили, разве не часто приговариваете вы к такой пытке тех, кто заслуживает этого ничуть не более вас?

Однако президент уже ничего не слышит. Он невероятно измучен непосильными упражнениями, на которые его обрекли. Руки отказывают ему, и он грузно плюхается в воду. Мгновенно двое пловцов, которых держали наготове, бросаются к нему на выручку. Промокшего, как спаниель, плававший за подбитой уткой, ругающегося, точно ломовой извозчик, его вытаскивают на берег. Он начинает с того, что заявляет: шутка явно не по сезону... Все клянутся, что и не думали подшутить над ним. Просто паром отнесло в сторону порывом ветра. В хижине паромщика его обогревают, переодевают и ублажают. Женушка старается заставить его позабыть о неприятном происшествии. И притомившийся влюбленный вскоре вместе с остальными начинает смеяться над представлением, которое он недавно разыграл.

Наконец прибывают к упомянутому дворянину. Прием великолепен. Подается обильный ужин. Позаботились о том, чтобы президент проглотил сливки с фисташками, и едва блюдо проникло в его утробу, как он тотчас вынужден был осведомиться о местонахождении заветной комнаты. Его запустили в очень темное помещение. Ужасно торопясь, он садится и поспешно справляет естественную надобность. Операция завершена, однако президент никак не может подняться.

– Это еще что такое? – выкрикивает он, дергая задом.

Однако все его старания напрасны. Не выберешься, разве что придется оставить там кусочек собственной плоти. Тем временем его отсутствие приводит всех в удивление. Все интересуются, спрашивают, куда он запропастился. Наконец крики его услышаны, и вся компания оказывается у дверей злосчастной туалетной комнаты.

– Какого дьявола вы там засиделись, друг мой? – спрашивает д'Оленкур. – Вас что, прихватили кишечные колики?

– Проклятье! – говорит бедолага, удваивая свои старания. – Разве вы не видите, что я влип...

Желая сделать эту сценку еще более смешной и побуждая президента к энергичным попыткам оторваться от проклятущего сиденья, ему снизу, под ягодицы, подставили маленькую спиртовую горелку, которая, чуть опалив кожу, порой схватывала и покрепче, заставляя выделывать невообразимые подскоки и кривлянья, и чем больше потешались его друзья, тем сильнее бушевал президент. Он поносил женщин, угрожал мужчинам, и чем более он расходился, тем комичнее делалась его раскрасневшаяся физиономия. От резких движений парик свалился, и неприкрытый затылок еще забавнее смотрелся на фоне вымученных гримас. Наконец прибегает хозяин с тысячами извинений. Он забыл предупредить, что нужник не подготовлен должным образом к использованию. С помощью своих людей он отклеивает незадачливую жертву. При этом круглая полоска кожи так и не отстала от стульчака, повторив его форму. Дело в том, что маляры покрыли сиденье клеевой краской, чтобы впоследствии лучше держался цветной слой, каким они пожелали его разукрасить.

– Все понятно, – прямо без обиняков заявляет президент, вновь присоединяясь к компании. – Вам доставляет радость издеваться надо мной, я служу предметом вашей забавы.

– Вы несправедливы, друг мой, – парирует д'Оленкур. – Отчего вы всякий раз перекладываете на нас невзгоды, ниспосланные вам судьбой? Ранее я полагал, что справедливость – неотъемлемая добродетель служителей Фемиды, однако теперь вижу, что ошибался.

– Это оттого, что у вас отсутствует отчетливое представление о том, что принято называть справедливостью, – говорит президент, – у наших адвокатов существует несколько типов справедливости, то, что называется общей справедливостью и личной справедливостью...

– Погодите, – прерывает его маркиз, – никогда не приходилось наблюдать, чтобы те, кто так анализирует справедливость, столь же неукоснительно ее соблюдали. То, что я зову справедливостью, друг мой, есть не что иное, как законы природы. Кто следует им – тот и неподкупен, кто отклоняется от них – тот и несправедлив. Скажи-ка мне, президент, если бы ты позволил себе некую прихотливую фантазию в стенах своего дома, счел бы ты справедливым, если бы какая-то тупоголовая свора, устроив разбирательство с использованием всех инквизиторских методов, коварных ухищрений и продажной клеветы, высветила перед всей твоей семьей некие причуды, вполне допустимые в тридцатилетнем возрасте, и воспользовалась всеми этими гнусностями, чтобы погубить и сослать тебя, опорочить твое имя, обесславить твоих детей, разграбить твое добро, – скажи, друг мой, что ты думаешь, находишь ли таких негодяев справедливыми? Если ты на самом деле служишь Высшему Существу, приемлешь ли ты такую модель небесного правосудия по отношению к людям и не охватывает ли тебя дрожь при мысли, что и ты можешь этому подвергнуться?

– Ах, так вот как вы изволили это понимать? Как?! Вы порицаете нас за расследование преступления; но ведь это наш долг.

– Ложь: долг ваш состоит в наказании уже обнаруженного преступления. Откажитесь от глупого и безжалостного инквизиторского дознания, от варварской и пошлой привычки вести расследование с помощью грязных шпионов и гнусных доносчиков. Разве может быть спокоен гражданин, окруженный подкупленными вами слугами, если честь и жизнь его постоянно находятся в руках людей, озлобленных оттого, что их держат на цепи, и надеющихся обрести избавление и облегчение, лишь предавая вам того, кто их на эту цепь посадил? Вы приумножаете число мерзавцев в государстве, воспитываете вероломных женщин, слуг-клеветников, неблагодарных детей, вы удваиваете пороки, не вызывая при этом появления ни единой добродетели.

– Речь идет не о возникновении добродетелей, а об уничтожении преступлений.

