Дама в черном Леру Гастон

— Да, Сэнклер. И руки ее были в крови.

Мы замолчали. Я стоял рядом с ним. Вдруг его рука легла на мою, и он указал на фонарь, все еще горевший у входа в кабинет Старого Боба на башне Карла Смелого.

— Вот и заря, — сказал Рультабиль, — а Старый Боб продолжает работать. Он просто неутомим. Не пойти ли нам поглядеть на его работу? Это нас отвлечет, и я перестану наконец перебирать свои мысли, которые просто душат меня, связывают по рукам и ногам и лишают сил.

Затем он добавил с глубоким вздохом:

— Неужели господин Дарзак никогда не вернется?

Через минуту мы пересекли двор и спустились в восьмиугольный зал башни. Она была пуста! Лампа по-прежнему горела на столе, но Старого Боба нигде не было.

— Так-так, — удивленно протянул Рультабиль.

Он поднял лампу и внимательно осмотрелся. Полки и витрины у стен были в полном порядке. Все на своих местах, аккуратно расставлено. Осмотрев все скелеты и кости, мы вернулись к столу. Здесь возлежал «старейший череп», и челюсть его все еще была красной от краски с акварели господина Дарзака. Он оставил ее просушиться на той части стола, которая находилась против окна и освещалась лучами солнца. Я испробовал прочность решеток на окнах, но они были в полном порядке.

— Что вы делаете? — спросил Рультабиль. — До того как предполагать, что он выбрался через окно, надо бы узнать, не вышел ли он через дверь.

Он поставил лампу на пол и принялся рассматривать следы ног.

— Постучите-ка в дверь Четырехугольной башни и спросите Бернье, не вернулся ли Старый Боб. Затем спросите Маттони у арки и дядюшку Жака у железных ворот. Идите же, Сэнклер, идите!

Через пять минут я вернулся. Как мы и предполагали, Старого Боба никто не видел, он нигде не проходил.

Рультабиль продолжал исследовать пол.

— Старик оставил лампу зажженной, чтобы все думали, будто он все еще работает, — сказал мой друг и озабоченно прибавил, — на полу никаких следов борьбы. Я обнаружил только отпечатки ног Артура Ранса и Робера Дарзака, заходивших сюда вчера вечером во время грозы. Они принесли на подошвах немного мокрой земли со двора, но следов Старого Боба нигде не видно. Значит, он пришел еще до дождя. Во всяком случае, если он вышел отсюда во время грозы, то потом уже больше не возвращался.

Рультабиль поднялся. Он снова взял в руки лампу и осветил череп, челюсть которого, как нам показалось, улыбалась весьма зловеще. Вокруг находились только скелеты, но они внушали меньшее беспокойство, чем отсутствие Старого Боба. С минуту постояв перед окровавленным черепом, Рультабиль поднял его и устремил взгляд в пустоту темных глазниц. Затем он вытянул руки и принялся рассматривать череп с захватывающим вниманием. Наконец Рультабиль попросил меня поднять череп вверх, как некий драгоценный груз, а сам осветил его лампой снизу.

В этот момент одна мысль пронеслась в моей голове. Я оставил череп на столе и устремился во двор к колодцу. Его по-прежнему закрывала крышка. Если бы кто-нибудь ускользнул через колодец, упал туда или бросился в него, то крышка осталась бы открытой. В еще большей тревоге я возвратился к моему другу.

— Рультабиль, — сказал я, — Старый Боб мог уйти из замка только в мешке!

Я повторил эту фразу, но репортер не слушал меня, и я с удивлением наблюдал за тем, что он делает. Каким образом в этот трагический момент, когда мы только и ждали возвращения господина Дарзака, чтобы «замкнуть круг», в котором умерло Лишнее тело, в тот момент, когда в башне по соседству Дама в черном, как леди Макбет, смывала с рук кровь — след невероятного преступления, — каким образом, повторяю я, Рультабиль мог забавляться, усевшись рисовать при помощи линейки, треугольника, рейсфедера и циркуля? Да, он удобно устроился в кресле ученого, придвинул к себе чертежную доску Робера Дарзака и, в свою очередь, с ужасающим спокойствием чертил план замка, как прилежный помощник архитектора. Он вонзил в лист бумаги острие циркуля и очертил круг, обозначающий башню Карла Смелого, подобно тому, как это выглядело на рисунке Робера Дарзака. Затем он нанес на чертеж еще несколько штрихов, окунул кисточку в чашку с красной краской, которую раньше использовал господин Дарзак, и принялся тщательно раскрашивать круг. Он делал это весьма аккуратно, стремясь, чтобы краска легла на рисунок ровным слоем. Рультабиль наклонял голову вправо и влево, чтобы лучше судить о результате, и даже высунул язык от усердия, что делало его весьма похожим на школьника. Закончив, неподвижный и молчаливый, он устремил глаза на рисунок, разглядывая подсыхающую краску. Неожиданно рот его искривился, и я услышал испуганный возглас. Он выглядел как помешанный и обернулся ко мне так стремительно, что опрокинул огромное кресло:

— Посмотрите на этот красный рисунок, Сэнклер! Смотрите сюда!

Я склонился над столом, затаив дыхание, испуганный возбуждением Рультабиля, но увидел всего лишь аккуратную акварель.

— Красная краска! Красная краска! — продолжал он стонать с широко раскрытыми глазами, как будто наблюдал какое-то ужасное зрелище.

— Да что случилось с этим рисунком? — не выдержал я наконец.

— Как что случилось? Вы разве не видите, что он высох! Вы разве не видите, что это кровь!

Нет, я этого не видел. Я был убежден, что это не кровь, а самая обыкновенная красная краска. Не следовало, конечно, в этот момент противоречить Рультабилю, но его мысль о крови меня заинтересовала.

— Но чья кровь? — спросил я. — Быть может, кровь Ларсана?

— Кто знает кровь Ларсана? — ответил он. — Кто ее когда-нибудь видел? Кто знает, какого она цвета? Чтобы узнать ее, достаточно вскрыть мои вены, Сэнклер. И это единственный способ, так как мой отец не отдает своей крови так просто!

Он снова говорил о своем отце с горечью, гордостью и отчаянием: «Когда мой отец носит парик, этого никто не видит!», «Мой отец не отдает своей крови так просто!»

— Руки Бернье были в крови, и вы видели ее на руках Дамы в черном.

— Да, да, но моего отца так убить невозможно!

Он по-прежнему казался очень взволнованным и не отрывал взгляда от маленькой акварели.

— Боже мой! Боже мой! — проговорил он вдруг с рыданием в голосе. — Сжалься над всеми нами! Это было бы чересчур ужасно! Моя бедная мать не заслужила этого, и я не заслужил, и никто.

Большая слеза скользнула по его щеке и упала в чашечку с краской.

— Нет, — сказал Рультабиль, — не следует искажать изображение.

С этими словами он осторожно запер чашечку в шкаф, затем взял меня за руку и увлек из комнаты, а я спрашивал себя потихоньку, не сошел ли он и в самом деле с ума.

— Идем, — говорил он, — время пришло, Сэнклер, и отступать больше не следует. Дама в черном должна нам рассказать, что произошло с этим мешком. Ах, если бы господин Дарзак уже вернулся — все было бы гораздо проще. Но я не могу больше ждать!

Чего ждать? И почему он был в таком страхе? Какая мысль делала его взгляд неподвижным? Почему у него стучали зубы?

— Но что вас так беспокоит? — вновь не удержался я. — Разве Ларсан не умер?

И он повторил мне, нервно сжимая руку:

— Говорю вам, что его смерть ужасает меня больше, чем его жизнь! — И он постучал в дверь Четырехугольной башни, перед которой мы остановились.

Я поинтересовался, не желает ли он, чтобы я оставил его один на один с матерью. К моему удивлению, он ответил, что я не должен оставлять его ни за что на свете до тех пор, пока «круг не замкнется».

И мрачно добавил:

— Свершится ли это когда-нибудь?

Дверь Четырехугольной башни оставалась закрытой. Рультабиль постучал вновь. Наконец она распахнулась, и мы увидели расстроенного Бернье. Кажется, он не слишком-то обрадовался, снова увидев нас.

— Что вы еще хотите? Чего вам еще надо? — проворчал он. — И говорите потише. Госпожа находится в гостиной Старого Боба. Старик до сих пор не вернулся.

— Пропустите нас, Бернье, — скомандовал Рультабиль и толкнул дверь.

— Только не говорите госпоже…

Мы вошли в вестибюль, где было почти полностью темно.

— Что госпожа делает в гостиной Старого Боба? — тихо спросил репортер.

