Дама в черном Леру Гастон
— Вы позволите? — спросил мой друг, протягивая руку к трости. — Я большой любитель подобных безделушек, и Сэнклер уже говорил мне о вашей трости, а я еще не видел ее. Она действительно превосходна. Это, безусловно, изделие Ламбеса. На всем нормандском побережье нет более искусного мастера.
Молодой человек разглядывал трость и, казалось, больше ни о чем не думал. Он вертел ее так и сяк, и дело кончилось тем, что трость выскользнула у него из рук и покатилась к ногам Робера Дарзака. Я поторопился ее подобрать и возвратить Рансу. Рультабиль поблагодарил меня словами, буквально испепелив взглядом, сжигающим, словно молния, из чего я заключил, что поступил, как последний дурак.
Госпожа Эдит поднялась, раздосадованная невыносимым поведением зазнайки Рультабиля и молчанием Дарзаков.
— Дорогая моя, — сказала она госпоже Дарзак, — я вижу, что волнения прошедшей ужасной ночи не прошли бесследно. Вы очень устали и нуждаетесь в отдыхе. Может быть, пройдем к нам?
— Прошу прощения, госпожа Эдит, — остановил ее Рультабиль, — но я задержу вас еще на одно мгновение. То, что мне предстоит сообщить, весьма вас заинтересует.
— Говорите же, господин Рультабиль, и не томите нас больше.
Она была права. Понимал ли это Рультабиль? Что ж, затянутость своего предисловия он с лихвой искупил быстрым, точным и красочным рассказом о событиях минувшей ночи. Загадка Лишнего тела Четырехугольной башни предстала перед нами во всем своем таинственном ужасе. Госпожа Эдит просто дрожала от волнения. Что же касается Артура Ранса, то он, зажав в зубах клюв своей замечательной трости, повторял удивленно, но с чисто американской флегматичностью:
— Дьявольская история. Все это происшествие — просто дьявольская история!
Однако, произнося это, он посматривал на носок туфельки госпожи Дарзак, немного выглядывавший из-под юбки. Только теперь разговор стал общим. Хотя это был и не разговор, а смесь восклицаний, негодований, жалоб, вздохов, соболезнований и попыток объяснить появление Лишнего тела. Попыток, которые ничего не объясняли, а только увеличивали общее недоумение. Рассуждали и о том, каким ужасным образом было удалено это Лишнее тело — в мешке из-под картофеля. Госпожа Эдит вновь восхищалась геройским поведением Робера Дарзака. И лишь Рультабиль за все это время не произнес ни слова. Вероятно, он просто презирал подобное проявление умственного расстройства и терпел его с видом профессора, предоставившего несколько минут передышки послушным ученикам. Это была та манера его поведения, которая мне не слишком-то нравилась. Несколько раз я пытался ему на это указать, абсолютно, впрочем, безуспешно, так как Рультабиль всегда вел себя именно так, как считал нужным. Наконец, без сомнения решив, что паузу пора заканчивать, он довольно резко поинтересовался у госпожи Эдит:
— Итак, вы все еще хотите вызвать полицию?
— Безусловно, и даже больше, чем раньше, — ответила госпожа Эдит, — полиция установит наконец, то, в чем не способны разобраться мы сами.
Этот намек на интеллектуальную беспомощность моего друга оставил его совершенно разнодушным.
— Признаюсь вам, господин Рультабиль, — продолжала наша хозяйка, — что, по моему мнению, следовало уведомить правосудие гораздо раньше. Это избавило бы вас от изнурительных ночных дежурств, которые ни к чему не привели, так как не помешали тому, кого вы так опасались, проникнуть в замок.
Рультабиль сел, справившись с раздражением, уже достаточно заметным на этот раз, и снова как бы случайно завладел тростью, которую Артур Ранс оставил у стула.
«Чего он прицепился к этой трости? — подумал я. — Уж теперь-то меня не заставишь к ней прикоснуться».
— Вы неправы, госпожа Эдит, — сказал Рультабиль, поигрывая тростью, — меры, которые я предпринял для обеспечения безопасности господина и госпожи Дарзак, все-таки пригодились. Во-первых, они позволили установить наличие Лишнего тела, и, во-вторых, мне удалось обнаружить отсутствие, быть может, более объяснимое, недостающего тела.
Мы все переглянулись, одни — пытаясь понять смысл его слов, другие — опасаясь его понять.
— Тогда, — ответила госпожа Эдит, — никакой тайны больше не существует, и все объясняется само собой. С одной стороны — одно лишнее тело, с другой — одно недостающее.
Вероятно, она специально использовала странную терминологию моего друга, чтобы посмеяться над ним.
— Да, — сказал Рультабиль, — и это ужасно, так как недостающее тело появилось слишком кстати для объяснения лишнего тела. Дело в том, госпожа Эдит, что Недостающее тело, о котором идет речь, является телом вашего дядюшки — господина Боба.
— Старый Боб! — воскликнула госпожа Эдит. — Старый Боб пропал?
И мы все, словно эхо, повторили за ней вслед:
— Пропал Старый Боб?
— Увы! — сказал Рультабиль и снова уронил трость.
Но новость об исчезновении Старого Боба настолько поразила и Дарзаков, и Рансов, что на трость никто не обратил внимания.
— Мой дорогой Сэнклер, — сказал Рультабиль, — будьте любезны, поднимите эту трость, пожалуйста.
Я ее поднял, причем Рультабиль меня даже не поблагодарил. Внезапно госпожа Эдит, как львица, бросилась на резко отшатнувшегося Робера Дарзака с криком:
— Вы убили моего дядю!
Артур Ранс и я едва сдерживали ее, пытаясь успокоить. Мы убеждали, что временное отсутствие Старого Боба еще вовсе не означает, что он исчез в роковом мешке. Мы упрекали Рультабиля за резкость и внезапность, с которой он высказал свое мнение, и даже не мнение вовсе, а некую смутную гипотезу, зародившуюся в его разгоряченном мозгу. Мы умоляли госпожу Эдит выслушать нас, мы доказывали, что эта гипотеза ни в коем случае не оскорбляет ее и что она оказалась возможной лишь в предположении, что Ларсан принял вид ее дяди. Однако она приказала мужу замолчать, а меня смерила презрительным взглядом с ног до головы.