– Однако ваши методы лишь увеличивают их число.

– Ну и пусть, ведь это закон, и нам должно ему следовать: мы не законодатели, мы, дорогой мой маркиз, всего только исполнители.

– Скажите лучше, президент, – вставил д'Оленкур, все более воспламеняясь, – скажите лучше «каратели, заплечных дел мастера». Вы истинные враги государства, ибо ваша главная радость – противодействовать его процветанию, чинить препоны его благосостоянию, порочить его славу и бессмысленно проливать бесценную кровь его подданных.

Несмотря на две ледяные ванны, принятые Фонтани в течение дня, ему так и не удалось окончательно утишить желчность, столь присущую судейским. И бедный президент дрожал от ярости, слыша хулу на столь почитаемую им профессию. Он не представлял, как то, что гордо зовется судейским званием, может быть так сильно унижено и низвержено с подобающих высот, и уже хотел было ответить языком марсельского матроса. Но тут подошли дамы и предложили вернуться в замок. Маркиза поинтересовалась, не испытывает ли президент надобности снова заглянуть в укромный кабинетик.

– Нет, нет, сударыня, – вмешался маркиз, – уважаемый магистрат не всегда страдает коликами. Следует простить его, если он принял тот приступ слишком всерьез. Небольшое расстройство кишечника считается в Марселе и в Эксе весьма тяжелой болезнью с тех пор, как банда мерзавцев, собратьев этого славного малого, сочла отравленными нескольких шлюх, страдавших кишечными коликами. Поэтому не стоит удивляться, что простая колика может стать весьма серьезным делом для провансальского магистрата.

Состояние Фонтани, одного из самых страстных судей, участвовавших в этом деле, навсегда покрывшем позором провансальских магистратов, было неописуемым. Он ворчал, сучил ногами, брызгал слюной, точь-в-точь как бульдог, попавший на бой быков, но так и не сумевший укусить никого из соперников. Д'Оленкур не мог не воспользоваться случаем и не подтрунить над Фонтани:

– Взгляните, взгляните на него, милые дамы, и скажите, позавидуете ли вы судьбе несчастного дворянина, который, полагаясь на свою невиновность и чистосердечное признание, каждое утро в течение двух недель, пока длился этот позорный процесс, наблюдал, как его обливает грязью этакое ничтожество!

Президент готов уже был рассвирепеть не на шутку. Однако маркиз, не желавший скандала, предусмотрительно отошел к своей карете, предоставив мадемуазель де Тероз пролить бальзам на раны судьи, только что нанесенные им. Не без больших трудов ей удалось преуспеть в этом. Паром вновь пересек реку. У президента не возникло более желания потанцевать под канатом, и компания мирно прибыла в замок. Отужинали, и доктор напомнил Фонтани о необходимости строгого воздержания.

– Рекомендация, право, излишняя, – говорит президент, – неужели вы хотите, чтобы мужчина, который провел ночь с негритянкой, которого утром обозвали еретиком, которому на завтрак подали ванну со льдом, который чуть позже упал в реку, который застрял в сортире, точно воробей в смоле, и обжег зад, сидя на стульчаке, которому имели наглость заявить прямо в лицо, что судьи, расследующие преступление, всего лишь презренные плуты, а шлюхи, страдающие коликами, не были отравленными, – так неужели же вы хотите, чтобы такой мужчина еще мог думать, как превратить девицу в даму?

– Очень рад видеть вас настолько рассудительным, – одобряет его Дельгац, сопровождая Фонтани в маленькую гостевую комнату (тот занимал ее, когда не имел никаких супружеских намерений). – Призываю вас не нарушать режим, и вы вскоре ощутите его благотворное влияние.

Со следующего дня возобновились ванны со льдом. За весь период их применения президент ни разу не оспаривал необходимости предписанного режима, и прелестная Тероз в течение этой передышки могла безмятежно наслаждаться любовными утехами в объятиях своего ненаглядного д'Эльбена, пока, по истечении двух недель, посвежевший Фонтани вновь не принялся обхаживать жену.

– О сударь, – говорит ему юная особа, видя, что отступать уже некуда, – сказать по правде, мне сейчас не до любви. У меня на уме совсем другие дела. Почитайте, что мне сообщили, сударь. Я разорена.

И она тут же подсовывает мужу письмо, из которого следует, что замок Тероз, приданое его супруги, расположенный в четырех лье от их нынешнего местопребывания, на краю леса Фонтенбло, уединенный и никем не посещаемый, вот уже шесть месяцев как стал гнездом нечистой силы. Привидения устраивают там страшный шум, вредят управляющему замком, разоряют посевы. Если так будет продолжаться, президент и его жена не получат с этого имения ни одного су.

– Вот, поистине, ужасная новость, – говорит магистрат, откладывая письмо. – Нельзя ли все же сказать вашему отцу, пусть он предложит нам что-то другое вместо этого страшного замка?

– Что же он нам может дать, сударь? Не забывайте, я младшая. Большую часть отдали сестре. Не годится требовать чего-то другого. Придется довольствоваться этим замком и пытаться навести там порядок.

– Выдавая вас замуж, отец ваш, надо полагать, знал об этих обстоятельствах.

– Признаюсь, это так, но он не думал, что они столь существенны. Впрочем, это ничуть не умаляет ценности приданого, возможна лишь некоторая отсрочка оплаты по векселям.

– А маркизу известно дело?

– Да, но он не решается заговорить с вами об этом.

– Он не прав, лучше будет, если мы обсудим все сообща.

Зовут д'Оленкура. Тот не отрицает истинности фактов. В результате договариваются, что проще всего, несмотря на возможные опасности, поселиться в замке на два-три дня с целью положить конец беспорядкам и выяснить, какую пользу можно извлечь из доходов имения.

