Дама в черном Леру Гастон

XI. Штурм четырехугольной башни

Я бросился за ним и обхватил его руками, опасаясь этого приступа безумия. В его крике было столько отчаяния и призыва о помощи или даже, вернее, обещания этой помощи, превышающего все человеческие силы, что я испугался, как бы он не бросился из окна, позабыв, что является всего лишь человеком, то есть существом, не способным в мгновение ока перенестись из этого окна в ту башню или пересечь, как птица или как стрела, темное пространство, которое отделяло его от преступления и которое он наполнял своим безумным криком.

Внезапно он повернулся, оттолкнул меня и бросился вниз по лестнице, через коридоры, комнаты и двор к этой проклятой башне, откуда раздался в ночи вопль смерти.

Я остался у окна, пригвожденный к месту его призывом, и все еще стоял там, когда дверь Четырехугольной башни распахнулась, и на пороге появилась Дама в черном. На ее бледном лице лежала печать ужаса. Она простерла свои руки к ночи, и ночь подарила ей Рультабиля. Дама в черном сомкнула свои объятия, и я расслышал только глубокий вздох, приглушенное рыдание да эти два слога, повторяемых ночной тишиной вслед за моим другом:

— Мама, мама!

С бьющимся сердцем я спустился во двор. То, что я увидел на пороге Четырехугольной башни, не успокаивало. Напрасно я пытался уговорить себя, повторяя: «В тот момент, когда все казалось потерянным, не изменилось ли все к лучшему? Разве сын не нашел матери? Разве мать наконец не нашла своего ребенка? Но почему, почему этот вопль смерти, если она жива? Почему этот вопль перед тем, как она показалась на пороге башни?»

Удивительная вещь, никого не было во дворе Карла Смелого, когда я его пересекал. Неужели никто не слышал револьверного выстрела и криков? Где был господин Дарзак? Где Старый Боб? Работал ли он все еще в Круглой башне? Это было весьма вероятно, так как из под ее двери по-прежнему пробивался свет. А Маттони? Неужели и Маттони ничего не слышал? Маттони, дежуривший у арки садовника? Не может быть! А Бернье? А его жена? Я их не видел.

Между тем дверь в Четырехугольную башню оставалась открытой, и я слышал тихий шепот:

— Мама.

И я слышал, как сквозь слезы она беспрестанно повторяла:

— Мой мальчик! Мальчик мой!

Они забыли прикрыть дверь гостиной Старого Боба, куда она увлекла или, вернее, забрала своего сына, и оттуда доносились отрывистые обрывки бессмысленных фраз, полных высшего, божественного смысла:

— Мама…

— Мальчик мой…

— Значит, ты не умер!

И они снова плакали, пытаясь наверстать упущенное время. Как он, должно быть, наслаждался теперь ее ароматом — ароматом Дамы в черном!

— Ты знаешь, мама, это не я украл, — сказал Рультабиль, и по тону его голоса можно было подумать, что ему все еще только девять лет.

— Нет, мой мальчик, нет, конечно, ты не украл!

Невольно я стал свидетелем этого разговора, и душа моя была потрясена. Это мать наконец-то обрела своего сына.

Но где Бернье? Я свернул налево в его комнату, так как хотел узнать причину этого ужасного крика смерти и выяснить, кто же в конце концов стрелял.

Матушка Бернье стояла в глубине комнаты, освещенная маленьким светильником. Она, должно быть, лежала в постели, когда раздался выстрел, и, поспешно вскочив, набросила на себя какую-то одежду. Я поднес ночник к ее лицу — оно было искажено страхом.

— Где Бернье? — спросил я.

— Он там, — сказала она, продолжая трястись от ужаса.

— Там? Где там?

Но она не ответила. Я сделал несколько шагов по комнате и споткнулся. Наклонившись, я опустил ночник и увидел, что весь пол был покрыт рассыпавшейся картошкой. Неужели матушка Бернье не подобрала этот картофель, после того как Рультабиль вывернул его из мешка?

— Кто здесь стрелял? — спросил я. — Что здесь произошло?