— Ожидает. Она ожидает возвращения господина Дарзака и не решается зайти в ТУ комнату. И я тоже боюсь.

— Возвращайтесь к себе, Бернье, — приказал Рультабиль, — и ждите, пока я вас позову.

Рультабиль толкнул дверь в гостиную Старого Боба. Мы тотчас увидели Даму в черном или, скорее, ее тень, так как комната была также погружена в темноту, которую едва освещали первые лучи солнца. Темный силуэт Матильды проступал на фоне окна, выходившего во двор Карла Смелого. Она не пошевелилась, увидев нас, и произнесла таким изменившимся голосом, что я его вначале не узнал:

— Зачем вы пришли? Ведь вы же были во дворе и все знаете. Что вы хотите? — И добавила с бесконечной болью в голосе: — Вы же поклялись мне, что ничего не увидите.

Рультабиль подошел к Даме в черном и почтительно взял ее за руку.

— Пойдем, мама, — сказал он, и эти простые слова прозвучали, как нежная и настойчивая мольба, — пойдем!

Она не сопротивлялась. Казалось, что, взяв ее за руку, он смог управлять ее волей по своему желанию. Однако возле двери роковой комнаты она отшатнулась всем телом.

— Нет, только не туда, — простонала она и оперлась о стену, чтобы не упасть. Дверь была заперта. Рультабиль позвал Бернье, который ее открыл и тотчас исчез.

Мы заглянули в открытую дверь. Какой вид! Комната была в невероятном беспорядке. И кровавая заря, проникающая через гигантские амбразуры, делала этот беспорядок еще более мрачным. Подходящее освещение для комнаты, в которой произошло убийство! Сколько крови на стенах, на полу и на мебели! Кровь восходящего солнца и кровь человека, которого Тоби увез неизвестно куда… в мешке из-под картофеля. Столы, кресла, стулья — все было перевернуто. Простыня, за которую в агонии с отчаянием ухватился умирающий, была наполовину сброшена с кровати, и на полотне виднелся след окровавленной руки.

Рультабиль, поддерживая Даму в черном, почти потерявшую сознание, говорил ей нежным и умоляющим голосом:

— Так надо, мама. Так надо.

Мы вошли, и он начал ее расспрашивать, усадив в кресло, которое я поднял с пола.

Она отвечала ему односложно, кивками головы или движением рук, и я видел, что с каждым ее ответом Рультабиль становился все более взволнованным, обеспокоенным и испуганным. Он пытался взять себя в руки, но это ему плохо удавалось.

— Мама, мама, — все время повторял он, обращаясь к Даме в черном на ты, чтобы ее успокоить, однако мужество покидало бедную женщину.

Наконец Рультабиль протянул руки, она бросилась к нему в объятия, и это немного ободрило ее. Расплакавшись, она облегчила тот ужасный гнет, который над ней нависал. Я сделал было движение, чтобы уйти, но они задержали меня, и я понял, что им тяжело оставаться вдвоем в этой комнате, забрызганной кровью.

— Мы избавлены от опасности, — тихо произнесла она.

Рультабиль опустился на колени и умоляюще проговорил:

— Чтобы быть уверенным до конца, ты мне должна все сказать. Все, что произошло, все, что ты видела.

Только тогда она смогла наконец заговорить, украдкой посматривая на закрытую дверь. Взгляд ее с ужасом устремлялся на разбросанные вещи, на кровь, которой были забрызганы мебель и пол, и говорила она так тихо, что я принужден был подойти и наклониться, чтобы расслышать. Из этого рассказа мы узнали, что, войдя, господин Дарзак запер дверь на задвижку и подошел к письменному столику. Он остановился посреди комнаты, а Дама в черном, немного левее, собиралась пройти к себе, когда все и случилось. Комнату освещала только свеча на ночном столике слева, недалеко от Матильды. Внезапно в тишине раздался треск мебели, заставивший обоих поднять головы и взглянуть в одном направлении. Чувство страха охватило их сердца — треск исходил из стенного шкафа. Затем все смолкло. Они переглянулись, не осмеливаясь или, быть может, не в силах произнести ни слова. Треск показался им неестественным, и раньше они его не слышали. Господин Дарзак двинулся было к шкафу, находившемуся в глубине комнаты справа, но был пригвожден к месту новым треском, еще более сильным, чем первый. На этот раз Матильде даже показалось, что шкаф движется. Дама в черном хотела крикнуть, но не смогла и в безумном страхе нечаянным движением руки опрокинула на пол свечу именно в тот момент, когда из шкафа появился какой-то темный силуэт, и Робер Дарзак, издав отчаянный крик, бросился на него.

