Дама в черном Леру Гастон

Боже мой, как она красиво смеялась. В другое время я, разумеется, не позволил бы так легкомысленно отзываться о Даме в черном, но сердиться на госпожу Эдит было невозможно, и я рассмеялся вместе с ней.

— Это отчасти справедливо, — заметил я.

— Мой муж все еще сходит с ума! Вот уж никогда не думала, что он так романтичен. Но и я тоже романтична, — добавила она и подарила мне такой взгляд, что я покраснел.

— Ах, вот как? — и это все, что я нашелся ответить.

— Поэтому мне доставляет большое удовольствие разговаривать с князем Галичем, который еще более романтичен, чем все вы, вместе взятые.

Вероятно, у меня был весьма глупый вид, так как она еще больше развеселилась. Какая очаровательная женщина! Я поинтересовался этим князем, о котором много говорят, но которого никогда не видно. Госпожа Эдит ответила, что князь будет сегодня за завтраком, на который она его пригласила, и рассказала некоторые подробности об этом человеке. Таким образом я узнал, что князь Галич является одним из наиболее богатых русских помещиков. Его владения располагались в черноземной зоне — необычайно плодородной части России, простирающейся от северных лесов до степей юга. В двадцать лет он оказался наследником одного из крупнейших родовых поместий Подмосковья, которое сумел еще и увеличить за счет разумного и экономного управления. Никто не ожидал подобной осмотрительности от молодого человека, основными занятиями которого до этого считались охота и книги. Его находили сдержанным, прижимистым и романтичным. От своего отца он уснаследовал высокое положение при дворе, являясь камергером Его Величества, и ходили слухи, что по причине значительных услуг, оказанных императору его отцом, сын также пользовался особым расположением. Вместе с тем он был деликатен как женщина и силен как турок. Короче говоря, этот русский дворянин обладал всеми мыслимыми достоинствами и был мне уже глубоко неприятен, хоть я его еще и не знал.

Два года назад он приобрел здесь роскошное имение с прекрасными садами и цветущими террасами, именуемое в окрестности «Вавилонскими садами», и приходился Эдит и Артуру соседом. Во время ремонта замка он оказал им несколько услуг и подарил госпоже Ранс экзотические деревья для сада, привезенные с берегов Тигра и Евфрата.

Молодая хозяйка замка проявляла к нему известный интерес, по причине стихов, которые он ей читал. Сперва князь читал эти стихи по-русски, затем переводил их на английский, и больше того, начал сочинять по-английски специально для нее, для нее одной! Можете себе представить? Стихи, настоящие стихи подлинного поэта, посвященные госпоже Ранс! Она была настолько польщена, что попросила князя перевести затем эти стихи с английского на русский.

Все эти литературные игры весьма занимали госпожу Эдит, но не слишком-то нравились ее мужу. Кроме того, он не понимал удивительной прижимистости своего соседа, плохо соответствующей его репутации романтического поэта. Например, князь не имел экипажа, пользовался трамваем и частенько самостоятельно отправлялся на рынок за покупками в сопровождении своего единственного слуги Ивана, нагруженного продуктовой корзиной. И он торговался! Торговался из-за двух су с торговкой рыбой — подробность, которую госпожа Эдит узнала от своей собственной кухарки. Странная вещь, но подобная жадность вовсе не отталкивала госпожу Эдит, находившую во всем этом известную оригинальность. В довершение князь никого к себе не пускал. Ни разу он не пригласил Рансов полюбоваться своими чудесными садами.

— Он красив? — поинтересовался я, когда госпожа Эдит закончила свой монолог.

— Чересчур красив, — ответила она, — вот увидите…

Не знаю почему, но ее ответ возбудил во мне какое-то неприятное чувство. Я только об этом и думал после ее ухода и до окончания моего дежурства в половине одиннадцатого.

Удар колокола призвал гостей к завтраку. Я привел в порядок костюм и поднялся в башню «Волчица», полагая, что завтрак подан именно там. Но в вестибюле я остановился, пораженный звуками музыки. Кто же это в подобных обстоятельствах осмелился играть на фортепиано в замке Геркулес? И даже петь! Чей-то голос, нежный и одновременно мужественный, пел какую-то странную песню, то жалобную, то угрожающую. Теперь-то я знаю ее наизусть, я столько раз ее слышал с тех пор! Возможно, и вы с ней знакомы, если пересекали когда-нибудь границы Литвы, если побывали хоть раз в огромной северной империи.

Это песнь полуголых русалок, которые заманивают путешественника в пучину вод и безжалостно его топят. Песнь озера Виллис — послушайте, о чем она:

Вот в переводе слова той песни, которую напевал голос, одновременно нежный и мужественный, под меланхолический аккомпанемент фортепиано. Я приоткрыл дверь в зал и оказался лицом к лицу с молодым человеком, поднявшимся при моем появлении. Вошедшая следом госпожа Эдит познакомила нас. Передо мной был князь Галич.

Он представлял собой, как обыкновенно пишут в романах, «красивого и задумчивого молодого человека». Его прямой и несколько строгий профиль придавал бы выражению лица оттенок суровости, но взгляд ясных и необычайно простодушных глаз выдавал почти детское сердце. Эти глаза обрамляли удивительно черные, словно натертые углем, ресницы. Заметив эту подробность, можно было понять и всю необычность этого лица, на редкость свежая кожа которого напоминала лицо женщины, прибегающей к различным косметическим ухищрениям.

Вот мое первое впечатление, но я был внутренне слишком предубежден против этого князя Галича и понимал, что оно могло быть ошибочным. Я даже посчитал его слишком молодым, без сомнения потому, что и сам был немногим старше.

Мне нечего было сказать этому на редкость красивому молодому человеку. Госпожа Эдит улыбнулась моему смущению и, взяв меня под руку, что мне очень понравилось, повела во двор, в ожидании второго звонка к завтраку, который подавали под пальмами на террасе башни Карла Смелого.

2. Завтрак и что за ним последовало. Нами овладевает эпидемия страха

В полдень мы сели за стол на террасе башни, откуда открывался замечательный вид. Пальмовые листья защищали нас своей тенью, но за пределами этой тени блеск земли и небес был столь нестерпим, что пришлось надеть темные очки, о которых я уже говорил.