— Не знаю, — ответила она.

В этот момент я услышал, как кто-то запер дверь башни, и на пороге появился Бернье.

— Это вы, господин Сэнклер?

— Бернье! Что случилось?

— Ничего особенного, господин Сэнклер, успокойтесь, ничего особенного.

Он говорил чересчур громким голосом, чтобы успокоить нас и успокоиться самому.

— Господин Дарзак неосторожно положил свой револьвер на ночной столик, и револьвер выстрелил. Госпожа, конечно, испугалась и закричала. Так как окна их комнат были открыты, то она решила, что господин Рультабиль и вы слышали ее крик, и немедленно вышла, чтобы вас успокоить.

— Значит, господин Дарзак вернулся к себе?

— Да, он пришел почти сразу же после того, как вы покинули башню, господин Сэнклер. А выстрел раздался через мгновение после того, как он вошел в свою комнату. Поверьте, я тоже очень испугался и бросился к нему. Господин Дарзак сам и открыл мне дверь. К счастью, никто не ранен.

— Госпожа Дарзак вернулась к себе сразу после моего ухода?

— Тотчас же. Как раз в это время к башне подошел господин Дарзак, и они вместе ушли к себе в комнаты.

— А где же господин Дарзак сейчас?

— Вот он.

Обернувшись, я увидел Робера. Несмотря на слабое освещение, его страшная бледность бросалась в глаза.

— Послушайте, Сэнклер, — сказал он. — Бернье вам, конечно, все сообщил. Не стоит никому ничего рассказывать, ведь выстрела они могли и не слышать. Не надо путать людей, не так ли? И потом, я бы хотел попросить вас о личном одолжении.

— Говорите, мой друг, — ответил я. — Располагайте мной по вашему усмотрению.

— Спасибо. Дело идет всего лишь о том, чтобы уговорить Рультабиля лечь спать. Когда он уйдет, жена успокоится и тоже отправится отдыхать. Нам всем следует отдохнуть. Спокойствие, Сэнклер, спокойствие. Все мы нуждаемся в тишине и спокойствии.

— Хорошо, можете на меня рассчитывать, — сказал я и крепко пожал ему руку, чтобы выразить свою преданность.

Я был уверен, что все эти люди что-то скрывали от нас, и что-то очень серьезное.

Господин Дарзак ушел в свою комнату, а я, не колеблясь, отправился в гостиную Старого Боба за Рультабилем. На пороге я столкнулся с ним и Дамой в черном. После минувших излияний я ожидал увидеть сына в объятиях матери, но оба они молчали и имели такой странный вид, что я, удивленный, остановился. Намерение госпожи Дарзак оставить Рультабиля в подобный момент и согласие Рультабиля этому подчиниться ошеломили меня. Матильда поцеловала моего друга в лоб и произнесла: «Прощай, мой мальчик», — таким печальным и торжественным голосом, что мне показалось, будто я слышу прощание умирающей. Рультабиль, ничего не ответив, увел меня из башни, и Дама в черном сама закрыла за нами входную дверь.

Версия о несчастном случае меня не успокоила, я был уверен, что в башне происходило нечто необычное. Рультабиль, несомненно, присоединился бы к моему мнению, не будь его мысли и его сердце заняты всем тем, что произошло между ним и его матерью. И потом, кто мне сказал, что он думал иначе?

Мы вышли, и я повел моего друга по направлению к Круглой башне. Рультабиль, покорно позволивший себя увести, тихо произнес:

— Сэнклер, я поклялся своей матери не видеть и не слышать того, что произойдет этой ночью в Четырехугольной башне. Это первый обет, данный мной моей матери, но ради нее я готов пожертвовать своим местом в раю. Я должен видеть и слышать.