– Достанет ли у вас смелости, президент? – спрашивает маркиз.

– Смотря по обстоятельствам, – говорит Фонтани. – Смелость – добродетель, не слишком необходимая в нашем ведомстве.

– Мне это хорошо известно, – говорит маркиз, – вы обходитесь одной лишь сопутствующей ей жестокостью. Также вы поступаете и с остальными добродетелями, ибо владеете редким искусством так их перекраивать на свой лад, что извлекаете лишь отрицательные их последствия.

– Полно, вот вы опять со своими сарказмами, маркиз, поговорим о деле и оставим колкости.

– Ну что ж, пора ехать, нам надо устроиться в замке Тероз, избавиться от привидений, привести в порядок ваши арендные договоры, а вам приступить к сожительству со своей супругой.

– Погодите, сударь, минутку, пожалуйста, не надо так быстро, подумайте об опасностях поселения в обществе нечистой силы. Какая-нибудь удачная судебная процедура, сопровождаемая постановлением, может оказаться действенней всех предложенных вами мер.

– Ну вот, началось! Судебные процедуры, постановления... Удивительно, что вы еще не отлучаете от церкви, как священники! Ужасные служители тирании и скудоумия! Когда же наконец все эти святоши в юбках и все эти педанты в кафтанах – словом, приспешники Фемиды и Девы Марии – прекратят считать, что их беззастенчивая болтовня и дурацкие бумажки могут оказать воздействие на мир?! Пойми же, братец мой, что не всей этой ерундой можно бороться с нечистой силой, а лишь саблями, порохом и пулями. Так что решайся, умереть с голоду или храбро сражаться.

– Господин маркиз, вы рассуждаете как драгунский полковник, позвольте же мне судить обо всем с позиций человека в судейской мантии, чья особа столь священна и драгоценна для государства, что ей нельзя столь легкомысленно подвергать себя риску.

– Особа, драгоценная для государства! Ох, президент, и рассмешил же ты меня, давно я так не смеялся, но я вижу, ты хочешь довести меня до конвульсий. И какой же дьявол, скажи мне, тебя надоумил, что некий субъект, обычно темного происхождения; человечишко, вечно восстающий против всякого блага, в котором может быть заинтересован его господин; субъект, никогда не служивший своему господину ни жизнью своей и ни кошельком своим, беспрестанно препятствующий всем его добрым намерениям; тип, чье ремесло состоит исключительно в подстрекательстве частных лиц к раздорам, поддержке раскола в королевстве и в притеснении прав граждан, – так я спрашиваю, как мог ты забрать себе в голову, что столь никчемное создание может быть драгоценным для государства?

– Если к разговору примешивается раздражение, не стану отвечать.

– Хорошо, к делу, друг мой, согласен, перейдем к делу. Так вот, можешь хоть целый месяц размышлять об этом приключении, можешь устраивать балаган и высказывать суждение перед твоими собратьями, но я все равно буду повторять: нет иного средства, кроме как самим поселиться рядом с существами, желающими нас оттуда выставить.

Президент еще немного поторговался, самодовольно выдвигая в качестве защиты тысячи абсурднейших доводов, и в конце концов условился с маркизом, что на следующий день выедет вместе с ним в сопровождении двух лакеев. Президент затребовал Ла Бри: как уже сказано, этот малый, неведомо отчего, пользовался его особым доверием. Д'Оленкур, хорошо осведомленный о неотложных делах, удерживающих Ла Бри в замке в отсутствие президента, ответил, что взять его с собой невозможно. Назавтра, едва забрезжил рассвет, стали готовиться к отъезду. Дамы нарочно встали пораньше, чтобы вырядить президента в старинные доспехи, обнаруженные в замке. Молодая супруга надела на него шлем, пожелав всяческих успехов и скорого возвращения, пообещав своей рукой увенчать его лаврами. Он нежно обнял ее, взобрался на коня и последовал за маркизом. Напрасно они предупредили соседей о предстоящем маскараде: отощавший президент был настолько смешон в своем нелепом военном облачении, что весь переезд из одного замка в другой прошел под гогот и улюлюканье свидетелей этой сцены. Полковник, ехавший рядом, с самым невозмутимым видом порой приближался и утешал его:

– Вот видите, друг мой, весь наш мир подобен фарсу, и мы то актеры, то зрители. Либо мы судим о происходящем на сцене, либо сами на ней выступаем.

– Возможно и так, однако в данном случае нас освистывают, – говорил президент.

– Вы полагаете? – хладнокровно спрашивал маркиз.

– Вне всяких сомнений, – замечал Фонтани, – признайтесь, это тяжко переносить.

– Как же так, – интересовался д'Оленкур, – разве эти пустяковые неудачи для вас непривычны? Разве вы не догадываетесь, что при каждой нелепости, которую вы совершаете на скамьях с лилиями, публика освистывает вас с таким же пылом? Ваше ремесло словно нарочно создано для осмеяния. Чего только стоит один ваш шутовской наряд, ведь стоит вам в нем появиться – и невозможно сдержать смех. Так неужели вы полагаете, что при стольких очках не в вашу пользу вам простятся все ваши глупости?

– Да вы просто терпеть не можете юристов.

– И не скрываю этого, президент, я ценю лишь полезные профессии. Всякое же существо, весь талант которого состоит в сотворении кумиров и в убийстве людей, представляется мне достойным всеобщего презрения, и его следует либо осмеять, либо насильно заставить работать. Подумайте, друг мой, ведь пара превосходных рук, доставшихся вам от природы, могла бы оказаться куда более полезной за плугом, нежели в зале правосудия. В первом случае вы бы прославили все способности, дарованные вам Небесами, а во втором вы лишь обесцениваете их.