— Господин Сэнклер, — сказала она, — я очень надеюсь, что мой дядя исчез лишь для того, чтобы в скором времени появиться вновь. Будь это иначе, я назвала бы вас соучастником низкого и гнусного преступления. Что касается вас, господин Рультабиль, то одна мысль, что вы посмели сравнить негодяя Ларсана со Старым Бобом, лишает меня отныне и навсегда возможности подавать вам руку. Надеюсь, вы будете достаточно тактичны и освободите меня в скором времени от своего присутствия.
— Сударыня, — ответил Рультабиль с низким поклоном, — я как раз хотел просить разрешения покинуть вас на двадцать четыре часа. Через сутки я вернусь и буду готов помочь вам в тех затруднениях, которые могут возникнуть из-за исчезновения вашего почтенного дяди.
— Если через сутки мой дядя не появится, то я обращусь к итальянскому правосудию.
— Это хорошее правосудие, — кивнул головой Рультабиль, — но, перед тем как прибегнуть к помощи местной полиции, я вам советую опросить тех слуг, которым вы доверяете, в особенности Маттони. Вы доверяете Маттони, сударыня?
— Да, господин Рультабиль, я ему доверяю.
— Тогда расспросите его! Расспросите его хорошенько, и позвольте мне перед отъездом преподнести вам это прекрасное историческое произведение, — сказал Рультабиль и вытащил из кармана какую-то книгу.
— Что это еще такое? — презрительно спросила госпожа Эдит.
— Это работа Артура Батайля «Причины преступности и общество». Я советую вам прочитать здесь о переодеваниях и надувательствах известного бандита, настоящее имя которого было Бальмейер.
Разумеется, Рультабиль не знал, что я в течение двух часов уже рассказывал госпоже Ранс о необычайных приключениях этого человека.
— После подобного чтения спросите себя, мог ли такой преступник, со свойственной ему хитростью, предстать перед вами в виде вашего родственника, которого вы до этого не видели целых четыре года. Припомните, сударыня, перед тем, как обнаружить вашего превосходного дядюшку в дебрях Араукании, вы не видели Старого Боба именно четыре года. Воспоминания же сопровождавшего вас господина Раиса относились к еще более отдаленному периоду и могли быть обмануты еще проще, так как он был лишен вашего нежного сердца племянницы. Я умоляю вас на коленях, сударыня, — не сердитесь! Положение никогда еще не было столь серьезным для всех нас. Останемся союзниками. Вы приказываете мне уехать — я повинуюсь, но вскоре вернусь, так как если мы все остановимся на ужасной гипотезе о Ларсане, занявшем место вашего дяди, то потребуется начать поиски Старого Боба. В этом случае я смогу вам помочь и останусь навсегда вашим верным и покорным слугой.
И поскольку госпожа Эдит все еще сохраняла оскорбленный вид королевы из нелепой комедии, Рультабиль обратился к ее мужу:
— Прошу принять мои извинения, господин Ранс, за все, что здесь произошло. Надеюсь, что вы, как джентльмен, примете мои извинения также и от имени вашей жены. Вы упрекнули меня за быстроту, с которой я сообщил о своей гипотезе, но вспомните — еще совсем недавно госпожа Эдит упрекала меня в медлительности.
Однако Артур Ранс его больше не слушал, он взял жену под руку, и оба собрались уже покинуть комнату, как вдруг дверь распахнулась, и на пороге появился Вальтер — конюший и верный слуга Старого Боба. Он был весь покрыт грязью, к вспотевшему лбу в беспорядке прилипли пряди волос. Порванная одежда довершала картину. Его полное ужаса лицо заставило нас опасаться нового несчастья. Он бросил на стол какую-то грязную тряпку, и мы с отвращением узнали в помятом и покрытом пятнами крови полотне тот самый мешок, в котором Робер Дарзак увез Лишнее тело.
Хриплым голосом и дикими жестами Вальтер пытался что-то объяснить на своем невероятном английском языке, а мы все, кроме Артура Ранса и госпожи Эдит, могли лишь догадываться, о чем он говорит.
Артур Ранс временами перебивал его, а Вальтер грозил нам кулаками и с ненавистью поглядывал на Робера Дарзака. В какой-то момент нам даже показалось, что Вальтер сейчас бросится на него, но один-единственный жест госпожи Эдит утихомирил этого безумца. Артур Ранс перевел нам смысл его слов:
— Он говорит, что утром заметил пятна крови на английском шарабане, а Тоби очень устал после ночной поездки. Вальтер решил сообщить об этом Старому Бобу, но не смог его отыскать. Весь во власти мрачных предчувствий, он отправился по следам шарабана, что было вовсе не трудно, так как земля оставалась влажной и прекрасно сохранила отпечатки колес. Таким образом он добрался до расщелины у старого Кастильона и спустился в нее, уверенный, что найдет там тело своего хозяина. Но обнаружил только пустой мешок, который, может быть, еще недавно содержал тело Старого Боба. Вальтер только что вернулся и требует возвратить ему хозяина, угрожая, в противном случае, обвинить Робера Дарзака в убийстве.
Это сообщение повергло нас в ужасное состояние. К общему удивлению, первой овладела собой именно госпожа Эдит. Пообещав найти Старого Боба живым и невредимым, она несколькими словами успокоила Вальтера и отпустила его. Затем она повернулась к Рультабилю.
— В вашем распоряжении двадцать четыре часа, сударь, — сказала госпожа Эдит, — чтобы вернуть Старого Боба.
— Спасибо, — ответил Рультабиль, — однако, если он не вернется, то это будет означать, что я прав.
— Но где же он может быть? — воскликнула госпожа Эдит.
— Этого я не могу вам сказать, поскольку в настоящее время в мешке его нет.
Госпожа Эдит бросила на Рультабиля уничтожающий взгляд и покинула нас в сопровождении мужа. Тотчас же Робер Дарзак высказал нам свое удивление по поводу только что разыгравшейся сцены. Он бросил мешок вместе с Ларсаном в пропасть, а мешок возвратился пустым!
— Ларсан не умер, — сказал Рультабиль, — будьте в этом уверены. Никогда еще положение не было таким угрожающим, а между тем, мне надо уехать. Я не могу терять ни минуты! Через двадцать четыре часа я вернусь. Но поклянитесь мне, поклянитесь мне оба, что не покинете замок. Поклянитесь, господин Дарзак, что вы будете охранять вашу жену и не выпустите ее из замка, даже если потребуется применить силу. И потом, жить в Четырехугольной башне вам больше не следует. На этаже, где расположился господин Станжерсон, имеются две свободные комнаты. Вам необходимо занять их. Сэнклер, проследите, пожалуйста, за этим переселением. После моего отъезда вы не должны больше появляться в Четырехугольной башне. До свидания! Дайте мне поцеловать вас, всех троих, па прощание.