Мы остановились недалеко от освещенного окна гостиной Старого Боба, которое нависало над морем. Окно все время оставалось открытым, что, без сомнения, и позволило нам услышать выстрел и предсмертный крик, несмотря на толщину стен. С того места, где мы теперь находились, было, разумеется, невозможно что-либо разглядеть через окно но зато мы могли слышать, а это было уже кое-что. Гроза миновала, но море еще не успокоилось, и волны с такой силой разбивались о скалы полуострова Геркулес, что никакая лодка не могла бы пристать к берегу. Вероятно, я подумал в этот момент о лодке потому, что мне вдруг показалось, будто я вижу в темноте ее силуэт. Скорее всего, это было просто игрой воображения, ибо мой мозг был взволнован не менее, чем море.

Мы простояли неподвижно около пяти минут, как вдруг вздох, долгий и ужасный вздох, глубокий стон агонизирующего человека достиг через окно наших ушей. Холодный пот выступил на наших лицах. И затем… ничего, лишь прерывистый и нескончаемый шум моря. Внезапно свет в окне погас и Четырехугольная башня погрузилась во тьму. Мы схватились за руки и замерли в неподвижности. Кто-то умирал там, в башне! Кто-то, кого скрывали от нас. Но почему? И кто же? Кто-то, кто не был ни господином, ни госпожой Дарзак, ни Бернье, ни его женой, ни Старым Бобом. Кто-то, кто не мог находиться в башне.

Наклонившись вперед по направлению к окну, мы продолжали слушать. Так прошло около четверти часа… целый век. Рультабиль указал мне на освещенное окно его комнаты. Я понял. Надо было пойти потушить свет и вернуться. С бесконечными предосторожностями я выполнил его поручение и вновь присоединился к Рультабилю. Во дворе Карла Смелого было темно, лишь слабый луч пробивался из-под двери Круглой башни, где работал Старый Боб, да в отдалении слабо мерцал фонарь возле арки садовника, у дежурившего Маттони. Несомненно, они не слышали ни того, что произошло в Четырехугольной башне, ни криков Рультабиля. Стены арки были очень толстыми, а Старый Боб закопался в настоящем подземелье.

Едва я успел проскользнуть обратно к Рультабилю в узкую щель между башней и бруствером — наблюдательный пункт, которого он не покидал, — как мы явственно расслышали скрип дверных петель Четырехугольной башни. Я попытался высунуться из-за стены, но Рультабиль оттолкнул меня — он не желал, чтобы кто-нибудь другой, кроме него, наблюдал происходящее. Но сам он пригнулся слишком низко, и поэтому над головой моего друга я увидел следующую картину.

Сперва из двери вышел Бернье, которого можно было сразу узнать, несмотря на темноту, и бесшумно направился к арке садовника. Посреди двора он остановился, посмотрел на наши окна, затем повернулся к башне и махнул рукой, вероятно успокаивая того, кто за ним наблюдал. Но кого? Кому предназначался этот знак? Неожиданно Рультабиль резко откинулся назад и оттолкнул меня.

Когда мы снова решились выглянуть во двор, там уже никого не было. Наконец мы увидели возвращавшегося Бернье, или, вернее, мы вначале услышали, так как до нас донеслись приглушенные звуки его разговора с Маттони. Затем под аркой что-то скрипнуло и появился Бернье в сопровождении темного расплывчатого силуэта. Вскоре мы разглядели, что это небольшой английский шарабан, который тащил Тоби — пони Артура Ранса. Утрамбованная земля во дворе Карла Смелого позволяла шарабану двигаться совершенно бесшумно, как будто он ехал по ковру. К тому же и пони был так тих и спокоен, словно получил от Бернье соответствующие инструкции. Дойдя до колодца, Бернье еще раз поднял голову и взглянул на наши окна. Затем, ведя Тоби за узду, он подошел к Четырехугольной башне и, оставив шарабан, вошел в дверь. Прошло несколько минут, показавшихся нам, как говорится, вечностью, особенно моему другу, которого внезапно охватила дрожь.

Опять появился Бернье. Он пересек двор и скрылся под аркой. Мы еще больше склонились, чтобы нас не заметили люди, появившиеся на пороге башни. Но они и не думали смотреть в нашу сторону. Из-за туч вышла луна и призрачно осветила море и часть двора Карла Смелого. Стало светлее. Два человека, которые вышли из башни и приблизились к шарабану, двинулись было назад. И тут мы явственно услышали, как Дама в черном произнесла:

— Смелее, Робер, так надо!