– Однако судьи должны существовать.

– Должны существовать только добродетели. А они прекрасно обходятся без судей. Судьи только попирают их ногами.

– Как же, по-вашему, будет управляться государство?

– С помощью трех-четырех простых законов, утвержденных государем и поддерживаемых внутри каждого класса его старейшинами. Таким образом, каждого будут судить люди, равные ему по рангу, и не останется ни одного дворянина, обреченного на ужасный позор быть осужденным такими малодостойными олухами, как ты.

– Это еще надо обсудить как следует...

– Только не сейчас, – возражает маркиз, – потому что вот он, Тероз.

Действительно, они уже были в замке. Их встречает управляющий. Он принимает лошадей сеньоров. Те проходят в зал, где обсуждают с ним угрожающие явления, происходящие в этом обиталище.

Каждый вечер во всех уголках дома слышится без всяких видимых на то причин ужасный шум. Пытались подстеречь нарушителей, многие специально подряженные крестьяне проводили за этим занятием целые ночи. В результате все оказывались избитыми, и никто не желал вновь подставлять бока. Невозможно утверждать это точно, но, если верить слухам, сюда приходит дух бывшего управляющего замком. Несчастный был несправедливо казнен на эшафоте, но до этого поклялся являться каждую ночь и устраивать страшный шум в доме до тех пор, пока не получит удовлетворение, свернув шею какому-нибудь служителю правосудия.

– Мой милый маркиз, – испугался президент, устремляясь к дверям, – мне кажется, мое присутствие здесь совершенно бесполезно. Мы не приучены к такого рода мщению и предпочитаем, подобно врачам, убивать кого нам заблагорассудится опосредованно, так, чтобы покойник нас лично уже не мог упрекнуть.

– Минутку, братец, одну минутку, – удерживает д'Оленкур готового к отступлению президента, – дослушаем до конца разъяснения этого человека. – И маркиз, обращаясь к управляющему замком, спрашивает:

– И это все, метр Пьер? Больше вы ничего не хотите нам рассказать об особенностях этого необычного явления? Что же, этот домовой, как правило, покушается на всех судейских?

– Нет, не на всех, – отвечает Пьер, – однажды он оставил на столе записку; там говорилось, что он вымещает зло только на недобросовестных. Неподкупный же судья ничем не рискует. Однако он не пощадит тех, что, ведомые деспотизмом, глупостью или местью, ради своих корыстных целей пожертвовали жизнью ближних.

– Ну вот видите, мне следует уйти, – с подавленным видом говорит президент, – у меня нет ни малейшего шанса на безопасность в этом доме.

– А! Злодей! – возмущается маркиз, – то-то, твои преступления заставляют тебя дрожать! Еще бы! Бесчестье невинных, ссылки на десять лет за развлечение со шлюхами, постыдные сговоры с семьями пострадавших, взятки, полученные за разорение одного дворянина и за множество других несчастных, принесенных в жертву твоей злобе или глупости, – вот призраки, волнующие твое больное воображение, не правда ли? Сколько бы ты сейчас отдал, чтобы вся твоя прежняя жизнь могла называться честной? Послужит ли когда-нибудь этот тяжкий случай тебе на пользу, почувствуешь ли ты всю непосильную тяжесть угрызений совести? Поймешь ли, что ни одно мирское блаженство, сколь бы ценным оно нам ни казалось, не стоит душевного покоя и радостей добродетели?

– Дорогой мой маркиз, прошу вас, простите меня, – говорит президент со слезами на глазах, – я пропащий человек, не губите меня, умоляю, позвольте вернуться к вашей возлюбленной сестре, мое отсутствие приводит ее в отчаяние. Она никогда не простит вам той пучины бед, в которую вы собираетесь меня ввергнуть.

– Трус, недаром говорят, что малодушие – верный спутник предательства и лжи! Нет, ты не выйдешь отсюда! Сейчас не время отступать. У моей сестры нет другого приданого, кроме этого замка. Хочешь им пользоваться – надо освободить его от нечисти, оскверняющей это достойное место. Победить или погибнуть. Третьего не дано.

– Прошу прощения, дорогой мой брат, третье дано – быстро убраться отсюда, отказываясь от всех благ.

– Презренный трус, вот как ты любишь мою сестру! Вместо того чтобы бороться за освобождение ее наследства, ты предпочитаешь, чтобы она зачахла в нищете! Ты что, хочешь, чтобы по возвращении я рассказал ей, какие чувства ты к ней питаешь?

– Небо праведное, в какой ужасный тупик я загнан!

– Вперед, вперед, не робей, храбрость вернется к тебе! Готовься к испытаниям.

Накрыли стол для обеда. Маркиз посоветовал президенту не снимать боевых доспехов. За столом метр Пьер поведал, что до одиннадцати часов вечера опасаться нечего. Начиная же с этого часа и до рассвета, крепость подвергается нападению.

– Что ж, будем держать оборону, – принимает решение маркиз. – Со мной славный товарищ. Рассчитываю на него, как на себя самого. Уверен, он не оставит меня в беде.

– Раньше времени не стоит ничего утверждать, – говорит Фонтани, – хотя меня, как и Цезаря, никогда не покидает мужество.