За завтраком собрались: господин Станжерсон, Матильда, Старый Боб, господин Дарзак, Артур Ранс, госпожа Эдит, Рультабиль, князь Галич и я. Рультабиль сидел спиной к морю, мало интересуясь присутствующими, зато он мог видеть все, что происходило на территории замка. Слуги оставались на своих местах: дядюшка Жак — у входной решетки, Маттони — у арки садовника, а Бернье — в Четырехугольной башне перед дверью в комнаты Дарзаков.

Завтрак начался в молчании. Все были нервно настроены, видя вокруг себя молчащих людей, укрывших за темными стеклами свои глаза и свои мысли. Князь Галич заговорил первый.

Он был весьма любезен с Рультабилем и поздравил его с завоеванной популярностью. Рультабиль ответил не слишком-то вежливо, но князь не обиделся и объяснил, что заинтересовался делами молодого журналиста, узнав, что тот скоро отправляется в Россию. Рультабиль сказал, что еще ничего не известно и все будет решать его редакция. Тогда князь Галич извлек из кармана русскую газету и перевел нам несколько строк, в которых сообщалось о скором приезде Рультабиля в Петербург. Как рассказал князь, там произошли столь необъяснимые события в высших правительственных кругах, что по совету шефа уголовной полиции Парижа тамошние власти решили просить редактора газеты «Эпок» одолжить им своего молодого репортера. Мой друг покраснел до ушей и довольно сухо ответил, что за свою короткую жизнь он никогда еще не занимался ремеслом жандарма и поэтому решение высших полицейских чиновников Парижа и Санкт-Петербурга кажется ему просто глупым. Князь весело засмеялся, демонстрируя свои великолепные зубы. Мне не понравился его смех, он был жестоким и неестественным, как усмешка ребенка в устах взрослого человека. Впрочем, он целиком присоединился к мнению Рультабиля, заметив:

— Я рад, что наши взгляды совпадают. И в самом деле, нынче от журналиста требуют выполнять работу, не имеющую ничего общего с подлинным трудом литератора.

Однако Рультабиль не ответил.

Разговор поддержала госпожа Эдит, начавшая восхищаться красотами природы вообще и имением князя Галича в особенности.

— Ваши сады кажутся тем более прекрасными, что их можно видеть только издали, — прибавила она с лукавством.

Намек был сделан настолько неприкрыто, что, казалось, князь Галич немедленно ответит приглашением их посетить. Но он промолчал к большому неудовольствию госпожи Эдит.

— Не хочу вас обманывать, — заявила она неожиданно, — но дело в том, что я видела ваши сады.

— Каким образом? — поинтересовался князь Галич абсолютно бесстрастно.

Оказывается, она проникла в имение через калитку со стороны гор и, восхищаясь все больше и больше, вышла наконец к маленькому озеру с абсолютно черной водой, на берегу которого виднелась крохотная сморщенная старушка с большой лилией. Заметив Эдит, старушка попыталась скрыться, причем была настолько мала и легковесна, что использовала лилию в качестве тросточки. Это необычайно рассмешило госпожу Ранс. Она позвала старушку, но та, испугавшись еще больше, исчезла за дикой смоковницей.

Продолжая с осторожностью продвигаться, госпожа Эдит услышала шорох листьев, похожий на шум, производимый испуганной птицей. Это была вторая старушка, еще более сморщенная, чем первая, и так же неожиданно убежавшая, но уже опираясь на настоящую палку. Вдруг появилась третья старушка, опирающаяся сразу на две клюки. И она тоже быстро скрылась, тем более что имела для своего передвижения уже целых четыре точки опоры.

Госпожа Эдит шла дальше и очутилась у очаровательной мраморной виллы, окруженной розами, но, охраняя ее, три маленькие старушки уже успели выстроиться на верхней ступеньке лестницы, как три вороны на ветке. Открыв клювы, они принялись издавать такие устрашающие и воинственные крики, что незваная гостья принуждена была, в свою очередь, спасаться бегством.

Госпожа Эдит рассказала все это с такой очаровательной непосредственность, что я был просто покорен.

Казалось, что князь ничуть не смущен этим рассказом.

— Это три мои феи, — заметил он, — которые никогда меня не покидают. Без них я не могу ни жить, ни работать. Я выхожу только если они мне позволят, убежденный в том, что мое поэтическое жилище будет строго охраняться.

Князь Галич не успел еще закончить свои объяснения, как появился Вальтер, слуга Старого Боба, и передал Рультабилю телеграмму. Мой друг попросил разрешения присутствующих с ней ознакомиться и громко прочел:

«Возвращайтесь как можно скорее, вас ждут с нетерпением. Предстоит блестящий репортаж из Петербурга».

Телеграмма была подписана главным редактором газеты «Эпок».

— Что скажете, господин Рультабиль? — спросил князь. Не находите ли вы, что я хорошо осведомлен?

Дама в черном не смогла удержаться от вздоха.

— Я не поеду в Петербург, — заявил Рультабиль.

— Об этом пожалеют при дворе, — сказал князь, — поверьте, вы упускаете случай добиться успеха, молодой человек.

Слова «молодой человек» особенно не понравились Рультабилю, который уже собирался ответить князю, но, к моему большому удивлению, промолчал.

— Вы нашли бы там дело, достойное ваших способностей, — продолжал князь, — можно добиться всего, если ты достаточно умен, чтобы разоблачить Ларсана.

Это слово разорвалось среди нас, как бомба. Молча и неподвижно, словно статуи, замерли мы, укрывшись за нашими темными стеклами. Ларсан… Почему это имя, которое мы так часто произносили за последние сорок восемь часов, имя, означавшее опасность, к которой мы уже начали привыкать, произвело на нас в этот момент такое сильное впечатление?

Мне казалось, что я поражен молнией. Необъяснимое чувство тревоги охватило меня. Хотелось бежать, но ощущение было такое, что если я встану, то не смогу удержаться на ногах. Гнетущее молчание увеличивало это невероятное гипнотическое состояние. Почему же никто не говорил? Куда девалась веселость Старого Боба? Почему его не слышно за завтраком? А другие? Почему молчали они, притаившись за своими темными очками?

Внезапно совершенно инстинктивно я повернул голову назад. Мне показалось, что на меня кто-то смотрит. Взгляд чьих-то глаз словно давил меня, хотя этих глаз я не видел и не знал, откуда этот взгляд исходил. Но он существовал, и я его чувствовал. Это был ЕГО взгляд! Однако вокруг никого не было, за исключением людей, сидевших за столом — неподвижных и молчаливых. И тогда мной овладела уверенность, что этот взгляд здесь, за темными стеклами очков одного из присутствующих.