И он сжал нас в своих объятиях. Вначале господина Дарзака, затем меня, и, наконец, он нежно обнял Даму в черном. На глазах у него выступили слезы. Поведение Рультабиля показалось мне непонятным, несмотря на всю серьезность обстановки. Увы! Каким понятным стало оно позднее!
XV. Вздохи ночи
Два часа ночи. Кажется, что весь замок погружен в сон. На земле и на небесах царит полная тишина. С горячим лицом и ледяным сердцем я подошел к окну моей комнаты. Море испустило свой последний вздох, и тут же на безоблачном небе появилась луна. Тучи не закрывали больше ночное светило. И вдруг среди глубокого сна, в который погрузился окружавший меня мир, я услышал знакомые слова литовской баллады:
- «Но взгляд напрасно искал прекрасную незнакомку. Она окуталась волной, и больше о ней никто ничего не знает».
Эти слова донеслись до меня ясно и четко в неподвижной тишине ночи. Но кто произнес их? Ее губы ему, или его губы ей? Или это просто галлюцинация, мое воспоминание? И зачем только этот князь, этот владелец черноземных земель явился на Лазурный Берег со своими литовскими балладами? И почему его образ и его пение преследуют меня?
Как она может терпеть рядом с собой этого человека? Он же просто смешон со своими нежными глазами, длинными темными ресницами и литовскими песнями. Но я тоже хорош! Веду себя как ревнивый школяр. Нет, просто я хочу убедиться, что меня занимает не интерес госпожи Эдит к этому князю, а мысль совсем о другом человеке. И князь, и Ларсан приходят мне на ум одновременно. Князя не видели в замке с того дня, когда он был нам представлен за завтраком.
Вечер, последовавший за отъездом Рультабиля, не принес новостей. Ни о нем, ни о Старом Бобе ничего не было слышно. Госпожа Эдит, опросив слуг и посетив комнаты и кабинет Старого Боба, заперлась у себя. Взглянуть на помещение Дарзаков она не пожелала.
— Это дело правосудия, — сказала она.
Артур Ранс около часа прогуливался вдоль западной стены и, казалось, чего-то ожидал. Со мной никто не разговаривал. Дарзаки из башни «Волчица» не выходили. Каждый обедал у себя. Профессора Станжерсона также не было видно.
А сейчас в замке все спит. Но облака вновь начинают окружать луну. Но что это за тень? Или это тень лодки? Вот она отделилась от тени замка и скользит теперь по серебристым водам. Чей это силуэт гордо высится на носу, тогда как другой склонился над веслами? Это же ты, Федор Федорович! Вот тайна, которую куда легче разгадать, чем загадку Четырехугольной башни. Полагаю, что госпоже Эдит это не составит никакого труда.
О, лицемерная ночь! Все кажется спящим, но никто не спит. Кто может похвастаться тем, что способен уснуть в замке Геркулес этой ночью? Вы думаете, заснула госпожа Эдит? А господин и госпожа Дарзак? Разве они способны забыться сном! А почему спит этой ночью профессор Станжерсон, страдающий постоянной бессонницей после событий в Гландье? А я сам, разве я сплю?
Я вышел из комнаты и спустился во двор. Мои торопливые шаги привели меня к Круглой башне как раз вовремя, чтобы увидеть, как лодка князя Галича причаливает к берегу у Вавилонских садов. Он выскочил на пляж, а за ним, сложив весла, вышел и его слуга Иван. Через несколько секунд они скрылись в тени старых пальм и гигантских эвкалиптов.
Я обошел двор Карла Смелого и с бьющимся сердцем направился в первый двор. Плиты под аркой звучно повторили мои одинокие шаги, и мне показалось, что у полуразрушенных сводов часовни затаился чей-то силуэт. Я остановился в тени арки садовника и нащупал в кармане свой револьвер. Силуэт не двигался. Принадлежит ли он человеку? Я бесшумно проскользнул за душистой цветочной изгородью ближе к часовне, а силуэт, должно быть успокоенный тишиной, пошевелился. Это Дама в черном, но луна сделала ее тень совершенно белой. И вдруг, как по волшебству, она исчезает. Я продолжаю приближаться к часовне и, по мере того как расстояние между нами уменьшается, начинаю слышать вздохи, прерываемые слезами. Она плачет! Но одна ли она? Быть может, нынешней тревожной ночью ей захотелось помолиться здесь, у этой разрушенной часовни, окруженной благоухающими цветами? Тут я заметил возле Дамы в черном еще один силуэт и узнал Робера Дарзака. С того места, где я теперь находился, их голоса доносились до меня достаточно ясно. Пусть это нескромно, но услышать их разговор я считал своим долгом. Теперь я уже не думал о госпоже Эдит и князе Галиче. Все мои мысли были заняты Ларсаном. Почему? Из-за Ларсана я хотел узнать, что они скажут друг другу.
Я понял, что Матильда тайком спустилась из башни, чтобы немного отвлечься в саду от своих мрачных мыслей, но Робер Дарзак последовал за ней. Дама в черном плакала. Она взяла мужа за руку и говорила ему сквозь слезы:
— Я знаю, знаю, как вы страдаете. И не говорите мне ничего больше. Когда я вижу, как вы изменились, как вы несчастны, я обвиняю себя в вашем горе. Не говорите мне, что я не люблю вас больше. Я еще полюблю вас вновь, Робер, обещаю вам это.
Она замолчала, молчал и Робер Дарзак.
— Да, обещаю вам это, — повторила убежденно Матильда и ушла, еще раз пожав ему руку.
Меня она не заметила, хотя и прошла совсем рядом, едва не задев платьем. Господин Дарзак остался на месте. Он посмотрел ей вслед и произнес громко и яростно, удивив меня своим тоном:
— Что ж, надо быть счастливым! Надо!
Вероятно, подошло к концу и его терпение. Прежде чем уйти, он погрозил кулаком небу и зловещей судьбе, взбунтовавшись против рока и призывая Даму в черном одуматься, кинуться ему на грудь и признать в нем своего властелина.
Едва он сделал этот жест, как мысли мои прояснились. Мысли, витавшие вокруг Ларсана, остановились на Дарзаке. Я очень хорошо это помню. Начиная с этой минуты, начиная с этого жеста алчности, я осмелился подумать то, что столько раз твердил себе о других, о всех других: «А если это Ларсан?»