Краткая передышка перед встречей с привидениями прошла в знакомстве с окрестностями, в прогулках, расчетах с управляющим замком. С наступлением темноты маркиз, президент и двое слуг остались в замке. Президенту досталась просторная комната между двумя проклятыми башенками, пользующимися дурной славой; при одном их виде его уже заранее затрясло. По рассказам очевидцев, именно отсюда дух начинал свой обход. Стало быть, президенту выпало право первому сразиться с привидением. Иной удалец порадовался бы столь заманчивой перспективе, но только не наш Фонтани. Подобно всем в мире президентам, а в особенности президентам провансальским, которых никак нельзя было заподозрить в храбрости, он, как только узнал эту новость, испытал такой приступ слабости, что пришлось его полностью переодевать с головы до пят. Никогда еще с помощью клистира не удавалось добиться столь мгновенной реакции. Как бы то ни было, ему меняют одежды, снова вооружают, кладут на столик у изголовья два пистолета, вручают пику не менее пятнадцати футов длиной, зажигают три-четыре свечи и оставляют наедине с его думами.

– О несчастный Фонтани, – затосковал президент, оставшись в полном одиночестве, – какой злой гений подсказал тебе ввязаться в это дело? Неужели не мог ты подыскать в своей провинции девчонку не хуже этой, чтобы из-за нее у тебя не было бы столько неприятностей? А ты позарился именно на эту, бедный президент, захотел эту, дружок, вот и получай, польстился на женитьбу в Париже, вот видишь, что из этого вышло... Ай-яй-яй, бедняжка, может, скоро ты подохнешь здесь как собака, без причастия, не успев вручить душу в руки священника. Бандиты, вероотступники, с их справедливостью, законами природы и благотворительностью! Им кажется, что, произнеси эти три великих слова, и перед ними тотчас же распахнутся врата рая... Никакой природы, никакой справедливости, никакой благотворительности. Будем приговаривать, ссылать, сжигать, колесовать – и слушать мессу: так будет куда действенней! Этот д'Оленкур явно неравнодушен к процессу над дворянином, которого мы засудили в прошлом году. Все это неспроста. Как это я раньше не задумывался... Вообще-то скандальное было дело. Тринадцатилетний слуга – мы его подкупили – пришел и рассказал то, что мы хотели от него услышать: дворянин умерщвлял в своем замке шлюх; он поведал нам прямо-таки сказку о Синей Бороде. Кормилицы не рискнут рассказывать ее деткам на сон грядущий! Учитывая особую тяжесть такого преступления, как убийство уличной потаскушки, принимая во внимание, что правонарушение было достоверно подтверждено свидетельскими показаниями подкупленного тринадцатилетнего ребенка – правда, пришлось надавать ему сто ударов кнутом: он не хотел говорить то, что мы от него требовали, – так вот, мне кажется, что в данном случае нас никак нельзя обвинять в излишней суровости. Вот еще, подавай им сто свидетелей для доказательства истинности преступления! Неужели мало одного доноса? Разве были столь же щепетильны наши ученые собратья из Тулузы, когда колесовали Каласа? Если мы станем карать лишь за преступления, в которых абсолютно уверены, нам не чаще четырех раз в столетие предоставится удовольствие затащить наших ближних на эшафот, а ведь только таким способом мы можем заставить себя уважать. Во что, хотел бы я знать, превратится парламент, если кошелек его будет всегда открыт для нужд государства, если он не будет издавать ремонстрации, заносить в реестры указы и никогда не будет убивать!.. Просто в сборище идиотов. И всей нации будет ровным счетом на него наплевать... Смелей, президент, не робей, друг мой, ты всего лишь исполнял свой долг! Пусть голосят недруги судейского звания, им его не одолеть. Могущество наше зиждется на мягкотелости королей и продержится, пока существует держава. Не рухнет оно, даже если Господу будет угодно допустить свержение государей. Несколько потрясений, подобных происшедшим при Карле VII, и окончательно сокрушенная монархия уступит место республиканской форме правления. Мы давно уже к ней стремимся, ибо, вознеся нас, как это сделал сенат Венеции, она наверняка отдаст в наши руки оковы: мы сгораем от нетерпения заковать в них народ.

Так умствовал президент, когда вдруг во всех комнатах и коридорах замка разом послышался невероятный шум. Он задрожал всем телом, судорожно вцепился в стул, едва решаясь поднять глаза.

– Безумец! – воскликнул он. – Разве пристало мне, члену парламента Экса, драться с призраками? Духи преисподней, что общего между вами и парламентом Экса?

Тем временем шум усиливается. Двери обеих башен раскрываются, и в спальню проникают страшные фигуры. Фонтани падает на колени, моля их пощадить его и сохранить ему жизнь.

– Негодяй, – обращается к нему один из призраков леденящим душу голосом, – разве знакома была твоему сердцу жалость, когда ты несправедливо приговаривал стольких несчастных? Трогала ли тебя их ужасная участь? Становился ли ты менее тщеславным, самодовольным, кровожадным и менее бесчестным в тот день, когда несправедливые постановления повергали в невзгоды или в могилу жертв твоей тупоумной ограниченности, порождая в тебе опасное чувство полной безнаказанности и могущества? Всесилие твое кажущееся: оно способно лишь на миг ослепить общественное мнение, однако его тут же побеждает свет философии. Мы будем действовать, руководствуясь твоими же принципами, так что терпи и подчиняйся: сила не на твоей стороне.

При этих словах четверо материализовавшихся духов решительно хватают Фонтани, и он, плачущий, вопящий, покрытый зловонным потом с ног до головы, в мгновение ока оказывается голым, как ладонь.

– Что теперь с ним делать? – спрашивает один из духов.

– Подожди, – отвечает тот, кто по виду был главарем, – у меня с собой перечень четырех основных убийств, которые он совершил как служитель правосудия, прочитаем-ка его.

В 1750 году он приговорил к колесованию одного несчастного, чья единственная вина – отказ отдать ему свою дочь, которую мерзавец хотел соблазнить. В 1754 году он предложил некоему человеку спасти ему жизнь за две тысячи экю. Тот не смог их уплатить и был повешен.