— А лицо этот силуэт имел? — перебил ее Рультабиль. — Ах, мама, почему ты не разглядела его! Вы же убили тень! И кто мне докажет, что эта тень была Ларсаном? Ведь ты не видела его лица. Вы, может быть, не убили даже и тени Ларсана!

— Нет, — сказала она глухо и просто, — он умер.

«Но кого же они тогда убили, если не его?» — спросил я себя, глядя на Рультабиля.

Если Матильда не видела его лица, то она слышала его голос. Он и сейчас еще звучит у нее в памяти. И Бернье тоже слышал этот голос и узнал его — ужасный голос Ларсана, голос Бальмейера, который во время безжалостной борьбы угрожал своему сопернику: «Сейчас я до тебя доберусь!» И голос Робера Дарзака, простонавший едва слышно: «Матильда!»

Ах, как он звал ее из глубины ночи, будучи уже почти побежденным! А она? Она могла только звать на помощь, которой не могла оказать и которой ждать было неоткуда. И тут раздался револьверный выстрел, заставивший Матильду дико закричать, как будто он поразил именно ее. Кто умер? Кто остался жив? Кто сейчас заговорит? Чей голос она услышит? И вот заговорил Робер!

Рультабиль еще раз сжал Даму в черном в своих объятиях и почти отнес к дверям ее комнаты.

— Иди, мама, отдохни, — сказал он, — оставь меня Мне предстоит хорошо потрудиться. Для тебя, для господина Дарзака и для меня самого.

— Не покидайте меня. Я не хочу оставаться одна до возвращения Робера! — воскликнула она, полная ужаса.

Рультабиль обещал, уговорил ее отдохнуть и собрался уже покинуть ее комнату, как вдруг кто-то постучал в дверь, выходившую в коридор, и мы услышали голос господина Дарзака.

— Наконец-то, — сказал Рультабиль и открыл дверь.

Нам показалось, что вошел мертвец. Никогда еще я не видел, чтобы лицо человека было более бледным, более обескровленным и безжизненным.

— Итак, все кончено, — сказал он и опустился в кресло, которое перед этим занимала Дама в черном.

Затем поднял глаза на свою жену.

— Ваше желание выполнено. Он там, где вы и хотели.

— Вы видели его лицо? — тотчас же спросил Рультабиль.

— Конечно, нет, — ответил Робер Дарзак, — неужели вы думаете, что я стал бы заглядывать в мешок?

Я решил, что Рультабиль придет в отчаяние, однако вместо этого он горячо пожал ему руку.

— Не видели? Это прекрасно. Сейчас самое важное не в этом. Необходимо замкнуть круг, и вы сможете нам помочь, господин Дарзак. Подождите немного.

Почти с радостью он опустился на четвереньки и принялся осматривать комнаты. Рультабиль напоминал мне теперь большую охотничью собаку. Он ползал под мебелью и под кроватью, заглянул во все углы, ну, точь-в-точь, как в Желтой комнате. Время от времени он поднимал голову и говорил:

— Да, кое-что я все-таки найду. И это кое-что спасет нас!

— А разве мы уже не спасены? — спросил я, глядя на Робера Дарзака.

— И спасет нас разум, — заключил Рультабиль, не слушая меня.

— Он прав, — сказал господин Дарзак, — просто необходимо установить, как этот человек сюда попал.

В этот момент Рультабиль поднялся. Он держал в руке револьвер, который обнаружил под шкафом.

— Прекрасно, — обрадовался господин Дарзак, — вы нашли его револьвер. К счастью, он не успел им воспользоваться.

С этими словами Робер Дарзак извлек из кармана пиджака свой собственный револьвер и протянул его молодому человеку.

— Вот отличное оружие, — сказал он.

Рультабиль взял револьвер Дарзака, повернул барабан и извлек гильзу от смертоносного патрона. Затем он сравнил револьвер Дарзака с тем, который нашел под шкафом — то был небольшой «бульдог» с лондонским фабричным клеймом, абсолютно новый, полностью заряженный. Рультабиль заявил, что этим оружием никогда не пользовались.