Но вот я освободился от этого ощущения и вздохнул свободно. Взгляд отпустил меня. Еще один облегченный вздох прозвучал с моим в унисон. Рультабиль ли это или Дама в черном, ощущавшие на себе, как и я, давящую тяжесть этого взора?

Старый Боб сказал как ни в чем не бывало:

— Князь, я не верю, что ваша кость середины четвертичного периода…

И все темные очки разом зашевелились, наваждение исчезло.

Рультабиль поднялся и сделал мне знак. Я присоединился к нему в нашем «зале заседаний». Как только мы остались одни, он закрыл дверь.

— Ну что, вы почувствовали? — спросил Рультабиль.

— Он здесь, он здесь! — пробормотал я, задыхаясь от волнения, — если мы только не сошли с ума все разом.

Помолчав, я продолжал уже более спокойно:

— Знаете, Рультабиль, это вполне возможно, что мы сходим с ума. Неотвязные мысли о Ларсане кого хотите сведут в сумасшедший дом, друг мой. Всего лишь два дня, как мы в замке, и посмотрите, в каком состоянии.

Но Рультабиль перебил меня:

— Нет, нет, я его чувствую! Он здесь. Я касался его! Но где? Когда? Нет, я не должен покидать замка. Не должен попадаться в ловушку. Я не буду искать его вне замка, хотя и видел за пределами стен. Да вы и сами его там видели.

Затем он успокоился, нахмурил брови, зажег свою трубку и сказал, как в те счастливые дни, когда печальное родство с господином Дарзаком не волновало еще его разум переживаниями сердца:

— Будем размышлять.

И он вернулся к тому доводу, которым уже пользовался и который без конца повторял, чтобы не соблазниться видимой стороной вещей и событий: «Не следует никогда искать Ларсана там, где он объявился, поищем его лучше там, где он прячется».

Затем дополнительно последовало следующее соображение: «Он хочет убедить нас в том, что находится там, где показывается, чтобы его не видели там, где он находится».

— Ох уж эта внешняя сторона вещей, — продолжал Рультабиль, — видите ли, Сэнклер, бывают моменты, когда для того, чтобы рассуждать, я желал бы ослепнуть. Ослепнем же, Сэнклер хотя бы на пять минут, и быть может, мы увидим все более ясно.

Он положил трубку на стол и закрыл лицо руками.

— Итак, — сказал он, — я никого не вижу. Перечислите мне, Сэнклер, тех, кто находится внутри этих каменных стен.

— Кого я вижу внутри этих каменных стен? — с недоумением повторил я.

— Нет, нет, у вас нет глаз, и вы ничего не можете видеть. Перечислите не видя. Перечислите всех.

— Ну, во-первых, это мы с вами, — ответил я, начиная понимать, куда он клонит.

— Очень хорошо.

— Но ни вы, ни я не являемся Ларсаном.

— Почему? Говорите! Я требую, чтобы вы мне сказали почему. Я допускаю, что я не Ларсан. Я уверен в этом, ибо я Рультабиль. Но объясните, почему вы не Ларсан.

— Потому что вы бы это увидели.

— Несчастный, — прорычал Рультабиль, еще сильнее прижимая ладони к лицу, — у меня нет глаз, и я вас не вижу. Если бы Жарри из бригады по борьбе с азартными играми не видел в казино Трувиля графа Мопа своими собственными глазами, то поклялся бы всем своим здравым смыслом, что за карты уселся Бальмейер. Если бы инспектор Нобле не опознал виконта Друз д'Ослона в человеке, с которым встретился лицом к лицу, то поклялся бы, что человек, которого он собирался арестовать, но не арестовал, был Бальмейер. Если бы инспектор Жиро, который знал графа Мотевиля, как вы знаете меня, не видел бы его однажды на скачках в Лоншане, беседующим с двумя своими друзьями, я повторяю, если бы он совершенно ясно не видел графа Монтевиля, он арестовал бы Бальмейера! Увы, Сэнклер, — прибавил молодой человек глухим и дрожащим голосом, — мой отец родился раньше меня, и надо быть весьма искушенным, чтобы его задержать!

Это было сказано с таким отчаянием, что я вознес руки к небу, но Рультабиль не видел моего жеста, так как ничего больше не желал видеть.

— Нет, нет, — повторил он, — не следует никого видеть, ни вас, ни профессора Станжерсона, ни господина Дарзака, ни Артура Ранса, ни Старого Боба, ни князя Галича. Постараемся лишь понять, почему ни один из них не может быть Ларсаном. Только тогда я вздохну свободно среди этих каменных стен.

Под сводами арки раздавались мерные шаги Маттони, несшего свое дежурство.

— Ну, а слуги? — спросил я с сомнением, — а Маттони? А другие?

— Знаю, знаю, но я уверен, что они не покидали замка в тот момент, когда Ларсан явился Дарзакам на вокзале в Бурге.

— Признайтесь, — сказал я, — вы не занимаетесь ими еще и потому, что они не скрывались только что за темными очками.

— Молчите, Сэнклер, молчите! — воскликнул Рультабиль и даже топнул ногой от гнева. — Вы расстраиваете меня еще больше, чем моя мать.

Эта неожиданная фраза поразила меня. Я решился было расспросить его о состоянии Дамы в черном, но он уже успокоился и продолжал:

— Первое: Сэнклер не является Ларсаном, потому что находился со мной в Трепоре, когда Ларсан был в Бурге.

Второе: профессор Станжерсон не является Ларсаном, потому что ехал из Дижона в Лион, когда Ларсан находился в Бурге. И действительно, прибыв в Лион на минуту раньше профессора, Дарзаки видели его выходящим из поезда. Но все другие могли в этот момент находиться в Бурге и, значит, могут быть Ларсаном.

Во-первых, там был Робер Дарзак. Затем, Артур Ранс отсутствовал два дня подряд перед приездом профессора и Дарзаков. Он объявился лишь в Ментоне, чтобы их встретить. Госпожа Эдит в ответ на мои вопросы сообщила, что ее муж уезжал на два дня по каким-то делам. Старый Боб находился в Париже. Наконец князь Галич: и того не видели ни в пещерах, ни вне его замечательных садов. Займемся вначале господином Дарзаком.

— Рультабиль, — воскликнул я, — это бесчестно!

— Я это знаю.