Позднее мы спорили с Рультабилем, сказала ли она «так надо» или «это необходимо», но так и не пришли к единому мнению.

— Дело не в смелости, — глухо ответил Робер Дарзак.

Он склонился над каким-то предметом, с большим трудом поднял его и попытался уложить под скамейкой маленького английского шарабана. У Рультабиля зубы буквально стучали от волнения. Насколько мы могли разглядеть, это был мешок. Господин Дарзак с трудом поднял его, и мы услышали глубокий вздох. Опершись о стену башни, Дама в черном смотрела на все происходящее, но помочь мужу и не пыталась.

Наконец Роберу Дарзаку удалось втолкнуть мешок в шарабан.

— Он еще шевелится! — с ужасом произнесла Матильда.

— Это — конец, — ответил Робер Дарзак, вытирая лоб. Он накинул пальто, взял Тоби под уздцы и удалился, махнув рукой Даме в черном. Но она ничего не ответила и не двинулась от стены, как будто ее приковали здесь в ожидании казни. Господин Дарзак казался спокойным. Он распрямил спину и шагал твердо и уверенно, можно сказать, с видом человека, честно исполнившего свой долг. Вскоре он исчез под аркой садовника вместе с шарабаном, а Дама в черном вернулась наконец в Четырехугольную башню.

Я хотел уже выйти из нашего укрытия, но Рультабиль резко меня удержал. И вовремя, так как в это время Бернье показался под аркой и направился вслед за госпожой Дарзак. Когда до закрытой двери ему оставалось уже не более двух метров, Рультабиль медленно отделился от угла и, остановившись между входом и привратником, взял его за руку.

— Пойдемте со мной, — сказал он.

Вслед за Рультабилем вышел и я. Бернье был поражен. В бледном свете луны он посмотрел на нас встревоженными глазами, и губы его прошептали:

— Это большое несчастье!

XII. Невероятное тело

— Большое несчастье, Бернье, произойдет в том случае, если вы не скажете правды, — ответил Рультабиль тихим голосом, — но все обойдется, если вы от нас ничего не скроете. Идемте же.

И он увлек привратника к Новому замку, по-прежнему держа его за руку. Я следовал за ними.

С этого момента рядом со мной был прежний Рультабиль. Теперь, когда он столь счастливо освободился от своих личных переживаний и обрел наконец аромат Дамы в черном, мой друг вновь подключил всю силу своего замечательного ума для борьбы с тайной. И пока жизнь и смерть боролись между собой, вплоть до наиболее драматического момента, вплоть до окончательного объяснения всего происшедшего, Рультабиль ни минуты не колебался на избранном пути. Все его слова и поступки были направлены на то, чтобы спасти нас из ужасного положения, в котором мы оказались после нападения на Четырехугольную башню в ночь с 12 на 13 апреля.

Бернье не сопротивлялся. Он шел впереди нас с опущенной головой, как осужденный, который должен дать отчет судьям. В комнате Рультабиля он сел перед нами на стул. Я зажег лампу.

Молодой репортер не сказал ни слова. Раскуривая свою трубку, он смотрел на Бернье, пытаясь прочесть истину на его лице. Затем он поднял брови, взгляд его прояснился, и, выпустив к потолку несколько клубов дыма, он поинтересовался:

— Скажите, Бернье, как они его убили?

Бернье покачал головой:

— Я поклялся, что ничего не скажу, и я ничего не знаю. Честное слово, я ничего не знаю, господин Рультабиль.

— Тогда расскажите то, чего вы не знаете, — продолжал мой друг, — в противном случае, Бернье, я ни за что не отвечаю.

— За что вы не отвечаете?

— За вашу безопасность, Бернье.

— За мою безопасность? Но я ничего не сделал.