Я был настолько взволнован, что, увидев, как он направляется в мою сторону, не удержался и попробовал скрыться. Но это лишь обнаружило мое присутствие. Робер Дарзак остановился и, узнав меня, сказал, пожимая мне руку:
— Вы были здесь, Сэнклер? И вам не спится? Мы все бодрствуем, мой друг. Вы, конечно, все слышали. Видите, как все это тяжело. Мне кажется, я больше не выдержу. Мы были на пороге счастья, она уже начала забывать свою ужасную участь, как вдруг тот, другой, появился вновь. И все было кончено. У нее уже не осталось сил для любви. Она дрогнула под ударами судьбы, смирившись и решив, что на нее наложено вечное проклятье. Понадобилось пережить ужасную драму минувшей ночи, чтобы поверить, будто эта женщина действительно когда-то меня любила. Да, в какой-то момент она испугалась за меня, и я, увы, совершил ради нее убийство. Но теперь ее вновь охватило полное безразличие и интересуют только прогулки с отцом. Если ее вообще еще что-нибудь интересует.
Он вздохнул так печально и искренне, что моя ужасная мысль сразу растаяла. Я думал теперь только о том, что он сказал, о трагедии этого человека, окончательно потерявшего любимую жену именно в тот момент, когда она обрела наконец своего сына, о существовании которого Робер Дарзак все еще не догадывался. И действительно, он не понимал поведения Дамы в черном, не понимал той легкости, с которой она от него отдалялась. Эту ужасную метаморфозу он объяснял всего лишь укорами совести и любовью дочери профессора Станжерсона к своему отцу.
— Что мне дало это убийство? — продолжал Робер Дарзак. — Почему я его совершил? Зачем мне предписано, как преступнику, это ужасное молчание, если она не желает вознаградить меня своей любовью? Вы думаете, Матильда опасается за меня, предвидя следствие и новый суд? Увы, Сэнклер, нет! Она всего лишь боится, что новый скандал погубит ее отца. Ее отец! Вечно ее отец! А я для нее не существую. Я ждал эту женщину двадцать лет, и в тот момент, когда мне наконец показалось, что мы близки к счастью, ее отец похищает ее у меня.
«Ее отец и ее ребенок», — добавил я про себя.
Он сел на один из камней, вывалившихся из часовни, и продолжал говорить, как будто убеждая самого себя:
— Но я вырву ее из этих стен. Я больше не могу видеть, как она ходит здесь под руку с отцом и не обращает на меня никакого внимания.
Пока он все это говорил, я оживлял в своей памяти печальные силуэты дочери и отца, бродивших с наступлением сумерек туда и обратно в огромной тени Северной башни, удлиненной отсветами заката. В моем представлении они были не меньше наказаны небом, чем несчастный Эдип и несчастная Антигона, влачившие некогда по свету свой груз сверхчеловеческого несчастья.
И вдруг, я даже не в состоянии сказать почему, вероятно, из-за какого-нибудь жеста или движения господина Дарзака, ужасная мысль снова проснулась во мне.
— Как могло произойти, что мешок оказался пустым? — спросил я неожиданно.
Он ничуть не смутился и ответил:
— Вероятно, Рультабиль объяснит нам и это.
Затем он еще раз пожал мне руку и удалился.
Я видел, как он уходит, и чувствовал, что схожу с ума.
XVI. Открытие «Австралии»
Луна освещала его лицо. Темные стекла очков перестали скрывать этот блуждающий взгляд, а спина, уставшая сгибаться за долгие часы притворства, может теперь выпрямиться и позволить крупному телу Ларсана отдохнуть. Что ж, пусть выпрямляется. Я незаметно слежу за ним, укрывшись в тени одной из скульптур, и ни одно движение этого человека теперь от меня не ускользнет.
Ты ли это, Дарзак? Или это твой призрак? Или это тень Ларсана вернулась из царства мертвых?
Я схожу с ума. Действительно, мы все нуждаемся в жалости, потому что сошли с ума. Мы видим Ларсана повсюду. Быть может, вчера, или позавчера, или в другой день Дарзак смотрел на меня, Сэнклера, и думал: «А что, если это Ларсан?» Вчера или позавчера! Я говорю так, будто наше затворничество в этом замке длится уже годы, а прошло всего лишь четыре дня. Мы прибыли сюда вечером 8 апреля.
Никогда еще мое сердце не билось так сильно, как в тот момент, когда я начинал подозревать кого-нибудь из окружающих. Странное чувство! Вместо того, чтобы в испуге отступить от пропасти, куда его сталкивает подобная невероятная гипотеза, мой разум, напротив, увлекался и прельщался ею. Я не могу оторваться от тени Дарзака, я нахожу сходство в позе, в жестах, сзади, в профиль, а затем и анфас. Так — он снова походит на Ларсана. Да, но вот так — это же вылитый Робер.
А почему эта мысль пришла мне в голову только сегодня ночью? Она должна была мелькнуть у нас в самом начале!
Разве, начиная с Тайны Желтой комнаты, тень Ларсана не смешивалась постоянно с силуэтом Дарзака? Разве Дарзак, пришедший за ответом мадемуазель Станжерсон в сороковое почтовое отделение, не был Ларсаном? Разве этот гений перевоплощения не оборачивался Дарзаком настолько успешно, что ему едва не удалось заставить жениха мадемуазель Станжерсон расплачиваться за свои преступления?
Без сомнения, и все же, приказывая сердцу замолчать и выслушать доводы разума, я чувствую, что моя гипотеза просто безумна.
Безумна? Но почему? Вот тень с длинными ногами передвигается подобно Ларсану. Да, но у нее же плечи Дарзака.
Безумна, думаю я, потому что если это Ларсан, то ему необходимо постоянно держаться в тени, в отдалении, как в драме Гландье. Но здесь? Мы же касаемся этого человека! Мы же живем с ним рядом!
Во-первых, он редко находится среди нас. Почти всегда он запирается в своей комнате или склоняется над бесполезным рисунком, изображающим башню Карла Смелого. Рисовать — вот уж действительно прекрасный предлог, чтобы не видели вашего лица или чтобы отвечать на вопросы, не поднимая головы.