— Ларсан применяет огнестрельное оружие лишь в крайнем случае, — заметил он, — шум внушает ему отвращение. Будьте уверены, он хотел только напугать вас своим револьвером, иначе бы сразу выстрелил.

Рультабиль вернул Роберу Дарзаку его револьвер, а «бульдог» Ларсана положил себе в карман.

— Зачем он теперь? — пожал плечами господин Дарзак. — Клянусь вам — с ним можно расстаться.

— Вы так думаете? — спросил Рультабиль.

— Я в этом уверен.

Рультабиль сделал несколько шагов по комнате.

— С Ларсаном никогда нельзя быть ни в чем уверенным, — сказал он, — где труп?

— Спросите у моей жены, — ответил господин Дарзак. — Я же хочу все забыть и больше ничего не слышать об этом ужасном деле. Если мне вновь привидится эта поездка в шарабане с умирающим в агонии человеком у моих ног, я скажу себе только одно: «Это кошмар», — и постараюсь прогнать его поскорее. Никогда мне больше об этом не напоминайте. Только госпожа Дарзак знает, где находится труп, и скажет вам, если захочет.

— И я тоже забыла, — сказала госпожа Дарзак, — забыла навсегда, так будет лучше.

— И все-таки, — ответил Рультабиль, покачав головой, — вы говорили, что он был в агонии. А сейчас вы уверены, что он умер?

— Уверен, — коротко ответил господин Дарзак.

— О, все кончено! Все кончено! Не правда ли, все кончено? — простонала Матильда.

Она подошла к окну.

— Посмотрите, вот солнце. Эта ужасная ночь позади и прошла навсегда! Все кончено!

Бедная Дама в черном! Все ее душевное состояние вылилось в этих словах. Она старалась забыть ужасную драму, разыгравшуюся в этой комнате. Казалось, результат страшной ночи налицо — Ларсана больше нет, он погребен. Погребен в мешке из-под картофеля.

И тут мы в смятении поднялись, так как Дама в черном внезапно разразилась неистовым смехом, который так же неожиданно и оборвался. Воцарилась ужасная тишина. Мы не решались посмотреть ни на нее, ни друг на друга. Она же первая и нарушила молчание.

— Это прошло, — сказала она, — все кончено.

Тогда мы услышали тихий голос Рультабиля:

— Это будет кончено в тот момент, когда мы узнаем, как он сюда попал.

— Для чего? — ответила Дама в черном. — Это тайна, которую ОН унес с собой навсегда. Только он и мог бы дать нам ответ, но он умер.

— Он будет действительно мертв, когда мы проникнем в его секрет, — настаивал Рультабиль.

— Конечно, — сказал господин Дарзак, — мы непременно захотим это узнать. И он постоянно будет присутствовать в наших воспоминаниях. Необходимо его прогнать!

— Так прогоним же, — ответил Рультабиль.

Он поднялся и вновь попытался увести Даму в черном в соседнюю комнату, умоляя ее отдохнуть. Но Матильда заявила, что не уйдет.

— Вы хотите изгнать воспоминание о Ларсане, а меня здесь не будет!

Нам показалось, что она опять на грани своего ужасного смеха, и мы сделали Рультабилю знак не настаивать.

Рультабиль открыл дверь и позвал супругов Бернье. Они вошли только потому, что мы заставили их это сделать. Произошла общая очная ставка, после чего мы окончательно установили следующее:

1. Рультабиль посетил комнату в пять часов, обшарил шкаф и установил, что в комнате никого не было.

2. После пяти часов дверь комнаты лишь дважды открывал Бернье, который только один и мог ее открывать в отсутствие господина и госпожи Дарзак. Сперва — в пять часов с минутами, чтобы впустить господина Дарзака. Затем — в половине двенадцатого — для господина и госпожи Дарзак вместе.

3. Бернье запер дверь комнаты, когда господин Дарзак вышел из нее вместе с нами между четвертью и половиной седьмого.

4. Дверь тотчас же была закрыта господином Дарзаком на задвижку. Это повторилось оба раза — и после обеда и вечером.

5. Бернье оставался на посту перед дверью комнаты с пяти до половины двенадцатого, с двухминутным перерывом около шести часов.

Рультабиль записал за столом господина Дарзака все эти подробности.

— Что ж, — сказал он, — все очень просто. Возможно только одно решение: оно заключается в краткосрочной отлучке Бернье около шести часов. В этот момент перед дверью никого не было. Но ведь некто находился за дверью. Это вы, господин Дарзак. Можете ли вы подтвердить, призвав на помощь всю вашу память, что, войдя в комнату, вы немедленно закрыли дверь и заперли задвижку?

Господин Дарзак ответил, не усомнившись ни на мгновение.

— Я подтверждаю это, — сказал он и добавил, — и я открыл дверь только после того, как вы с господином Сэнклером в нее постучали.

И этот человек говорил правду, как было установлено позже.

Рультабиль поблагодарил Бернье, которые возвратились в свою комнату.

— Итак, господин Дарзак, — сказал мой друг дрогнувшим голосом, — вы замкнули круг! Комната в Четырехугольной башне заперта теперь так же, как была заперта Желтая комната, закрытая, как несгораемый шкаф. Так же, как и Необъяснимая галерея.

— Можно сразу сказать, что имеешь дело с Ларсаном, — заметил я, — одни и те же приемы.

— Да, господин Сэнклер, — сказала Матильда, — это одни и те же приемы.

Она развязала на шее своего мужа галстук, прикрывавший несколько глубоких царапин.

— Видите, — добавила она, — это следы тех же пальцев. Увы, я их слишком хорошо знаю.

Наступило горестное молчание. Господин Дарзак, не перестававший думать об этой странной загадке, так напоминающей преступление в Гландье, повторил то же, что говорилось некогда и о Желтой комнате:

— В полу или в стенах должно быть какое-то отверстие.

— Его нет, — ответил Рультабиль.

— Тогда остается только разбить голову о стены, чтобы его проделать, — продолжал господин Дарзак.

— Зачем? — спросил Рультабиль. — Разве в Желтой комнате имелись отверстия?

— Это не одно и то же, — заметил я, — эта комната еще лучше закрыта, чем Желтая комната, так как сюда никто не мог проникнуть ни до, ни после преступления.

— Да, здесь другое дело, — согласился Рультабиль, — даже наоборот: в Желтой комнате одного тела не хватало, здесь же мы имеем одно лишнее.

Он слегка пошатнулся и оперся на мою руку, чтобы не упасть. Дама в черном бросилась было к нему, но Рультабиль остановил ее жестом.

— Не стоит волноваться, — сказал он, — я немного устал.

XIV. Мешок из-под картофеля

В то время, как Робер Дарзак по совету Рультабиля занялся вместе с Бернье уничтожением следов ночной драмы, Дама в черном, быстро переодевшись, поспешила в комнату своего отца, стараясь избежать встречи с кем-нибудь из хозяев. Перед уходом она еще раз умоляла нас об осторожности и молчании.

Было семь часов утра, и жизнь понемногу пробуждалась в замке и вокруг него. С моря доносилось гортанное пение рыбаков, вышедших в своих лодках на промысел. Я бросился на кровать у себя в комнате и крепко уснул, сраженный на этот раз прежде всего физической усталостью. Проснувшись, я продолжал еще некоторое время лежать в легком забытьи, но события минувшей ночи пришли мне на память, и я быстро вскочил.

— Боже мой! — громко воскликнул я. — Это Лишнее тело просто невыносимо.

Итак, первое, что вынырнуло из глубин моей памяти, из ощущений, преследовавших меня во сне, была невозможность, неестественность этого Лишнего тела. И неудивительно. Подобное чувство разделяли все, кто так или иначе были вовлечены в эту странную драму Четырехугольной башни. Ужас самого этого тела, засунутого в мешок, увезенного посреди ночи и сброшенного в отдаленную, глубокую и таинственную могилу, где человек, быть может, еще продолжал умирать, весь этот кошмар бледнел и стирался в мыслях по сравнению с невероятностью Лишнего тела. Это ощущение поднималось, увеличивалось, вырастало перед нами все выше, наводило ужас и вызывало растерянность. Некоторые, как, например, госпожа Эдит привычно отвергают все непонятное и не верят в предначертания судьбы, но даже и они после всего того, что разразилось в замке Геркулес, вынуждены были признать существование подобных предначертаний.

Ну, прежде всего, само нападение. Как оно произошло? В какой момент? Какая таинственная подготовка ему предшествовала? Какие подкопы, траншеи и скрытые ходы — в области интеллектуальной фортификации, разумеется — использовал осаждающий для овладения замком?