— За нашу безопасность. За безопасность всех нас и за нашу жизнь! — ответил Рультабиль, поднявшись и сделав несколько шагов по комнате. Это дало ему время о чем-то подумать. — Итак, он был в Четырехугольной башне?

— Да, — кивнул головой Бернье.

— Где? В комнате Старого Боба?

— Нет, — покачал головой Бернье.

— Он спрятался у вас, в вашей комнате?

— Нет, — повторил Бернье.

— Где же он находился? Он же не мог оказаться в комнате Дарзаков!

— Да, — кивнул головой Бернье.

— Несчастный, — прорычал Рультабиль и яростно схватил привратника за горло. Я поспешил Бернье на помощь и освободил его от цепких пальцев Рультабиля.

Бернье перевел дух.

— Почему вы решили задушить меня, господин Рультабиль? — прохрипел он.

— И вы еще спрашиваете, Бернье! Вы осмеливаетесь это спрашивать, признавшись, что он находился в комнате господина и госпожи Дарзак? Кто же пропустил его туда, если не вы? Вы единственный, кто хранит у себя ключ, когда их нет дома.

Бернье, побледнев, поднял голову:

— Вы обвиняете меня в том, что я являюсь сообщником Ларсана, господин Рультабиль?

— Я запрещаю вам произносить это имя! — воскликнул мой друг. — Запрещаю. Вы прекрасно знаете, что Ларсан умер. И давно!

— Давно! — иронически повторил Бернье. — Это верно. А я-то и позабыл совсем. Если ты предан своим хозяевам, если борешься за своих хозяев, то не имеешь даже права узнать, против кого надо бороться. Прошу прощения!

— Послушайте, Бернье, я знаю и уважаю вас как честного человека. Я не сомневаюсь в вашей честности, но я ставлю вам в вину вашу недобросовестность.

— Мою недобросовестность? — бледный до этого Бернье густо покраснел от возмущения. — Да я с места не сходил и не оставлял ни своей комнаты, ни коридора. И ключ все время находился при мне, и я клянусь, что после вашего посещения в пять часов никто не заходил в их комнаты, кроме самих господ. Не считая, конечно, вас и господина Сэнклера около шести часов вечера.

— Что ж, — усмехнулся Рультабиль, — вы хотите меня уверить, что этот человек — мы забыли это имя, не так ли, Бернье? — и будем называть его «этот человек» — вы хотите сказать, что этого человека убили в комнатах господина и госпожи Дарзак, хотя его там и не было.

— В том-то и дело, что он там был!

— Но тогда, как он туда попал? Вот чем я интересуюсь. Только вы один можете это сказать, потому что вы один имели ключ в отсутствии господина Дарзака, а господин Дарзак, когда ключ был у него, не покидал комнату, и в комнате нельзя было спрятаться, пока он там был.

— В этом и заключается тайна, господин Рультабиль, которая больше всего поражает господина Дарзака. Но и ему я смог сказать не больше, чем вам. В этом вся штука.

— Когда в четверть седьмого или около того Сэнклер, я и Дарзак вышли из его комнаты, вы тотчас же заперли дверь?

— Да, господин Рультабиль.

— И когда вы ее вновь открыли?

— Только один раз за весь вечер, чтобы впустить господина и госпожу Дарзак. Госпожа Дарзак некоторое время находилась в гостиной Старого Боба, когда оттуда ушел господин Сэнклер, а затем она и господин Дарзак встретились в коридоре, и я открыл им дверь в их комнаты. И как только они вошли к себе, Я услышал щелчок задвижки.

— Итак, между этим моментом и четвертью седьмого вы дверь не открывали?

— Ни разу.

— Где вы были в течение этого времени?

— Возле своей комнаты и не спускал глаз с двери господина Дарзака. Около половины седьмого мы и пообедали там же, в коридоре за маленьким столиком, так как дверь башни была открыта и в коридоре было немного светлее. После обеда я остался у порога своей комнаты, курил и разговаривал с женой. Мы не могли не видеть дверь господина Дарзака, даже если бы и захотели. Все это еще более невероятно, чем в Желтой комнате. Там ведь было неизвестно, что произошло до преступления. А здесь вы сами посетили эти комнаты в пять часов, и там никого не было. Во время самого происшествия ключ оставался у меня в кармане, а господин Дарзак находился в комнате и, конечно, увидел бы человека, который открыл дверь и вошел, чтобы его убить. Да ведь и я все еще сидел в коридоре перед дверьми и заметил бы проходящего. Что случилось потом, мы уже знаем. Но в том-то и загадка, что потом ничего не было. Хотя, с другой стороны, человек все-таки умер, и это доказывает, что он там был. Вот вам и тайна!

— И вы утверждаете, что с пяти часов не уходили из коридора?

— Честное слово, нет.

— Вы в этом уверены? — настаивал Рультабиль.

— Хотя… извините, господин Рультабиль, было мгновение, когда вы же меня и позвали.

— Вот именно, Бернье. Я хотел узнать, помните ли вы об этом.

— Да ведь все продолжалось не более одной или двух минут, а господин Дарзак оставался в своей комнате и никуда оттуда не уходил.

— Откуда вы знаете, что он никуда не выходил из комнаты в течение этих двух минут?

— Моя жена сидела в привратницкой и увидела бы его. Ну и, конечно, это бы все объяснило, и ни господин Дарзак, ни его жена так бы не удивились. Я должен был ему повторить, что в комнату никто не заходил, кроме него в пять часов и вас — около шести. Никто больше не заходил туда и до его возвращения ночью вместе с госпожой Дарзак. Он, как и вы, не хотел мне верить. Я поклялся ему над трупом, который там находился.

— А где был труп?

— В комнате.

— Это был действительно труп?

— Он еще дышал. Я сам это слышал.

— Тогда это был не труп, Бернье.

— Ну или почти труп. Подумайте только, господин Рультабиль, пуля попала ему в сердце.

Теперь Бернье должен был рассказать нам и о погибшем. Видел ли он его? Как он выглядел? Хотя казалось, что для Рультабиля это не так уж и важно. Репортер был занят только одним: как этот человек мог туда попасть, чтобы его убили. Однако Бернье мало что мог добавить. Все произошло очень быстро, а он ведь находился за дверью. Бернье рассказал, что был у себя и уже собирался лечь спать, как вдруг они с женой услышали сильный шум из комнаты господина Дарзака. Это был грохот опрокидываемой мебели и удары в стены.

— Что там происходит? — спросила матушка Бернье.

И тотчас же они услышали голос господина Дарзака:

— На помощь!

Мы у себя в Новом замке этого крика не слышали. Несчастная Бернье едва не потеряла сознание от страха, а он сам бросился к комнате господина Дарзака, стал трясти дверь и кричать, чтобы ее открыли. Борьба в комнате на полу продолжалась. Он слышал прерывистое дыхание двух человек и узнал голос Ларсана, прохрипевший:

— Сейчас я до тебя доберусь!

Затем, чуть слышно, господин Дарзак позвал на помощь жену:

— Матильда!

Было ясно, что он ослабевает в борьбе с Ларсаном, как вдруг раздался выстрел и спас его. Этот револьверный выстрел испугал Бернье меньше, чем раздавшийся почти одновременно крик. Можно было предположить, что закричавшая госпожа Дарзак смертельно ранена.

Бернье не мог объяснить себе ее поведение. Почему она не открыла дверь, когда он поспешил к ним на помощь? Почему не оттолкнула задвижку? Наконец, почти сразу же после выстрела дверь, в которую продолжал колотить Бернье, распахнулась. Комната была погружена в темноту. Это его не удивило, так как проблеск свечи, который он заметил под дверью во время борьбы, внезапно погас, одновременно послышался и грохот упавшего подсвечника. Дверь открыла госпожа Дарзак, а ее муж склонялся над умирающим. Бернье крикнул жене, чтобы она принесла лампу, но госпожа Дарзак воскликнула:

— Нет, нет! Не надо света! И главное, чтобы он ничего не узнал.

Но тотчас же она бросилась к башенной двери с криком:

— Он идет! Я это слышу. Откройте дверь, Бернье, я сама его встречу.

Пока папаша Бернье открывал дверь, она без конца повторяла:

— Спрячьтесь, уходите, только бы он ничего не узнал!

— Вы влетели, как ураган, господин Рультабиль, продолжал Бернье, — она увлекла вас в гостиную Старого Боба, и вы ничего не увидели. Я остался с господином Дарзаком. Человек на полу перестал хрипеть, и тогда, не поднимаясь, господин Дарзак приказал мне:

— Принесите мешок и камень, Бернье. Мы бросим его в море, и все будет кончено навсегда.

Тогда-то я подумал о мешке из-под картофеля. Так как жена уже успела подобрать картофель с пола, то я снова опорожнил мешок и принес в комнату. Мы старались производить как можно меньше шума. В это время госпожа Дарзак занимала вас разговорами в гостиной Старого Боба, а господин Сэнклер расспрашивал мою жену в привратницкой. Стараясь не шуметь, мы уложили тело в мешок, и господин Дарзак завязал его шнурком.

— Мой вам совет, не бросайте мешок в воду, — сказал я, — здесь слишком мелко. Бывают дни, когда море очень прозрачно, и на дне можно различить каждый камень.

— Что же делать? — спросил господин Дарзак тихо.

— Честное слово, не знаю, — ответил я, — я сделал все, что мог для вас и для госпожи, чтобы избавиться от этого бандита Ларсана. Но больше ни о чем меня не просите, и да поможет вам Бог!

Я вернулся к себе и встретил в привратницкой вас, господин Сэнклер. А затем вы, по просьбе господина Дарзака, присоединились к господину Рультабилю. Что касается моей жены, то она едва не упала в обморок, увидев окровавленного господина Дарзака, да и меня тоже. Видите, мои руки и сейчас еще красны от крови. Ладно, что все так обошлось. Но мы выполнили наш долг, ведь это был отпетый бандит. Только знаете что? Подобные дела никогда нельзя скрыть навсегда. Лучше было бы все рассказать правосудию. Конечно, я обещал молчать и буду молчать, сколько смогу. Но я рад, что облегчил перед вами свою душу, ведь вы друзья господина и госпожи Дарзак, не так ли? Друзья, которые могут их убедить послушаться разумного совета. Почему они это скрывают? Разве это не великая честь — убить Ларсана? Простите, что я еще раз произношу это имя. Разве это не заслуга — освободить от него весь мир? Госпожа Дарзак пообещала мне целое состояние, если я буду молчать, но мне ничего не надо. Пусть она лучше заговорит. Чего она может бояться? Я ее об этом спросил, когда вы ушли, пообещав, что пойдете спать, и мы остались с трупом одни в Четырехугольной башне.

— Объявите же всем, что вы его убили, — сказал я, — и весь мир будет вас благословлять.

— И так уже было чересчур много шума, Бернье, — ответила она, — я бы хотела все это скрыть, если возможно. Мой отец не выдержит нового скандала.

Я ничего ей не ответил, хотя и очень желал бы сказать:

— Об этом деле все равно узнают да еще и присочинят кучу некрасивых небылиц. Этого ваш бедный батюшка уж точно не выдержит.

Но она требует, чтобы все молчали. Что ж, будем молчать.

Бернье направился к двери.

— Надо пойти смыть кровь этого негодяя, — сказал он, показывая свои руки.

— А что говорил господин Дарзак? Каково его мнение? — остановил привратника Рультабиль.

— Он только и повторял: — Все, что делает госпожа Дарзак, — это хорошо. Ей надо повиноваться, Бернье.

Его пиджак был порван, а шея слегка поцарапана, но он не обращал на это внимания. Он думал только о том, каким образом этот негодяй мог к нему проникнуть.

— Когда я вошел в комнату, там никого не было, и я сразу же запер дверь на задвижку! — вот первые его слова.

— Где это было сказано?

— В привратницкой, перед моей женой. Она все еще была оглушена происходящим, бедняжка.