В 1760 году, узнав, что один житель города произнес в его адрес несколько нелицеприятных слов, он год спустя приговорил его к сожжению на костре как содомита, хотя у несчастного была жена и куча детей, что противоречило предъявленному обвинению.

В 1772 году один благородный молодой человек из его провинции ради забавы отколотил одну потаскуху, желая отомстить за некий неприятный подарок, которым та его наградила. Так этот подлый хам из простой шутки раздул целое уголовное дело, трактуя ее как убийство и отравление, склонил к этому нелепому суждению всех своих собратьев, погубил молодого человека, разорил и, не сумев справиться с поимкой его, заочно приговорил к смертной казни.

Вот основные его преступления, решайте же его участь, друзья мои.

Один голос тут же произносит:

– Талион, господа, талион, и никак иначе. Он несправедливо приговорил к колесованию – я требую, чтобы он сам был колесован.

– По тем же мотивам, что и мой собрат, я высказываюсь за повешение, – говорит другой.

– Он будет сожжен, – поддерживает третий, и за то, что осмелился несправедливо применить эту казнь, – и за то, что сам ее заслужил.

– Подадим ему пример милосердия и умеренности, друзья мои, – подытожил главный, – будем основываться лишь на четвертом происшествии: исхлестанная шлюха – преступление, достойное смертной казни в глазах этого старого болвана, так пусть же он будет выпорот.

Злосчастного президента хватают, кладут ничком на узкую скамью и связывают ему руки и ноги. Каждый из четырех духов берется за узкий кожаный ремень длиной в пять футов, и они в такт друг другу со всей силы стегают по всем обнаженным частям тела несчастного Фонтани. Три четверти часа без перерыва мощные руки воспитывают президента, и вскоре он превращается в сплошную рану с сочащейся отовсюду кровью.

– Пожалуй, довольно, – решает главарь, – я же объяснял: мы преподаем ему урок филантропии и сострадания. Попади мы в руки этого негодяя – он бы наверняка нас колесовал. Но, раз уж мы хозяева положения, обойдемся с ним по-братски и ограничимся небольшой поркой. Может, после нашего урока он постигнет, что для улучшения породы человеческой вовсе не обязательно убивать людей. Держу пари – после пятисот ударов плетью он излечится от приверженности к несправедливости и в скором будущем станет одним из самых неподкупных судей в своем сословии. Освободите его, и продолжим наш обход.

– Уф! – вскрикивает президент, едва завидев, что его палачи исчезли. – Теперь я убеждаюсь, коль мы со свечкой в руке выведываем и разглашаем чужие проступки, желая потом насладиться прелестью наказания, да, теперь я ясно вижу, – это нам тотчас воздается с лихвой. Все же кто им рассказал обо мне, откуда они так подробно разузнали всю мою подноготную?

Как бы то ни было, Фонтани по возможности приводит себя в порядок. Едва он облачился в свои одежды, как услышал душераздирающие вопли с той стороны, куда скрылись привидения. Прислушавшись, он узнает голос маркиза: тот изо всех сил зовет на помощь.

– Черт меня побери, если я двинусь с места, – говорит поколоченный президент, – пусть эти мерзавцы отстегают его, как меня, раз им хочется. Меня это не касается: у каждого свои трудности, нечего вмешиваться.

А шум между тем усиливается, наконец д'Оленкур появляется в комнате Фонтани в сопровождении двух слуг. Все трое кричат как резаные. Все трое в крови. У одного – рука на перевязи, у другого – повязка на лбу. Бледные, растерзанные, окровавленные: глядя на них, можно было подумать, что они сражались с целым легионом чертей, выскочивших из ада.

– О друг мой, какая ужасная атака! – восклицает д'Оленкур. – Мне казалось, что нас всех троих придушат!

– Я вижу, и вам досталось, а взгляните-ка на меня, – говорит президент, демонстрируя свои истерзанные телеса, – вот как они со мной обошлись.

– О, клянусь честью, друг мой, – говорит полковник, – на этот раз у вас есть прекрасный повод подать славненькую жалобу. Для вас не секрет, как давно – уж сколько веков, не знаю, – ваш брат судейский пристрастен к поротым задницам. Созовите суд, друг мой, разыщите какого-нибудь именитого адвоката, желающего поупражняться в красноречии в пользу ваших исхлестанных ягодиц. Вооружитесь искусным приемом одного древнего оратора, которому удалось пронять судей ареопага, – тот прямо в трибунале открыл перед присутствующими пышную грудь красавицы, чье дело защищал, – так пусть же ваш Демосфен в самый патетический миг защитительной речи обнажит этот замечательный зад, чтобы окончательно разжалобить собрание. Особенно показателен опыт парижских судей, перед которыми вам вскоре надлежит предстать. Вспомните знаменитое дело 1769 года. Тогда сердца судей были куда сильнее растроганы сочувствием к пострадавшим ягодицам проститутки, нежели к подыхающему с голоду народу, отцами которого они себя именуют. Так вот, они устроили уголовный процесс против одного молодого дворянина, пожертвовавшего лучшие годы жизни на службу своему королю. В результате в награду он получил лишь унижения: их уготовили ему злейшие враги столь рьяно защищаемой им отчизны. Поторопимся с отъездом, дорогой товарищ по несчастью. Оставаться в этом треклятом замке небезопасно. Вперед, не теряя ни минуты! Мы прибегнем к мести. Помчимся к блюстителям общественного порядка и будем вымаливать справедливости у этих столпов государства и защитников угнетенных.

– Меня уже ноги не держат, – взмолился президент, – пусть эти шельмецы еще раз снимут с меня шкуру, как кожуру с яблока, мне все равно; пожалуйста, дайте поспать и оставьте меня в покое хотя бы на сутки.