— И это глупость.

— И это я тоже знаю… но почему?

— Потому что, — ответил я вне себя, — Ларсан, может быть, гениален. Он способен обмануть полицейского, журналиста, репортера, даже Рультабиля. Он может обмануть девушку, выдавая себя за ее отца, но никогда не обманет женщины, выдавая себя за ее жениха. Матильда Станжерсон знала Робера Дарзака задолго до того, как под руку с ним переступила порог замка Геркулес.

— Причем, она знала также и Ларсана, — прибавил Рультабиль. — Да, мой друг, ваши рассуждения весьма справедливы, но, зная, до каких пределов простирается гений моего отца, я предпочел бы базироваться на более солидных аргументах. Если бы Робер Дарзак был Ларсаном, то Ларсан не стал бы несколько раз показываться перед Матильдой Станжерсон, ибо именно появление Ларсана похищает Матильду Станжерсон у Робера Дарзака.

— Зачем столько рассуждений, — заметил я, — когда достаточно просто оглянуться вокруг. Откройте глаза, Рультабиль.

И он открыл их.

— На кого? — спросил мой друг с беспримерной горечью. — На князя Галича?

— Почему бы и нет? Он нравится вам, этот властитель черноземных земель, распевающий литовские песни?

— Не слишком, — ответил Рультабиль, усмехнувшись, — но он нравится госпоже Эдит.

Я сжал кулаки, но Рультабиль не обратил на это внимания.

— Князь Галич эмигрант, и не интересует меня, — спокойно сказал он.

— Вы уверены? Кто вам сказал?

— Жена Бернье знает одну из трех маленьких старушек, о которых нам рассказала за завтраком госпожа Эдит. Я навел кое-какие справки. Это мать одного из трех революционеров, повешенных в Казани. Они собирались убить императора. Я видел фотографии этих несчастных. Две другие старушки — матери остальных. Никакого интереса, — закончил Рультабиль.

— Вы не теряете времени, — восхищенно признался я.

— Но и тот, другой, тоже, — проворчал он.

— А Старый Боб? — начал я вновь.

— Нет, мой дорогой, нет! — простонал Рультабиль почти с бешенством. — Это не он. Вы увидели его парик, не так ли? Поверьте же наконец, что если мой отец вздумает надеть парик, то этого никто не заметит.

Он сказал это так возмущенно, что я обиделся и решил уйти, но он остановил меня:

— А почему вы ничего не говорите об Артуре Рансе?

— О, этот не изменился, — ответил я.

— Опять глаза, берегитесь своих глаз, Сэнклер, — сказал он и удалился, пожав мне руку.

Я задержался еще на мгновение, раздумывая… о чем? О том, что, пожалуй, не прав, утверждая, что Артур Ранс не изменился. Во-первых, он отпустил усы, что несвойственно для американца. Затем, он носит теперь более длинные волосы с прядью на лоб. И потом, я его два года не видел, а за два года человек всегда меняется. А то, что Артур Ранс, ничего, кроме спиртного, не признававший, пьет теперь только воду? Но тогда… что же госпожа Эдит? Ах, неужели я схожу с ума? Почему я говорю тоже? Тоже, как Дама в черном? Как Рультабиль? Разве я не считаю, что Рультабиль становится не вполне нормальным? Дама в черном просто околдовала нас, потому что она живет в постоянном страхе от своих воспоминаний, а мы дрожим от страха с ней вместе. Страх заразителен, как холера.

3. Как я провел время с полудня до пяти часов вечера

Я воспользовался тем, что не надо было дежурить, и пошел отдохнуть в свою комнату, но спал плохо. Мне снилось, что Старый Боб, Артур Ранс и госпожа Эдит образовали шайку бандитов и поклялись погубить меня и Рультабиля.

Проснувшись после этого кошмара и вновь увидев вокруг себя старые башни и старый замок, я громко воскликнул: «Боже! В каком логове мы решили искать убежища».

Я выглянул в окно и увидел во дворе Карла Смелого госпожу Эдит с красной розой в руках, беспечно болтавшую с Рультабилем, но когда тотчас спустился вниз, ее там уже не было. Мы с Рультабилем отправились проверять посты в Четырехугольную башню. Он был спокоен, полностью овладел своими мыслями и не закрывал больше глаз, а, наоборот, пристально посматривал по сторонам.

Четырехугольная башня, где жила Дама в черном, была предметом его постоянных забот. Я полагаю, что перед таинственном нападении необходимо предложить читателю описание обитаемого этажа этой башни, находившегося на уровне двора Карла Смелого.

При входе в Четырехугольную башню через единственную дверь К вы попадали в широкий коридор, составлявший некогда часть караульного помещения О, О¹, О², О³, в каменных стенах кладки которого имелись двери, выходящие в другие комнаты замка. Госпожа Эдит приказала возвести деревянные стенки и отгородила таким образом в караулке отдельную комнату, намереваясь устроить в ней ванную. Эта комната была теперь окружена двумя коридорами О, О¹ и О², О³, пересекавшимися под прямым углом. Дверь помещения, где в настоящее время жил Бернье, располагалась в точке S. Направляясь к единственному входу R в покои Дарзаков, вы непременно должны были ее миновать. Один из супругов Бернье всегда должен был находиться в привратницкой, и никто, кроме них, не должен был туда заходить. Из привратницкой через маленькое окошко Y можно было наблюдать за дверью V, ведущей в комнаты Старого Боба. Когда господин и госпожа Дарзак отсутствовали, то единственный ключ, открывающий дверь R, находился у Бернье. Это был новый ключ, изготовленный по специальному заказу в мастерской, известной лишь одному Рультабилю. Молодой репортер сам вставил замок.

Рультабиль хотел, чтобы порядок, установленный им для помещения Дарзаков, распространялся бы и на комнаты Старого Боба, но тот решительно этому воспротивился, причем с таким комическим возмущением, что ему пришлось уступить. Старый Боб не хотел находиться на положении заключенного и желал приходить и уходить из своих комнат, когда ему вздумается, не спрашивая ключей у привратника. Его дверь оставалась открытой, и он мог переходить из своих комнат в кабинет, помещавшийся в Башне Карла Смелого, столько раз в день, сколько ему хотелось, не тревожила никого и не заботясь ни о ком. Поэтому оставляли открытой и дверь К. Он требовал этого, и госпожа Эдит его поддержала:

— Мой дядя не боится, что его похитят, господин Рультабиль, — заявила она голосом, полным иронии.

Рультабиль понял, что следует вместе со всеми посмеяться над мыслью, что можно, как молодую женщину, похитить человека, основная привлекательность которого заключается в обладании наиболее старым черепом человечества.

И Рультабиль громко смеялся, смеялся даже громче, чем Старый Боб, но предварительно все-таки договорившись, что после десяти часов вечера Бернье будет запирать дверь К на ключ. Привратник ее и откроет, если потребуется. Это также не слишком-то устраивало Старого Боба, допоздна работавшего в башне Карла Смелого, но он не хотел постоянно противоречить этому добряку Рультабилю, который так опасался воров!

Надо сказать, что Старый Боб не придавал значения нашим оборонительным мероприятиям, ибо мы не считали нужным ставить его в известность о воскресении Ларсана-Бальмейра. Он слышал о несчастьях, некогда обрушившихся на эту бедную мадемуазель Станжерсон, но был весьма далек от подозрений, что эти несчастья все еще угрожали ей после того, как она стала называться госпожой Дарзак. И потом старый Боб, как почти все ученые, был эгоистом. Будучи счастливым от обладания самым старым черепом человечества, он полагал, что и все окружающие также должны быть необычайно счастливы.

Рультабиль любезно справился о здоровье матушки Бернье, чистившей картофель, полный мешок которого стоял рядом с ней, и попросил ее мужа открыть нам дверь комнаты Дарзаков. В комнате господина Дарзака я оказался впервые. Она показалась мне холодной и темной. Это было большое помещение с дубовой кроватью и туалетным столиком, помещенным в углубление стены J — прежней крепостной амбразуры. Стены были настолько толсты, а углубление таким глубоким, что оно образовывало как бы маленькую комнатку, где господин Дарзак и расположил свои туалетные принадлежности. Второе окно J1 было поменьше. Разумеется, оба окна закрывались толстыми железными решетками, между прутьями которых и руку невозможно было просунуть. Кровать стояла у перегородки, отделявшей комнату господина Дарзака от комнаты его жены. Напротив в углу располагался шкаф. Посреди комнаты стоял маленький столик с техническими книгами и письменными принадлежностями. Затем кресло и три стула. Спрятаться здесь было абсолютно невозможно, разве только в стенном шкафу. Поэтому оба Бернье имели приказ при уборке комнаты каждый раз открывать шкаф, где господин Дарзак хранил свою одежду. И сам Рультабиль, периодически заходивший сюда в отсутствии Дарзаков, всегда заглядывал туда.

Он это сделал и сейчас. Уходя к госпоже Дарзак, мы убедились, что в комнате ее мужа никого не осталось. Когда мы сюда входили, Бернье, следовавший за нами, закрыл, как всегда, на задвижку единственную дверь, выходящую в коридор.

Комната госпожи Дарзак была меньше, чем у ее мужа, но хорошо освещена и более уютна. Войдя, Рультабиль побледнел и, повернув ко мне свое доброе и грустное лицо, спросил:

— Сэнклер, вы чувствуете аромат Дамы в черном?

— Нет, — ответил я, — ничего не чувствую.

Окно, как и все выходящие на море окна, защищались решеткой. Оно было открыто, и легкий ветерок, проникая в комнату, шевелил занавеску, отделявшую небольшой гардероб, расположенный вдоль стены. К другой стене примыкала кровать. Весь гардероб был устроен на такой высоте, что платья, пеньюары да и сама занавеска не доходили до пола. Вздумай кто-нибудь здесь спрятаться, он бы не скрыл своих ног. Легкий стальной прут, на котором держалась занавеска, не давал возможности уцепиться за него и повиснуть на руках. Все же Рультабиль тщательно осмотрел гардероб. Шкафа в комнате не было. Туалетный столик, бюро, два стула и четыре стены, вот и все, чем располагала эта комната.

Рультабиль заглянул под кровать, жестом отослал нас из комнаты и вышел последним. Бернье тотчас же запер дверь R маленьким ключом, который он положил в жилетный карман, застегивающийся на пуговицу. Мы обошли коридоры и заглянули в комнаты Старого Боба, состоявшие из гостиной и спальни. И здесь никого не было. Когда мы вышли, госпожа Бернье поставила стул у порога своей комнаты, которую мы также не преминули осмотреть, и, расположившись на нем, продолжала чистить картофель. Помещения других этажей были необитаемы и сообщались с первым этажом посредством маленькой лестницы, выходившей в угол О³ комнаты Бернье. Люк в потолке, закрывавший выход на эту лестницу, Рультабиль собственноручно заколотил гвоздями.

Ничто не ускользнуло от внимания моего друга и, уходя из Четырехугольной башни, мы оставили в ней только супругов Бернье. Можно так же смело утверждать, что в помещении Дарзаков никого не было до того момента, пока Бернье не открыл его господину Роберу через несколько минут, о чем я расскажу позже.

Итак, без пяти минут пять, оставив Бернье в коридоре в коридоре перед дверью помещения Дарзаков, Рультабиль и я вновь оказались во дворе Карла Смелого. Мы расположились у платформы бывшей башни В'' и сели на бруствер. Вдали, перед входом в грот Большая Барма, мы заметили суетящийся среди скал силуэт Старого Боба. Это был единственный темный предмет в открывшемся пейзаже. Мы видели, как он потрясал своим черепом, и слышали его смех. Ах, этот смех! Он буквально раздирал нам уши и сердца.

От Старого Боба наше внимание переключилось на Робера Дарзака, который прошел под аркой и пересек двор Карла Смелого. Он нас не видел, и, похоже, ему было не до смеха. Рультабиль жалел его и понимал, что он находится у последней грани терпения. После обеда господин Дарзак сказал моему другу:

— Неделя — это слишком долго. Я не знаю, смогу ли вынести это мучение еще целую неделю.

— Куда же вы собираетесь ехать? — спросил его Рультабиль.

— В Рим, — ответил он.

Действительно, дочь профессора Станжерсона последует за ним только туда. По мнению Рультабиля, господин Дарзак решился на это путешествие, считая, что только папа может им помочь. Бедный, бедный Робер Дарзак! Да, ему не до смеха. Мы проводили его взглядом до Четырехугольной башни. Вид у него подавленный, спина согнута, руки в карманах.

Господин Дарзак подошел к Четырехугольной башне и, конечно, встретил там Бернье, открывшего дверь в его комнату. Так как Бернье запер за нами покои Дарзаков на ключ и положил этот ключ в карман и так как в дальнейшем было установлено, что решетки на окнах оказались нетронутыми, то можно утверждать, что когда господин Дарзак вошел в свою комнату, там никого не было. И это святая истина!

Однако эти подробности объяснились и проверялись уже после. Если же я упоминаю о них сейчас, то лишь потому, что меня неотступно преследует мысль о трагическом событии, которое надвигалось на нас из неизвестности и готово было вот-вот разразиться.

Часы показывали пять.

4. Вечером, начиная с пяти часов и до момента нападения на Четырехугольную башню

Рультабиль и я около часа болтали у платформы башни В''. Неожиданно он хлопнул меня по плечу и со словами: «Да, надо подумать и об этом», — бросился к Четырехугольной башне. Я последовал за ним, даже не предполагая, о чем он говорил. Оказывается, он вспомнил о мешке с картошкой возле матушки Бернье. Рультабиль высыпал всю картошку на пол, к великому удивлению этой доброй женщины, и, удовлетворенный, вернулся вместе со мной во двор Карла Смелого, сопровождаемый веселым смехом папаши Бернье возле рассыпанной картошки.

На мгновение в окне комнаты, занимаемой ее отцом на первом этаже «Волчицы», показалась госпожа Дарзак.

Зной становился невыносимым. Приближалась гроза, и все хотели, чтобы она разразилась как можно скорее. Море оставалось еще спокойным, но воздух потяжелел, и мы чувствовали как он давит на наши легкие. Было похоже, что на всем белом свете хорошо только Старому Бобу, который вновь появился у входа в грот Большая Барма. Нам показалось, что он танцует. Но нет, вероятно, он просто держит речь перед какой-то невидимой нам аудиторией. Но перед какой? Мы наклонились над бруствером, но, увы, листья пальм мешают нам разглядеть этого человека. Наконец аудитория Старого Боба начинает двигаться и приближается к черному профессору, как окрестил его Рультабиль. Оказывается, это не один, а два человека. Госпожа Эдит! Да, это она с томным видом опирается на руку своего мужа. Но мужа ли? Нет, это не Артур Ранс. На чью же руку с такой томной грацией опирается наша хозяйка?

Рультабиль обернулся и поискал вокруг нас кого-нибудь, кто мог бы нам это разъяснить: Бернье или Маттони. Бернье как раз вышел на порог Четырехугольной башни, и Рультабиль сделал ему знак подойти.

— Кто это с госпожой Эдит? — спросил мой друг. — Вы его знаете?

— Этот молодой человек? — Бернье ни минуты не колебался. — Это князь Галич.

Рультабиль и я посмотрели друг на друга. Правда, мы никогда еще не видели князя Галича издали и не предполагали, что у него такая походка. Кроме того, он не казался мне настолько высоким. Рультабиль понимает мои сомнения и пожимает плечами.

— Хорошо, Бернье, спасибо, — говорит он.

Мы продолжаем смотреть на госпожу Эдит и ее кавалера.

— Хочу сказать только одно, — замечает Бернье, перед тем как уйти, — не нравится мне этот князь. Уж больно он сладкий, и волосы у него слишком светлые, и глаза чересчур голубые. Говорят, что он русский. В позапрошлый раз, когда его ждали к завтраку, господин и госпожа Ранс не решались садиться без него за стол. И вдруг приносят телеграмму из Москвы — князь просит его извинить, так как он опоздал на поезд.

И Бернье, посмеиваясь, отправился к порогу своей башни. Мы по-прежнему смотрим на берег. Госпожа Эдит и князь продолжили прогулку по направлению к гроту Ромео и Джульеты, а Старый Боб внезапно перестал жестикулировать и направился к замку. Войдя, он пересек двор, и мы ясно увидели, что старик уже не смеется. Старый Боб стал печальным и замолчал! Мы окликнули его, но он нас не расслышал. Внезапно его охватил приступ бешенства. Держа в вытянутой руке старейший череп человечества, он злобно ругает свое сокровище, уходит в Круглую башню, и гневные раскаты его голоса продолжают раздаваться оттуда. Можно подумать, что он бьется о стены.

В этот момент старинные часы Нового замка пробили шесть и прогремел первый раскат грома. Горизонт потемнел.

Конюх Вальтер — добрый малый, глуповатый, но вот уже много лет бесконечно преданный своему хозяину — Старому Бобу, — прошел через арку садовника, пересек двор Карла Смелого и направился к нам. Он протянул одно письмо мне, другое — Рультабилю и отправился к Четырехугольной башне. Рультабиль поинтересовался, что ему там надо, и Вальтер ответил, что несет Бернье почту для господина и госпожи Дарзак. Все это по-английски, так как Вальтер понимает только этот язык. Но и мы достаточно знаем английский, чтобы его понимать. Вальтеру поручено разносить почту, с тех пор как дядюшке Жаку запрещено отлучаться из привратницкой у входа. Рультабиль забрал у Вальтера письма и заявил, что передаст их сам.

Первые капли дождя упали на землю.

Мы направились к двери господина Дарзака. В коридоре верхом на стуле сидел Бернье и спокойно курил трубку.

— Господин Дарзак все еще у себя? — поинтересовался Рультабиль.

— Он не двигался с места, — ответил Бернье.

Мы постучали и услышали, как открывается задвижка, ибо Рультабиль настойчиво требовал запирать дверь изнутри, если кто-нибудь входил в комнаты.

Господин Дарзак занимался корреспонденцией. Он устроился за столиком и писал, сидя лицом к двери.

Проследите, пожалуйста, внимательно за всеми нашими действиями. Рультабиль, прочитав свое письмо, ворчит, что оно подтверждает полученную им утром телеграмму и торопит его возвращение в Париж. Газета непременно желает отправить своего корреспондента в Россию. Господин Дарзак равнодушно просмотрел два-три письма, которые ему передали, и сунул их в карман. Я прочел и показал Рультабилю полученное мной сообщение парижского приятеля о том, что Бриньоль просил адресовать его письма в Альпийскую гостиницу Соспеля. Это весьма интересно, и мы решили втроем отправиться в Соспель, как только появится возможность. Выходя из комнаты Робера Дарзака, я заметил, что дверь в комнату его жены открыта. Кажется я уже упоминал, что госпожа Дарзак в это время отсутствовала. Как только мы вышли, Бернье тотчас же закрыл двери на ключ и положил его в карман. Ах, я еще и сейчас вижу, как он кладет этот ключ в свой маленький жилетный карман и застегивает его на пуговицу.

Затем мы все трое вышли из Четырехугольной башни, оставив Бернье в коридоре, как сторожевого пса, которым он и был и оставался до конца своей жизни. Его занятия браконьерством не мешали ему быть хорошим слугой. Напротив, сторожевые собаки всегда занимаются браконьерством. И я утверждаю, что в дальнейшем Бернье до конца выполнил свой долг и говорил только правду. Его жена, матушка Бернье, была также прекрасной привратницей, сообразительной и не болтливой. Сейчас, когда она осталась вдовой, я взял ее к себе на службу. Она с удовлетворением прочет, что я о ней думаю и как отдаю должное ее мужу. Оба они это заслужили.

Было около половины седьмого, когда, выйдя из Четырехугольной башни, мы — Рультабиль, господин Дарзак и я — отправились нанести визит Старому Бобу в Круглую башню. Войдя к нему в кабинет, господин Дарзак очень удивился, увидев, в каком состоянии находится его собственная акварель, над которой он работал со вчерашнего дня, чтобы рассеяться. Рисунок изображал крупномасштабный план замка Геркулес XV века, выполненный по документам, хранившимся у Артура Ранса. Акварель была выпачкана и совершенно испорчена. Господин Дарзак попытался получить разъяснение у Старого Боба, устроившегося на коленях перед ящиком со скелетом и рассматривавшим какую-то кость, но тот ничего ему не ответил.

Я прошу извинения у читателя за это небольшое отступление и ту скрупулезную точность, с которой я описываю все наши действия и поступки. Поверьте, что большое значение имеют даже самые ничтожные события, так как каждый наш шаг был непосредственно связан с разыгравшейся драмой, а мы об этом, увы, и не подозревали.

Старый Боб был в ужасном настроении, и мы с Рультабилем поспешили уйти. Господин Дарзак остался со своим испорченным рисунком, думая, без сомнения, о совершенно других вещах.

Выйдя из Круглой башни, Рультабиль и я подняли глаза к небу, которое все больше затягивалось черными тучами. Гроза приближалась, но дождь только накрапывал, и было очень душно.

— Пойду полежу, — сказал я, — может быть, в комнате будет прохладнее, там все окна открыты.

Рультабиль последовал за мной в Новый замок, но вдруг, когда мы подошли к первым ступеням широкой лестницы, остановился.

— Она там, — сказал он глухим голосом.

— Кто?

— Дама в черном! Вы разве не чувствуете, что вся лестница пропитана ее ароматом?

И он скрылся за какой-то дверью, попросив меня продолжать свой путь, не заботясь о нем, что я и сделал. Каково же было мое удивление, когда, открыв дверь своей комнаты, я оказался лицом к лицу с Матильдой!

Она вскрикнула и исчезла в темноте, как вспугнутая птица. Я выбежал на лестницу и перегнулся через перила. Скользя по ступеням, как призрак, Матильда быстро сбежала на первый этаж. Ниже меня на площадке лестницы стоял Рультабиль, который, тоже склонившись над перилами, смотрел ей вслед.

Он поднялся ко мне.

— Ну что я вам говорил? Несчастная! Я попросил у господина Дарзака неделю, но необходимо все закончить в течение суток, или силы окончательно оставят меня. Я задыхаюсь, — простонал он и опустился на стул, — воды!

Я взялся за графин, но он остановил меня и указал пальцем на черные небеса, которые никак не могли разродиться:

— Мне нужен ливень.

Минут десять он сидел на стуле в глубокой задумчивости. Меня удивило, что Рультабиль не поинтересовался, почему Дама в черном оказалась в моей комнате. Вопрос, на который мне было бы затруднительно ответить. Наконец он поднялся.

— Куда вы идете? — спросил я.

— Дежурить у арки.

Он не захотел даже прийти пообедать и попросил, чтобы ему принесли суп. Обед подали около половины девятого в «Волчице». Робер Дарзак оставил Старого Боба, который сообщил, что не желает обедать. Госпожа Эдит, опасаясь, не заболел ли ее старик, тотчас отправилась в Круглую башню и попросила мужа с ней не ходить. Мне показалось, что они в ссоре. В это время пришла госпожа Дарзак вместе с отцом. Она грустно на меня посмотрела, и упрек в ее глазах изрядно меня удивил. Артур Ранс, не отрываясь, смотрел на Даму в черном. К еде никто не притрагивался, и, хотя все окна были открыты, мы буквально задыхались от духоты. Наконец молния и сильнейший удар грома последовали друг за другом, и начался ливень. У всех вырвался вздох облегчения. Госпожа Эдит успела вернуться до дождя, который, казалось, вознамерился затопить полуостров. Она взволнованно рассказала, что застала Старого Боба у стола с лицом, закрытым руками. Он не ответил на ее расспросы и огрызнулся, как медведь, когда она его дружески потормошила. Так как старик упорно закрывал уши руками, то госпожа Эдит кольнула его крохотной булавкой с рубиновой головкой, которой закалывала свой шейный платок, когда по вечерам набрасывала его на плечи. Старый Боб выхватил булавку, в бешенстве бросил ее на стол и прорычал так грубо, как никогда еще в жизни с ней не разговаривал:

— Оставьте меня в покое, племянница!

Госпожа Эдит была настолько обижена, что вышла из комнаты, не сказав ни слова и решив, что ноги ее не будет этим вечером в Круглой башне. Выходя, она оглянулась на своего строптивого дядю и была поражена тем, что увидела. Старейший череп человечества лежал на столе перевернутый, с окровавленной челюстью, а Старый Боб, всегда так бережно с ним обращавшийся, плевал в свою драгоценность. Госпожа Эдит в ужасе убежала.

Робер Дарзак успокоил ее, объяснив, что то, что она приняла за кровь, было всего лишь его акварельной краской.

Я первый выбрался из-за стола, чтобы отправиться к Рультабилю и избежать укоряющих взглядов Матильды. Зачем Дама в черном приходила в мою комнату? Вскоре мне предстояло это узнать.

Когда я вышел из башни, вновь сверкнула молния и дождь полил еще сильнее. Я быстро добежал до арки, но Рультабиля там не было. Я нашел его на террасе В'', он стоял под дождем и наблюдал за входом в Четырехугольную башню. Я потряс его за плечо и попытался увести под арку.