Но ведь он не только рисует. Однако, появляясь на людях, этот человек постоянно, кроме сегодняшнего вечера, надевает очки с темными стеклами. Несчастный случай в лаборатории пришелся весьма кстати. Я часто думал о том, какую неоценимую услугу эта маленькая взорвавшаяся лампа оказала бы Ларсану, вздумай он занять место Дарзака. Он мог бы совершенно естественно избегать яркого света из-за слабого зрения. Раньше мадемуазель Станжерсон и Рультабиль всегда старались находить темные уголки, где бы глаза Робера Дарзака не страдали от освещения. А с тех пор, как мы прибыли сюда, он все время в тени. Итак, мы видели его не часто и всегда в тени. Маленький зал военных советов очень темный. В «Волчице» сумрачно. Из двух комнат Четырехугольной башки он выбрал именно ту, которая всегда погружена в полутьму.
И все-таки Рультабиля не так-то просто обмануть. Пусть даже всего в течение трех дней. Однако, как говорит сам Жозеф, Ларсан родился раньше Рультабиля, поскольку он является его отцом.
Я вспомнил первый жест Дарзака, когда, встретив нас в Канне, он вошел в наше купе. Он опустил занавеску! Всегда в тени.
Силуэт у западной стены повернулся в мою сторону. Я вижу лицо этого человека без очков и абсолютно недвижимым, как будто он приготовился фотографироваться. Да, это Робер Дарзак. Это несомненно Робер Дарзак!
Он снова уходит. Чего-то явно не хватает в походке Дарзака, чтобы признать ее походкой Ларсана. Но чего?
Рультабиль увидел бы все, потому что он размышляет больше, чем смотрит. Правда, в этот раз ему и вовсе некогда было смотреть.
Не забудем, что Дарзак провел три месяца на юге. Три месяца, в течение которых мы его не видели. Он уехал больным, а вернулся здоровым. Нечего удивляться, что его лицо несколько изменилось.
И свадьба произошла практически тотчас же. С тех пор минула всего неделя! А Ларсан безусловно может выдержать этот срок.
Человек впереди (Дарзак? Ларсан?) направился в мою сторону. Видит ли он меня? Я съеживаюсь в своем укрытии.
Три месяца отсутствия, в течении которых Ларсан мог изучить все жесты и движения Дарзака. Затем Дарзака уничтожают, занимают его место и увозят его жену. Дело сделано!
Голос? Но что может быть легче, чем подражать наречию южанина? Чуть больше или чуть меньше акцента — вот и все. Мне казалось, что сегодняшний Дарзак говорит с большим акцентом, чем Дарзак до свадьбы.
Вот он почти рядом со мной и проходит мимо, не замечая меня.
Это Ларсан! Я уверен, что это Ларсан!
Но вот он останавливается на мгновение, смотрит в растерянности и смущении на все эти уснувшие предметы вокруг себя, среди которых он так одинок, и стонет, как несчастный, несчастный человек, каким он и является на самом деле.
Это Дарзак!
Затем он уходит, а я остаюсь на месте, потрясенный тем, что осмелился предположить…
Сколько времени я оставался в подобной прострации? Час? Или два? Поднявшись, я почувствовал сильную усталость. В результате моих ошеломляющих гипотез я дошел до того, что спрашивал себя, не мог ли случайно (хорошенькое «случайно»!), не мог ли Ларсан, находившийся в мешке из-под картофеля, заменить Дарзака, который вез его в английском шарабане, запряженном Тоби, к пропасти Кастильона?
Честное слово! Я вообразил себе, что тело, бьющееся в предсмертной агонии, внезапно приходит в себя и просит господина Дарзака занять его место. Все это было весьма недалеко от моих остальных абсурдных предположений. Но тут я вспомнил о своей краткой беседе с Дарзаком при выходе из Четырехугольной башни, где выяснялись обстоятельства появления Лишнего тела. В тот момент я задал ему несколько вопросов о князе Галиче, чей нелепый образ не переставая меня преследовал. Он немедленно ответил на них, сославшись при этом на разговор, состоявшийся между нами накануне. Так как этого разговора никто слышать не мог, то, без сомнения, Дарзак, так занимавший меня сегодня, был тем же Дарзаком, который разговаривал со мной вчера. Как ни бессмысленно выглядела мысль об этой подмене, меня все-таки можно было простить. Причиной этой мысли отчасти был сам Рультабиль, постоянно твердивший мне о своем отце, как о гении перевоплощений. И я вернулся к единственной возможной гипотезе — возможной для Ларсана, занявшего место Дарзака, — к подмене в момент свадьбы, когда жених мадемуазель Станжерсон возвратился в Париж после трехмесячного пребывания на юге.
Я вновь вспомнил его входящим в церковь Святого Николая, которую он выбрал для свадьбы, может быть, именно потому, что это самая угрюмая церковь в Париже.
«До каких только нелепостей можно дойти! — говорил я себе, пробираясь потихоньку в свою одинокую комнатку в Новом замке. — Рультабиль совершенно правильно полагал, что, если бы Ларсан занял место Дарзака, то ему достаточно было просто увести свою прекрасную добычу, а не показываться Матильде под видом Ларсана, не являться с ней в замок Геркулес к добрым знакомым и возможным защитникам, и уж, конечно, не красоваться в лодке у Тулио, демонстрируя образ Русселя-Бальмейера на всю округу. В этот момент Матильда, еще принадлежавшая своему мужу, ускользнула от него окончательно. Появление Ларсана похищало Матильду у Дарзака, следовательно, Дарзак не может быть Ларсаном».
Моя бедная голова просто раскалывалась от всех этих мыслей. Это ослепительная луна там, наверху, поразила мой мозг. У меня лунный удар.
И потом, он же появился перед Артуром Рансом в парке Ментоны, когда Дарзак ехал поездом в Канн, чтобы встретиться с нами. Если Артур Ранс говорил правду, то я могу спокойно отправляться в постель. Да и зачем ему лгать? Он тоже любил некогда Даму в черном, и эта любовь не прошла до сих пор. Госпожа Эдит не глупа, она же все видит.
Пойдемте-ка лучше спать.
Я был еще под аркой садовника и собирался пройти во двор Карла Смелого, как вдруг послышался какой-то шум. Можно было предположить, что где-то открылась дверь — такой звук бывает, когда дерево скребет по железу. Я выглянул из-под арки и у дверей Нового замка заметил силуэт человека. Может быть, мне показалось? Я выхватил револьвер и бросился вперед, но ничего не увидел. Однако дверь Нового замка была закрыта, а я ясно помнил, что, уходя, оставил небольшую щель. Я буквально ощущал чье-то присутствие. Кто здесь мог быть? Конечно, если этот силуэт действительно существовал, а не являлся плодом моего воспаленного воображения. Он мог находиться только внутри замка, так как двор Карла Смелого был пуст. Осторожно толкнув дверь, я вошел и, не шевелясь, внимательно прислушивался около пяти минут. Никого. Должно быть, мне все-таки показалось. И все же я пробрался в свою комнату, не зажигая спичек и соблюдая полную тишину. В комнате я запер дверь и только тогда вздохнул с облегчением. Но видение продолжало меня тревожить. Не спалось. Появление этого силуэта и мысли о Дарзаке-Ларсане странным образом сливались в моем воспаленном мозгу.