— А труп? Где он был в это время?

— Оставался в комнате господина Дарзака.

— И что же они надумали? Как решили избавиться от него?

— Точно не знаю. Во всяком случае, госпожа Дарзак мне сказала: «Бернье, я прошу вас о последней услуге. Пойдите в конюшню и запрягите Тоби в английский шарабан. Вальтера не будите. Если он все-таки проснется и потребует объяснений, то вы ему скажете, так же как и Маттони, который сейчас дежурит у арки, что это для господина Дарзака. Он собирается в Альпы и сегодня утром в четыре часа должен быть в Кастеляре».

Затем она добавила: «Если увидите господина Сэнклера, то ничего ему не говорите, но приведите ко мне, а если встретите Рультабиля — ничего не говорите и ничего не делайте».

Госпожа Дарзак разрешила мне выйти только после того, как ваше окно закрылось, и свет в нем погас. И потом, этот труп! Мы думали, что человек уже мертв, но вдруг раздался такой стон! Остальное вы видели и знаете не хуже меня. Храни же нас Бог!

Когда Бернье закончил рассказывать, Рультабиль искренне поблагодарил его за преданность хозяевам, но рекомендовал в дальнейшем величайшую сдержанность и приказал ничего не говорить Даме в черном об этом допросе. В заключение он извинился перед Бернье за резкость.

Перед тем как уйти, привратник протянул ему руку, но Рультабиль отдернул свою.

— Нет-нет, Бернье, — сказал он, — вы все еще в крови.

После этого Бернье нас оставил и отправился к Даме в черном.

— Что ж, — спросил я, как только мы остались одни, — Ларсан мертв?

— Да, — ответил Рультабиль, — боюсь, что так.

— Боитесь? Но почему?

— Потому, — сказал он едва слышно, — потому, что смерть Ларсана, который выходит мертвым, не войдя предварительно ни мертвым, ни живым, ужасает меня больше, чем его жизнь.

XIII. ГЛАВА, в которой страх Рультабиля достигает пределов, внушающих беспокойство

Рультабиль был буквально объят ужасом, и, пожалуй, я никогда еще не видел его в таком состоянии. Он нервно ходил по комнате, по временам останавливаясь перед зеркалом и проводя рукой по лбу. Казалось, он вопрошал свое собственное изображение: «Неужели ты можешь это предположить, Рультабиль? Кто бы решился такое подумать!»

Иногда он подходил к окну, вглядывался в темноту ночи и прислушивался к отдаленным звукам, ожидая, быть может, услышать скрип колес маленького шарабана и топот копыт Тоби. Я тоже был невероятно напуган.

Прибой стих, и море совершенно успокоилось. Вдруг бледный луч осветил на востоке темные воды. Наступил рассвет. И почти сразу же старый форт выступил из темноты. Неясный и встревоженный, казалось, он походил на нас: испуганных и невыспавшихся людей.

— Рультабиль, — спросил я осторожно, так как осознавал свою неслыханную дерзость, — ваше свидание с матерью было столь кратким. И вы расстались молча! Скажите, мой друг, она рассказала вам об этом происшествии с револьвером на ночном столике?

— Нет, — ответил он, не оборачиваясь.

— Совсем ничего не сказала?

— Нет.

— И вы не попросили объяснения по поводу выстрела и ужасного крика, прозвучавшего будто из Необъяснимой галереи? Она же закричала совсем, как в тот день.

— Как вы любопытны, Сэнклер. Еще более любопытны, чем я. Нет, я ничего у нее не спрашивал.

— И вы поклялись ничего не видеть и ничего не слышать еще до того, как она могла бы вам все рассказать?

— Вы должны мне верить, Сэнклер. Я уважаю тайны Дамы в черном. Ей достаточно было призвать меня к молчанию, и я ничего не стал спрашивать. Ей достаточно было сказать: «Мы можем расстаться мой друг, ибо ничто нас больше не разделяет», — и я оставил ее.

— Она вам сказала: «Нас больше ничто не разделяет»?