Полная неизвестность!

А ведь все это надо узнать. В подобной мистической осаде такое нападение следует искать и всюду и нигде. Нападение!

Оно и в молчании, и в красноречии, в слове и вздохе, Даже в дыхании. Оно в каждом поступке, оно и прячется от нас и осуществляется на наших глазах.

Одиннадцать часов! Где же Рультабиль? Его постель оказалась нетронута. Я быстро оделся и нашел своего друга во дворе. Он взял меня под руку и отвел в большой зал башни «Волчица», где я с удивлением обнаружил почти всех обитателей замка, хотя время завтрака еще не наступило.

Здесь господин и госпожа Дарзак. Мне кажется, что Артур Ранс держится весьма холодно. Пожатие его руки просто ледяное. Госпожа Эдит из темного угла, где она устроилась весьма беззаботно, приветствовала нас следующими словами:

— А вот и господин Рультабиль со своим другом. Сейчас мы узнаем, чего же он хочет.

Рультабиль извинился, что пригласил всех нас сюда в этот час, сославшись на необычайно важное и не терпящее отлагательства сообщение. Его тон был весьма серьезен, но неугомонная госпожа Эдит притворно ужаснулась, демонстрируя комический испуг ребенка.

— Подождите ужасаться, сударыня, — остановил ее Рультабиль, — вы же еще не знаете в чем дело.

Мы переглянулись. Как он это сказал! Я попытался прочесть на лицах господина и госпожи Дарзак их чувства. Как они будут держаться после минувшей ночи? Превосходно, честное слово! Но что же собирается сообщить нам Рультабиль? Он попросил всех сесть и начал, обратившись к госпоже Эдит:

— Прежде всего позвольте вам сообщить, сударыня, что я решил устранить охрану, второй стеной окружившую замок Геркулес. Я полагал эти мероприятия необходимыми для безопасности господина и госпожи Дарзак. Вы любезно разрешили мне действовать по своему усмотрению и стойко, а иногда и с тонким юмором, переносили некоторые неудобства.

Этот неприкрытый намек на бесконечные насмешки, которыми госпожа Эдит осыпала нас, когда мы несли охрану, заставил улыбнуться и ее, и даже господина Раиса. Но ни господин, ни госпожа Дарзак, ни я не улыбнулись, так как начинали с беспокойством спрашивать себя, к чему же клонит Рультабиль?

— Вы действительно сняли охрану, господин Рультабиль? Видите, как я этому радуюсь? — воскликнула госпожа Эдит с подчеркнутой веселостью (подчеркнутая веселость, ребяческий страх — я находил госпожу Эдит не очень-то естественной, но, странная вещь, такой она мне нравилась еще больше).

— И она меня нисколько не смущала, — продолжала наша хозяйка, — напротив, мне было весьма интересно, ввиду моих романтических пристрастий. Но я действительно радуюсь ее отмене. Значит, господину и госпоже Дарзак опасность больше не угрожает, не так ли?

— Это правда, — ответил Рультабиль, — начиная с этой ночи.

Госпожа Дарзак не удержалась от резкого движения, которое один я и заметил.

— Тем лучше, — воскликнула госпожа Эдит, — слава Богу! Но почему я и мой муж последними узнаем эту новость? Значит, минувшей ночью произошли интересные события? Без сомнения, это ночная поездка господина Дарзака? Он, кажется, ездил в Кастеляр?

Пока она это говорила, я видел, как возрастало замешательство господина и госпожи Дарзак. Робер взглянул на свою жену и хотел было что-то сказать, но Рультабиль не дал ему этого сделать.

— Я не знаю, куда прошлой ночью ездил господин Дарзак, — сказал он, — но вы, вероятно, захотите узнать причину, по которой опасность им больше не угрожает. Так вот, ваш муж рассказывал вам об ужасной драме, разыгравшейся в Гландье, и о преступной роли, которую в ней сыграл…

— Фредерик Ларсан. Да, да, господин Рультабиль, я все это слышала.

— Следовательно, вам также известно, что мы охраняли ваших гостей, так как заметили этого преступника вновь.

— Конечно.

— Так вот, опасность им больше не угрожает, потому что названный персонаж больше не появится.

— И что с ним случилось?

— Он умер.

— Когда?