«При ближайшей возможности я постараюсь убедиться, кто же это: Дарзак или Ларсан», — твердил я себе.
Да, но как это сделать? Потянуть за бородку? Если я ошибаюсь, он примет меня за сумасшедшего или, еще хуже, угадает мои мысли и тоже не слишком обрадуется. Ко всем несчастьям недоставало только, чтобы его принимали за Ларсана!
Вдруг, откинув одеяло, я сел на кровати.
— Австралия! — воскликнул я.
Мне вспомнился эпизод, который я уже упоминал в начале своего рассказа. Помните, как после несчастного случая в лаборатории я сопровождал Робера Дарзака к врачу. В кабинете окулиста мой подопечный принужден был снять пиджак, случайно приподняв при этом рукав рубашки. Пока оказывалась помощь, я с интересом рассматривал на сгибе локтя его правой руки широкое родимое пятно, удивительно напоминавшее географические контуры австралийского материка. И, больше того, под этим широким пятном имелось еще и маленькое пятнышко, расположенное примерно в том же месте, где на карте изображают землю, именуемую Тасманией. Вот это родимое пятно и пришло мне на ум бессонной ночью.
Едва я успел поздравить себя с обнаружением такого неопровержимого доказательства, обдумывая, как бы мне половчее взглянуть на это пятно, как за дверью послышался новый шум. Казалось, что под чьими-то медленными и осторожными шагами слегка поскрипывают ступени.
Затаив дыхание, я подошел к двери и прислушался, приложив ухо к замочной скважине. Ступени вновь заскрипели. Кто-то шел по лестнице, я в этом больше не сомневался. Кто-то, кто желал скрыть свое присутствие. Я вспомнил о силуэте, который заметил еще входя во двор Карла Смелого. Кто это мог быть и что ему надо на лестнице? Поднимается он или спускается?
Снова тишина. Я воспользовался этим, чтобы быстро надеть брюки, и, вооружившись револьвером, тихо открыл дверь своей комнаты. Затаив дыхание, я вышел на лестничную площадку и остановился.
Мне уже приходилось описывать плачевное состояние, в котором находились внутренние помещения Нового замка. Мрачный свет луны проникал через высокие окна, находившиеся на каждой площадке, и четкими бледными квадратами высвечивал в черноте ночи всю лестничную клетку. Убожество замка, отдельными деталями выступавшее в этом призрачном свете, казалось еще более удручающим. Обломки лестничных перил, покореженные оконные решетки, ободранные стены, с которых там и сям еще свисали лохмотья обивки, все эти подробности, не слишком-то волновавшие меня днем, подействовали сейчас весьма странно. Мой воспаленный мозг, окруженный этими мрачными декорациями прошлого, оказался вполне подготовленным к появлению какого-нибудь привидения. Мне стало страшно и показалось, будто легкая тень скользнула у меня между пальцев, коснувшись моего тела.
Однако же любое привидение, безусловно, способно, прогуливаясь по старинному замку, не скрипеть при этом ступенями. Впрочем, они уже больше и не скрипели. И тут, склонившись над перилами, я увидел эту тень вновь. Но только теперь абсолютно отчетливо. Луна, осветив ее, заставила вспыхнуть как факел. Я узнал Робера Дарзака!
Он спустился в первый этаж и пересекал вестибюль, подняв голову, как будто чувствовал на себе мой взгляд. Инстинктивно я отступил назад, затем занял свой наблюдательный пост вновь. И как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дарзак исчезает в коридоре ведущем к лестнице в другом конце здания. Что все это значит? Что делал Робер Дарзак ночью в Новом замке? Почему он пробирался с такими предосторожностями? Тысячи подозрений промелькнули у меня в мозгу, или, вернее, все мои мрачные мысли охватили меня с новой силой, и по следам Дарзака я бросился на поиски «Австралии».
Я оказался у коридора именно в тот момент, когда он, уже миновав его, начал с теми же предосторожностями подниматься по источенным временем ступеням противоположной лестницы. Притаившись в коридоре, я видел, как он остановился на первой площадке и толкнул какую-то дверь. Затем он исчез, быть может, оказался в тени или вошел в комнату. Я быстро вскарабкался по лестнице к этой двери, нашел ее запертой и, убежденный, что он находится там, трижды постучал. Сердце мое готово было выскочить из груди. Все эти комнаты заброшены и необитаемы. Что же понадобилось Роберу Дарзаку в одной из них этой ночью?
Прошло минуты две, показавшихся мне бесконечными, и так как никто не отвечал, а дверь не открывалась, то я постучал вновь. Наконец скрипнули петли, распахнулась дверь и Робер Дарзак, появившийся на пороге, спросил меня самым естественным образом:
— Это вы, Сэнклер? Что вам надо, мой друг?
— Хотел узнать, — сказал я, сжимая в кармане револьвер, и голос мой прервался, ибо в глубине души я испытывал страх, — хотел узнать: что вы здесь делаете? Здесь и в такой час?
Дарзак чиркнул спичкой, освещая комнату.
— Вы же видите, — ответил он, — собираюсь ложиться.
Он зажег свечу и поставил ее на стул, так как в этой запущенной комнате не было даже захудалого ночного столика. Стул да железная кровать в углу, которую, вероятно, принесли сюда днем, — вот и вся мебель.
— Я полагал, что сегодня вы, госпожа Дарзак и профессор Станжерсон ночуете в первом этаже «Волчицы».
— Помещение там маленькое, и я мог бы стеснить госпожу Дарзак, — усмехнулся бедняга. — Поэтому я попросил Бернье поставить для меня кровать здесь. И потом, мне безразлично, где устроиться на ночь, — я ведь все равно не сплю.
На минуту мы замолчали, и мне стало стыдно за мои нелепые подозрения. Раскаяние было столь велико, что я признался во всем: и в своих низких предположениях, и в том, как, заметив его таинственно бродящим ночью по замку, решил, что имею дело с Ларсаном, и отправился на поиски «Австралии». Я не скрыл от него также и то, что все свои надежды я возлагал именно на эту «Австралию».