– И вы не боитесь, друг мой? Ведь вас могут задушить.

– Пускай, это будет возвращение долгов. Угрызения совести с невиданной силой пробудились в моем сердце, и все несчастья, что небесам угодно на меня наслать, я восприму как предначертанные свыше.

Его уже было не расшевелить, и д'Оленкур понял: измученный провансалец действительно нуждается в отдыхе. Он зовет метра Пьера и спрашивает, есть ли основания опасаться, что негодяи вернутся сюда и на следующую ночь.

– Нет, сударь, – отвечает управляющий замком, – дней на восемь-десять они угомонятся, и вы можете ощущать себя в полной безопасности.

Измученного президента отводят в спальню, где он улегся и проспал точно убитый добрых двенадцать часов. Просыпается он оттого, что почувствовал себя в постели промокшим. Открыв глаза, видит: из многочисленных щелей в полу бьют десятки фонтанчиков. Не уберешься вон – потонешь. Раздетый, он стремглав бросается в нижние комнаты. Там он видит, как полковник и метр Пьер развеивают печаль вокруг пирога и целой батареи бургундского. При появлении прибежавшего в столь неприличном виде Фонтани им становится совсем весело, и они дружно хохочут. Президент поверяет им свои новые горести. Его усаживают за стол, даже не дав времени влезть в штаны: он так и держал их под мышкой, подобно жителям Перу. Президент принимается пить, и на дне третьей бутылки он в конце концов обретает утешение. Так проходят два часа. Но вот лошади готовы. Пора в путь.

– Поистине, маркиз, вы заставили меня пройти через нелегкие испытания, – говорит провансалец, едва вскарабкавшись в седло.

– Они еще не закончились, друг мой, – отвечает д'Оленкур, – человек должен пройти школу жизни. В особенности это необходимо людям вашего звания. Именно под судейской мантией глупость воздвигла излюбленные свои храмы. Именно в трибуналах ей привольней, чем где бы то ни было. Все же, как вы полагаете, стоило ли покидать замок, так и не прояснив до конца, что там творится?

– А разве мы хоть немного продвинулись в понимании происходящего?

– Безусловно, теперь мы сможем более конкретно обосновать свои жалобы.

– Черт меня подери, если я стану подавать жалобы! Я сохраню все, что случилось, в тайне и буду крайне вам признателен, если и вы никому обо всем не расскажете.

– Вы непоследовательны, друг мой: если вы находите нелепым подавать жалобы на грубое обращение, то почему же вы беспрестанно выпрашиваете и требуете их от других? Как же так! Вы, один из самых ярых врагов преступления, желаете оставить его безнаказанным в то время, как оно настолько очевидно? Разве не посягает на эту одну из самых величественных аксиом юриспруденции само предположение потерпевшей стороны пойти на отказ от иска? Справедливость не торжествует. Более того, в том, что с вами приключилось, она даже оказывается нарушенной! Так отчего же вы отказываетесь на вполне законном основании воскурить столь настоятельно необходимый ей фимиам?

– Думайте что хотите, но я не произнесу ни слова.

– А приданое вашей жены?

– Дождусь справедливого решения барона и возложу на него одного заботу о разбирательстве этого дела.

– Он не станет вмешиваться.

– Что ж, сядем на хлеб да на воду.

– Вот храбрец! Ваша жена проклянет вас и всю жизнь будет раскаиваться, что связала судьбу с таким трусом, как вы.

– О, что до попреков, у каждого из нас для них найдется повод. Но отчего вы хотите, чтобы я подал жалобу на этот раз, ведь вы всегда были их противником?

– Я не понимал, о чем идет речь. Как только я осознал возможность одержать победу без личного участия, я выбрал это решение как самое честное. Сейчас считаю чрезвычайно важным прибегнуть к поддержке законов и предлагаю вам это осуществить. Что же непоследовательного в моем поведении?

За такого рода разговорами они добрались до Оленкура. И, уже слезая с лошади, президент говорит:

– Прекрасно, прекрасно, но все же умоляю вас, не произносите ни слова. Это единственная милость, о которой я вас прошу.

Хотя их отсутствие длилось всего два дня, в доме у маркизы многое изменилось. Мадемуазель де Тероз слегла по причине мнимого недомогания, вызванного переживаниями за мужа, подвергающего себя риску. Она не вставала с постели целые сутки. Хорошенькая куколка, замотанная в газовый шарф в двадцать локтей длиной, обвивающий прекрасную головку и шейку; трогательная бледность, делающая ее еще во сто крат привлекательней, – все это распалило президента, чьи страсти и без того были подогреты недавно сыгранной им пассивной ролью в порке. Дельгац дежурил у изголовья больной и шепотом предостерег Фонтани от всякого намека на вожделение, губительное для тяжелого состояния его жены. Кризис пришелся на время месячных, и можно было нанести здоровью жены непоправимый вред.

– Разрази меня гром! – возмутился президент. – Что за невезение! Ради этой женщины я подвергся бичеванию, и весьма основательному. А меня снова лишают удовольствия возместить мои издержки.