— Прошлой ночью.

— И что же прошлой ночью с ним произошло?

— Его убили.

— Но где?

— В Четырехугольной башне.

При этом заявлении мы все поднялись в понятном волнении: наши хозяева — взволнованные тем, что они узнали, а мы — озадаченные тем, что Рультабиль, не поколебавшись, сообщил им об этом.

— В Четырехугольной башне? — повторила госпожа Эдит. — Но кто же его убил?

— Господин Робер Дарзак, — спокойно ответил Рультабиль и попросил все общество сесть и успокоиться.

Удивительное дело, мы все тут же уселись обратно. Можно подумать, что в подобный момент ничего другого и не оставалось, как подчиняться этому мальчишке.

Но почти тотчас же госпожа Эдит поднялась вновь. Взяв Робера Дарзака за руки, она с волнением, с настоящим волнением на этот раз, произнесла (не судил ли я опрометчиво, находя ее поведение излишне наигранным?):

— Браво, господин Дарзак. All right! You are а gentleman![3]

И, повернувшись к своему мужу, добавила:

— Вот настоящий мужчина! Он достоин быть любимым!

Затем она рассыпалась в комплиментах перед госпожой Дарзак, что вполне соответствовало ее экзальтированной натуре, обещала Матильде вечную дружбу, объявила, что ее муж и она готовы в эту трудную минуту поддержать Дарзаков, что Дарзаки могут рассчитывать на их преданность и что они покажут перед судьями все, что будет необходимо.

— Позвольте, сударыня, — перебил ее Рультабиль, — речь не о судьях, и нам они не нужны. Для всех Ларсан умер задолго до того, как его убили прошлой ночью. Итак, он будет оставаться мертвым, вот и все. Мы полагаем, что бесполезно возобновлять эту скандальную историю, невинными жертвами которой были господин Дарзак, профессор Станжерсон и его дочь, и рассчитываем в этом на ваше участие. Драма разыгралась настолько таинственно, что даже вы, не сообщи я вам о ней, ничего бы не заподозрили. Но господин и госпожа Дарзак не могут забыть, чем они обязаны своим хозяевам в подобных обстоятельствах. Простые правила вежливости обязывают их сообщить, что они кого-то убили у вас прошлой ночью. Каковы бы ни были наши возможности скрыть эту историю от итальянской полиции, следует все-таки учесть, что непредвиденный случай может поставить ее в известность об этом деле. Господин и госпожа Дарзак достаточно тактичны и не могут допустить, чтобы вы когда-нибудь узнали от полиции о происшествии, случившемся в вашем же доме.

— Фредерик Ларсан умер, — сказал молчавший до этого Артур Ранс. — Тем лучше! Никто не обрадуется этому больше меня. Если он был наказан за свои преступления рукой господина Дарзака, то никто не поздравит господина Дарзака столь же горячо, как я. Но я полагаю, что господин Дарзак напрасно собирается скрыть свой героический подвиг. Лучше всего было бы безотлагательно предупредить правосудие. Можете себе представить наше положение, если полиция узнает об этом от других. Если мы сообщим в полицию сами — значит, совершено правое дело, если будем скрывать — мы преступники, и все начнут подозревать что угодно.

Слушая Артура Ранса, который даже заикался от волнения, можно было подумать, что это именно он убил Ларсана, а теперь изобличен правосудием и находится на пороге тюрьмы.

— Следует все сказать, господа, — повторял он, — следует все сказать.

— Я нахожу, что мой муж прав, — добавила госпожа Эдит, — но, до того как принять решение, хотелось бы узнать, как все это происходило.

Она обращалась непосредственно к Дарзакам, однако те все еще были поражены поведением Рультабиля, который только сегодня утром обещал молчать и всех нас призывал к молчанию. Они застыли в своих креслах, как каменные изваяния, не произнося ни слова.

— Нет, нет, — продолжал твердить Артур Ранс, — зачем скрываться? Следует все сказать.

Вдруг репортер принял какое-то решение, и по блеску его глаз я понял, что он о чем-то лихорадочно думает. Наклонившись к Артуру Рансу, который правой рукой опирался на трость с набалдашником в виде вороньего клюва, Рультабиль принялся сосредоточенно ее рассматривать. Клюв был превосходно вырезан из слоновой кости одним известным мастером в Дьеппе.

Страницы: «« « 23456789 » »»