Он выслушал меня с горькой улыбкой, спокойно закатал рукав, приблизил свою обнаженную руку к свече и показал родимое пятно, которое меня так занимало. Я отказался его разглядывать, но он заставил меня даже прикоснуться к нему.
— Вы можете спокойно его потереть, — сказал Робер Дарзак, — оно не сойдет.
Со слезами на глазах я просил у него прощения, но он еще заставил меня сильно потянуть его за бородку и убедиться, что она не останется в моей руке. Только после этого он отпустил меня спать, и я ушел, обозвав себя дураком.
XVII. Злоключения Старого Боба
Едва я проснулся, как мои мысли вновь обратились к Ларсану. Действительно, я не знал, что и думать. Был ли он ранен менее серьезно, чем мы предполагали? Что я говорю! Был ли он настолько мертв, как мы думали? Мог ли он самостоятельно выбраться из мешка, брошенного Дарзаком в пропасть Кастильона? Эта гипотеза, во всяком случае, не превосходила человеческих сил, тем более такого человека, как Ларсан. Вальтер нашел мешок в трех метрах от края обрыва на естественной площадке, о существовании которой Дарзак, конечно, не предполагал, бросая свой груз в пропасть.
Затем я вспомнил о Рультабиле. Что он делал все это время? Почему уехал? Как необходимо было сейчас его присутствие в форте Геркулес! Если он задержится, то между Рансами и Дарзаками может разыграться новая ссора. В этот момент постучался Бернье и передал мне записку от моего друга, которую какой-то мальчишка вручил дядюшке Жаку. Вот что писал Рультабиль:
«Вернусь сегодня утром. Будьте любезны подняться пораньше и отправляйтесь наловить мне к завтраку тех великолепных устриц, которые в изобилии водятся на скалах мыса Гарибальди. Не теряйте ни минуты. Заранее благодарен. С приветом, Рультабиль».
Эта записка заставила меня задуматься. По опыту я хорошо знал, что если казалось, будто Рультабиль занимается пустяками, значит, его активность направлена на самые серьезные вещи.
Я быстро оделся, запасся старым ножом, который мне одолжил Бернье, и отправился выполнять поручение моего друга. Выходя из северных ворот около семи часов утра, я встретил госпожу Эдит и сообщил ей о записке Рультабиля.
Бедняжка, измученная долгим отсутствием Старого Боба, нашла ее «внушающей беспокойство» и последовала за мной на ловлю устриц. По дороге она сообщила, что ее дядя и прежде не прочь был выкинуть какой-нибудь фокус, и что она все это время надеялась на его скорое возвращение. Но теперь ее мучает мысль об ужасной ошибке, в результате которой Старый Боб мог сделаться жертвой мести Дарзаков. Она пробормотала сквозь свои прекрасные зубки несколько нешуточных угроз по адресу Дамы в черном и прибавила, что ее терпения хватит только до полудня.
Мы начали добывать устриц для Рультабиля, причем оба сняли туфли и вошли в воду. Голые ножки госпожи Эдит, которые я увидел в море у мыса Гарибальди, гораздо более нежны, чем самые замечательные раковины. Они заставили меня позабыть даже об устрицах для Рультабиля, и он определенно остался бы без завтрака, но молодая женщина работала весьма прилежно и целеустремленно. Она шлепала по мелководью и, сгибаясь, пробиралась ножом под камни с порывистой грацией, которая делала ее невыразимо очаровательной. Вдруг мы одновременно выпрямились и прислушались. Со стороны скал доносились какие-то крики. У входа в грот с поэтическим названием Ромео и Джульетта группа людей жестами звала нас на помощь. Гонимые одним и тем же предчувствием, мы быстро достигли берега и узнали, что два рыбака, привлеченные стонами, обнаружили в одной из ям этого грота какого-то человека. Несчастный, должно быть, провалился туда по неосторожности и долгое время пролежал без сознания.
Мы не ошиблись. Вскоре из глубины расщелины извлекли Старого Боба в весьма плачевном состоянии. Его великолепный черный редингот был выпачкан, измят и разорван. Госпожа Эдит не могла удержаться от слез, особенно когда выяснилось, что у пострадавшего вывихнуты ключица и лодыжка. Бедняга был бледен, как умирающий.
К счастью, все это было не опасно. Через десять минут он уже лежал в своей постели под сводами Четырехугольной башни. Но, удивительное дело, этот упрямец наотрез отказался раздеться и не расставался со своим рединготом. Взволнованная госпожа Эдит осталась у его изголовья. Однако, когда прибыли врачи, Старый Боб потребовал, чтобы она немедленно удалилась из Четырехугольной башни, и приказал даже запереть дверь.
Эта неожиданная предосторожность весьма нас удивила. В ожидании новостей Дарзаки, Артур Ранс и я собрались во дворе Карла Смелого. Стоявший в стороне папаша Бернье хитро на меня поглядывал. Выйдя из башни, госпожа Эдит направилась к нам.
— Будем надеяться, — сказала она, — что все обойдется. Старый Боб еще крепок. Я заставила его все рассказать, и что же вы думаете? Этот старый шут собирался украсть череп у князя Галича. Ревность ученого! Мы все вместе посмеемся над ней, когда он поправится.
Дверь Четырехугольной башни приоткрылась, и на пороге появился бледный и взволнованный Вальтер — верный слуга Старого Боба.
— Ах, мадемуазель, — сказал он, — Старый Боб весь в крови. Он не хочет никому об этом говорить, но надо же его спасти.
Госпожа Эдит сразу исчезла в Четырехугольной башне, а мы все не решались даже двинуться с места. Вскоре она появилась вновь:
— Это ужасно! У него вся грудь разорвана.
Я предложил ей руку, чтобы она могла на нее опереться, так как, Артур Ранс совершенно неожиданно отошел от нас и прогуливался теперь по двору вдоль стены, заложив ладони за спину и посвистывая. Я искренне пытался утешить госпожу Эдит, чего нельзя сказать о Дарзаках.
Рультабиль появился в замке через час после этого происшествия. Я издали увидел его на берегу моря и побежал навстречу. Не успел я задать и первого вопроса, как он сразу же прервал меня и поинтересовался, хорош ли улов. Однако его инквизиторские приемы уже не могли меня обмануть. Что ж, хитрость за хитрость.