Общество обитателей замка пополнилось. Об этом следует отчитаться особо. Состоятельные соседи – чета де Тоттвилей – привезли с собой дочь – мадемуазель Люсиль де Тоттвиль, шуструю миниатюрную брюнеточку лет восемнадцати, чья привлекательность ни в чем не уступала печально-нежной красоте мадемуазель де Тероз. Чтобы не томить более читателя, мы ему сразу растолкуем, что представляют собой три новых действующих лица, которых мы выводим на сцену, желая оттянуть развязку и более уверенно следовать по намеченному пути. Тоттвиль был одним из разорившихся кавалеров Святого Людовика, которые готовы смешать с грязью честь своего ордена ради каких-нибудь бесплатных обедов или подачек в несколько экю и соглашаются на любые отведенные им роли. Его так называемая супруга была продувная бестия совсем иного рода. Уже не в том возрасте, чтобы приторговывать собственными прелестями, она возмещала это с лихвой, продавая чужие. Что же до прекрасной принцессы, сходившей за их дочь, то, судя по ее семейке, нетрудно вообразить, к какому классу она принадлежала. Эта преданная с младых ногтей служительница Пафоса уже успела пустить по миру трех или четырех расщедрившихся откупщиков. Ее «удочерили» именно благодаря ее искусству обольщения. Тем не менее каждый из этих персонажей был одним из самых достойных представителей в своем роде. Вышколенные, прекрасно образованные и, что называется, с лоском, они в состоянии были оправдать любые ожидания. Наблюдая, как они держатся в среде дам и господ хорошего тона, их легко можно было принять за людей вполне светских.

Едва появился президент, маркиза с сестрой стали расспрашивать его о новостях.

– Сущая безделица, – ответил маркиз, следуя пожеланию своего зятя, – эту банду негодяев рано или поздно схватят; все зависит от президента, каждый из нас с радостью присоединится к тому, что он пожелает предпринять.

Поскольку д'Оленкур уже успел всем шепнуть об успехах президента и о его просьбе сохранить их в секрете, тема беседы была переменена и никто больше не заговаривал о привидениях замка Тероз.

Президент изъявил беспокойство по поводу здоровья своей женушки; еще более он сожалел, что проклятое недомогание снова отодвигает вожделенный миг блаженства. Было уже поздно; он поужинал, и эта ночь прошла для него без каких-либо необычных явлений.

Как всякий уважающий себя судейский, господин де Фонтани ко всем своим выдающимся достоинствам добавлял еще и неуемную тягу к женскому полу. И потому, заметив в окружении маркизы д'Оленкур красотку Люсиль, никак не мог удержаться от своих обычных поползновений. Начал он с наведения справок о юной особе у своего доверенного лица Ла Бри. Тот, заметив зарождавшуюся в сердце магистрата страсть, решил подогреть ее и посоветовал смело идти в наступление.

– Это девушка благородного происхождения, – внушал коварный наперсник, – однако ей не укрыться от любовного натиска такого человека, как вы. Господин президент, – продолжал молодой плут, – вы гроза отцов и мужей, и из соображений благоразумия они вряд ли станут слишком сердиться на вас из-за какой-то бабенки. Рассмотрим это с другой стороны. Чего только стоит одно ваше звание! Какая женщина устоит против обаяния служителя правосудия, против длинной черной мантии, четырехугольной шапки, ведь вы понимаете, насколько все это соблазнительно?

– Несомненно, перед нами трудно устоять: мы в своем сословии выработали тип человека, наводящего ужас на добродетели... Да, так что же, Ла Бри, ты считаешь, стоит мне намекнуть...

– И вам уступят, не сомневайтесь.

– Но мне нужно хранить молчание, ты ведь знаешь, в моем положении очень важно не начинать отношений с женой с неверности.

– О да, сударь, вы повергнете ее в отчаяние: она к вам так нежно привязана.

– Ты правда считаешь, что она хоть чуточку меня любит?

– Обожает, сударь, обмануть ее – значит, нанести ей смертельный удар.

– Тем не менее ты полагаешь, что со стороны той, другой...

– Дела ваши непременно продвинутся, если вы того пожелаете. Стоит лишь начать.

– О дорогой мой Ла Бри, твои слова переполняют меня радостью: какое наслаждение вести два дела одновременно и изменять двум женщинам сразу! Обманывать и вводить в заблуждение, друг мой, – вот истинная услада для судейского!

Ободренный и вдохновленный, Фонтани наряжается, прихорашивается, напрочь забывает о недавно перенесенных ударах плетью и, потихоньку подготавливая свою жену, все еще не встающую с постели, направляет свои пушки на хитроумную Люсиль, а та, сначала напустив на себя стыдливость, незаметно перешла к более тонкой игре.

Примерно четыре дня все делали вид, что не замечают этих ловких маневров, пока из доставленных в замок различных «Газет» и «Меркуриев» общество не узнало, что всех интересующихся астрономией приглашают этой ночью понаблюдать за прохождением Венеры через зодиакальный знак Козерога.

– О, черт возьми, интересное явление, – узнав об этой новости, произносит президент тоном знатока, – я и не надеялся дождаться этого феномена: как вы знаете, сударыня, я имею кое-какое представление об этой науке, я даже написал шеститомный труд о спутниках Марса.

– О спутниках Марса, – улыбается маркиза, – кажется, они к вам не очень благоволят, президент, право, я удивлена, что вы выбрали такой предмет исследования.

– Вам бы только шпилек подпустить, прелестная маркиза; вижу, вам уже разболтали мой секрет. Впрочем, как бы то ни было, обозначенное явление весьма любопытно. Маркиз, есть ли в замке наблюдательный пункт, откуда можно проследить за траекторией движения этой планеты?

– Безусловно, – отвечает маркиз, – над моей голубятней находится вполне приличная обсерватория; там в вашем распоряжении отменные подзорные трубы, астролябии, компасы, – словом, все необходимое астрономическое оборудование.

– Вы что, тоже немного сведущи в этом?

– Ничуть, просто люблю посмотреть. К тому же всегда отыщутся истинно разбирающиеся в этом люди, и приятно у них поучиться.

– Отлично, доставлю себе удовольствие преподать вам несколько уроков; за шесть недель вы будете знать о Земле больше, чем Декарт и Коперник, вместе взятые.