— Оставьте меня, — сказал он, — здесь хорошо. Как прекрасен этот небесный гнев! Вам не хочется кричать вместе с громом? А я кричу и кричу громче грома! Вот его уже и не слышно!

И он издал дикий вопль, заглушающий шум воды. Я подумал было, что он сходит с ума. Увы! Несчастный молодой человек хотел погасить свое горе: горе быть сыном Ларсана.

Вдруг я повернулся, так как чья-то рука сжала мой локоть и черная тень склонилась ко мне:

— Где он? Где он?

Это была госпожа Дарзак, также искавшая моего друга. Молния вновь осветила небо, и загрохотал гром. Держась за мою руку, Дама в черном увидела и услышала Рультабиля.

Мы были покрыты потоками воды — дождем с небес и пеной моря. Юбка госпожи Дарзак трепетала в ночи, как черное знамя, обволакивая мои ноги. Я поддержал бедняжку, ибо чувствовал, что она едва держится. И вдруг в этой ужасающей обстановке, между громом и ливнем, подле бушующего моря я ощутил ее аромат! Нежный, всепроникающий и такой печальный аромат Дамы в черном. Теперь-то я понимал, почему Рультабиль сквозь долгие годы пронес воспоминание об этом запахе, полном грусти и бесконечной печали. Именно эти мысли навевал аромат, о котором Рультабиль мне столько раз говорил. Но он был и очень властным ароматом, разом опьяняющим посреди этой битвы вод, ветра и грома. Разом — когда я его почувствовал, этот удивительный аромат. Да, удивительный, так как я двадцать раз проходил мимо нее, не замечая этого аромата. Он открылся мне именно в тот момент, когда все самые пронзительные ароматы земли были сметены морским ветром, как нежное дыхание розы. Я убежден, что, единожды ощутив этот печальный, пленительный и грустный запах, вы сохраните его на всю жизнь. И сердце ваше будет наполнено им, особенно если это сердце сына, как сердце Рультабиля, или зажжено — если это сердце влюбленного, как сердце господина Дарзака, или отравлено — если это сердце бандита, как сердце Ларсана. Теперь я понимаю и Рультабиля, и Дарзака, и Ларсана, и все несчастья дочери профессора Станжерсона.

Она позвала Рультабиля, но он вновь скрылся от нас в темноте ночи.

Несчастная зарыдала и увлекла меня в башню. Она постучала рукой в дверь, и Бернье открыл нам ее. Матильда продолжала плакать, а я говорил ей какие-то банальные слова, просил успокоиться. Я отдал бы все на свете, чтобы, не выдавая никого, объяснить ей, какое участие я принимаю в драме, разыгравшейся между матерью и сыном.

Резким движением она заставила меня войти в открытую дверь гостиной Старого Боба. Здесь мы были одни, и никто не мог нам помешать, так как Старый Боб допоздна работал в башне Карла Смелого.

Боже мой! В этот ужасный вечер воспоминания о тех мгновениях, которые я провел вместе с Дамой в черном, — не самые печальные. Здесь я подвергся совершенно неожиданному испытанию, так внезапно, не посетовав даже на нашу схватку с природой, ибо моя одежда, как старый зонтик, оставляла на паркете лужи, она поинтересовалась, давно ли я был в Трепоре. Признаться, я был оглушен ее словами больше, чем всеми раскатами грома. Пожалуй, именно в тот момент, когда вся природа снаружи начала понемногу успокаиваться и уже казалось, что я нахожусь под надежным кровом, мне предстояло выдержать приступ более опасный, чем все атаки морских вод, в течении веков напрасно осаждавших скалу Геркулес. Сначала я ничего не ответил, потом пробормотал что-то невразумительное. Должно быть, я казался очень смешным. Прошли годы, но я все еще вижу эту сцену со стороны, как зритель в театре.

Бывают же люди, которые и вымокнув не кажутся забавными! Вот так и Дама в черном: только что укрывшись от урагана, была восхитительна — с беспорядочно разбросанными волосами, открытой шеей и роскошными плечами, едва прикрытыми легким шелком ее одежды. В моих глазах они выглядели как священный покров, наброшенный неким наследником Фидия на бессмертный мрамор, принявший форму совершенной красоты. Я прекрасно понимаю, что именно мой восторг, даже спустя столько лет, заставляет меня писать эти возвышенные фразы. Но те, кто хоть раз приближался к дочери профессора Станжерсона, безусловно, это поймут. Поэтому представьте, каково было мне, переполненному почтительным уважением, перед этой божественно-прекрасной матерью, прекрасной даже в том гармоническом беспорядке — физическом и моральном, — в который ее поверг ураган, каково было мне сохранять молчание. Ибо я поклялся Рультабилю молчать, а мое молчание говорило за меня теперь громче, чем все мои когда-либо произнесенные судейские речи.

Она взяла меня за руки и сказала тоном, который я не забуду никогда в жизни:

— Вы его друг. Скажите же ему, что мы оба уже достаточно страдали.

И добавила с рыданием в голосе:

— Почему он продолжает мне лгать?

Я не ответил. Что я мог ей сказать? Эта женщина была всегда так далека от нас, в том числе и от меня. Я никогда для нее не существовал, а сейчас она плакала передо мной, как перед старым другом.

Да, как перед старым другом. Она рассказала мне все, что скрывал Рультабиль. Игра в прятки не могла дольше продолжаться, они угадывали секреты друг друга. Инстинкт заставил ее выяснить, кто же такой этот Рультабиль, который ее спас и возраст которого совпадал с возрастом другого юноши, и который так походил на этого другого. Уже здесь, в Ментоне, она получила письмо, подтверждавшее, что Рультабиль солгал, — он никогда не учился в пансионе Бордо. Она потребовала от молодого человека объяснений, но он вновь уклонился. А как он был смущен, когда она заговорила о Трепоре, о колледже в Э. и о нашем путешествии в эти места до прибытия в Ментону!

— Как вы узнали об этом? — воскликнул я, тем самым выдавая себя с головой.

Она не торжествовала по поводу моего признания, а просто объяснила, что уже не раз заходила в наши комнаты и случайно заметила мой чемодан со следами багажной квитанции этого городка.

— Почему он не бросился в мои объятия, когда я их открыла ему? — простонала она. — Если он отказывается быть сыном Ларсана, то почему не соглашается быть моим сыном?