— Прекрасный улов, — ответил я, — удалось выудить Старого Боба.
Рультабиль вздрогнул и, пораженный, остановился, но я все еще полагал, что он притворяется.
— Полно, Рультабиль, — сказал я, — вы же прекрасно знали, куда направляете нас на ловлю своей запиской.
Рультабиль удивленно посмотрел на меня.
— Вы даже не понимаете сейчас значения своих слов, мой дорогой Сэнклер, — ответил он, — иначе бы я просто обиделся на вас за подобное обвинение.
— Какое обвинение? — не понял я.
— Вы полагаете, что я мог оставить Старого Боба в глубине грота, зная, что он умирает?
— Успокойтесь, старик и не думает умирать. Всего лишь вывих ноги и повреждение плеча — это не очень серьезно. Зато его побуждения стары как мир: он утверждает, что намеревался похитить череп у князя Галича.
— Какая глупая мысль! — усмехнулся Рультабиль. Он наклонился и посмотрел мне прямо в глаза. — И вы верите в эту историю? А других повреждений у него нет?
— Есть и другая рана, — ответил я, — но доктора считают ее неопасной. Какая-то царапина на груди.
— Царапина на груди! — воскликнул Рультабиль. — И что же это за царапина?
— Не знаю, я не видел ее. Старый Боб необычайно стыдлив и не пожелал снимать перед нами свой редингот, прикрывающий эту рану. Мы бы ничего и не подозревали, но о ней рассказал Вальтер, напуганный большой потерей крови.
В замке мы встретили поджидавшую нас госпожу Эдит.
— Мой дядя не подпускает меня к себе, — растерянно сказала она, — это непостижимо.
Я никогда еще не видел ее такой испуганной и растерянной.
— Сударыня, — ответил репортер, церемонно отвешивая нашей очаровательной хозяйке глубочайший поклон, — на свете нет ничего непостижимого, если даешь себе труд немного поразмышлять.
И он поздравил ее с тем, что она вновь обрела своего дядю в тот самый момент, когда окончательно сочла его погибшим. Госпожа Эдит, прекрасно осведомленная о предположениях Рультабиля, уже собиралась ответить достойным образом, но в этот момент появился князь Галич. Узнав про несчастный случай, он пришел осведомиться о здоровье Старого Боба. Госпожа Эдит успокоила его относительно авантюры своего неугомонного дядюшки и просила князя простить ее родственнику чрезмерную любовь к наиболее древним черепам человечества. Князь лишь вежливо улыбнулся, узнав, что Старый Боб собирался его обокрасть.
— Вы найдете свой череп в глубине грота, — сказала она, — куда он упал вместе с моим дядей. Старый Боб сам мне это сказал. Так что за свою коллекцию вы можете быть спокойны.
Князь расспросил ее о подробностях этой истории, которая, по всей видимости, весьма его занимала. Госпожа Эдит объяснила, что, по словам Старого Боба, он покинул форт Геркулес через сообщающийся с морем колодец. Едва она это произнесла, как я тотчас же вспомнил исследование воды на соленость, проведенное Рультабилем, и закрытую им крышку колодца. Ложь Старого Боба стала для меня очевидной. Для всех присутствующих, на мой взгляд, это также должно было быть абсолютно ясным, разумеется, пожелай они себе в этом признаться.
Госпожа Эдит сообщила также, что Тулио ждал Старого Боба в своей лодке внизу, возле устья колодца, и высадил его затем у пляжа перед гротом Ромео и Джульетты.
— Сколько окольных путей, когда можно было просто выйти через ворота, — не смог удержаться я от замечания.
Госпожа Эдит с упреком посмотрела на меня, и я пожалел, что выступил против нее так явно.
— Во всей этой истории, — заметил князь, — есть один довольно странный момент. Дело в том, что позавчера утром Палач моря приходил ко мне попрощаться перед отъездом в Венецию, откуда он родом. Тулио сел в поезд, который отправлялся около пяти часов вечера, в этом я абсолютно уверен. Как же он мог перевозить Старого Боба на следующую ночь в своей лодке? Во-первых, его здесь не было, а во-вторых, он продал эту самую лодку перед отъездом, решив сюда больше не возвращаться.
После некоторого молчания князь Галич продолжал:
— Все это не имеет большого значения, главное — чтобы ваш дядя поскорее оправился от ран. И кроме того, — добавил он с еще более очаровательной улыбкой, чем все предыдущие, — не поможете ли вы мне отыскать пропавший из грота камень? Признаки его я вам сейчас опишу: это острый камень, длиной около двадцати пяти сантиметров, причем одна из его сторон заточена в форме скребка. Короче говоря, это самый древний скребок человечества, который мне очень дорог. Узнайте, пожалуйста, у вашего дяди, куда он девался.
Госпожа Эдит немедленно пообещала князю предпринять все необходимое, чтобы драгоценный скребок не затерялся. Это обещание было дано с известным высокомерием, что мне очень понравилось. Князь попрощался и ушел, а мы, повернувшись, увидели Артура Ранса. Все это время он, вероятно, стоял неподалеку, слышал весь разговор и теперь размышлял о том, что услышал. По своему обыкновению, американец покусывал резной набалдашник трости, задумчиво насвистывал и смотрел на госпожу Эдит таким странным взглядом, что она, в конце концов, рассердилась.
— Я знаю, — сказала молодая женщина, — знаю, о чем вы думаете, и ничуть этому не удивляюсь. Во всяком случае, — добавила она, повернувшись к Рультабилю, — вы никогда не поймете, каким образом ОН оказался в шкафу в Четырехугольной башне.
— Сударыня, — сказал Рультабиль, глядя ей прямо в лицо, как будто желая загипнотизировать, — терпение и мужество! Если Бог мне поможет, то еще до вечера я объясню все, о чем вы меня спрашиваете.
XVIII. Полдень, или В царстве страха
Чуть позже мы сидели вместе с госпожой Эдит в зале башни «Волчица», и я пытался ее успокоить. Дрожащая и взволнованная, она прикрыла свои расширившиеся от ужаса глаза ладонями и прошептала:
— Я боюсь.
Я осторожно поинтересовался причиной этого страха.
— А разве вы не боитесь? — ответила она мне.
Я замолчал. Это была правда, я тоже боялся.
— Вы чувствуете, — снова заговорила она, — вокруг что-то происходит.
— Но где же?
— Вокруг нас. Боже мой, как я боюсь! И я так одинока.
Читать бесплатно другие книги:
