Просветленные не берут кредитов Гор Олег

Нас завели в соседнее помещение, с окном, занавесками, кондиционером и тушей огромного сейфа. Украшенный шрамами тип уселся за большой стол и некоторое время буравил нас взглядом.

Я, не выходя из роли, таращился на него испуганно, хотя на самом деле не боялся. Ощущал даже нечто вроде ликования, хотя сам удивлялся, по какому именно поводу. Ситуация, в которой мы оказались, по всем признакам грозила не самыми приятными последствиями.

Шрамолицый что-то спросил, брат Пон ответил.

Так произошло несколько раз, а затем обладатель большого пистолета перешел на английский:

— Кто ты? Что здесь надо?

Я вздрогнул, отступил на шаг и, прикрыв лицо руками, начал громко всхлипывать. Монах сказал нечто успокаивающим тоном, и они вновь пустились в беседу на незнакомом мне языке.

Продлилась она недолго, а завершилась тем, что брат Пон взял меня за руку и повел за собой.

Я очень надеялся, что нас отпустили, но нет, путь наш закончился все в том же подвале. Я уселся у стены на прежнем месте, монах устроился напротив, и закрывшийся люк оставил нас в полной темноте.

— Этот человек на самом деле мало чего решает, — проговорил брат Пон, когда вверху стало тихо. — Обычный десятник, на чьей территории мы оказались, да еще и из новых, и меня не знает.

Тут мне почудилось, что я слышу эхо его слов, отдающееся где-то глубоко внутри головы. Словно там возникла некая пустота, и звуки снаружи проникли в нее, порождая искаженный отзвук.

Но монах смолк, а шепот внутри не исчез, он звучал назойливее и назойливее.

Неужели вернулся голос Пустоты?

Но нет, я понимал, что воспринимаю этот звук не ушами, да и поле моего зрения оставалось темным, никаких звезд, блистающих драгоценных камней или раскаленных углей.

За голосом явилась боль, судорога прошла по рукам от плеч до кистей, кольнула бедра. Издав пищащий звук, я повалился набок, и словно тысячи иголок воткнулись мне во внутренности, причем самая большая вошла в макушку и вонзилась так глубоко, что добралась до горла.

И вот в этот момент меня накрыл страх, возникло желание закричать во всю глотку.

— Тихо, не суетись, — я не сразу понял, что эти слова произнес брат Пон. — Спокойнее.

Я открыл рот, чтобы, несмотря на все запреты сообщить, что со мной происходит. Но не смог, горло точно перехватила железная рука, а в сдавленных легких не осталось воздуха.

— Старое тело твое умирает, — продолжил шептать брат Пон. — Новое растет… «Алмазные зародыши» проклюнулись, и это больно, очень больно, особенно учитывая, как быстро все происходит. Что обычно делается за годы, мы исполнили за месяцы. Спокойнее.

Боль вроде бы ослабела, но зато начались видения: лес из сверкающих металлических лезвий, что торчали со всех сторон и кололи при каждом движении, пылающая река, из волн выдаются морды тварей, похожих на хищных динозавров, запорошенные снегом и покрытые инеем камни, шагая по которым, ты оставляешь на них ошметки кожи с подошв.

Я находил силы, чтобы выбраться из каждого, но попадал в другое, не менее мучительное. Внутри головы гудело, словно там били в колокола, и воздуха не хватало, и до дрожи в руках хотелось пить, а еще лучше окунуться с головой в прохладную чистую воду.

Когда я немного пришел в себя, через щели в крышке люка уже не проникал свет, намекая, что снаружи наступила ночь.

Опершись на едва не подломившуюся руку, я ухитрился сесть.

— Полегчало? — спросил брат Пон. — Это надо просто перетерпеть, выждать. Пройдет само.

Я кивнул, не сомневаясь, что он увидит мое движение во мраке.

— Тогда не трать времени, работай, — продолжил монах, и голос его посуровел. — Жизнь твоя может закончиться уже этим утром, и я бы на твоем месте потратил ее остаток с толком.

Накатила волна горячей, душной паники, но я сумел с ней справиться, зашептал: «Это не я, это не мое». А затем перешел к медитации на растворение собственного тела в пустоте, на которую в последние дни не хватало времени.

В тот момент, когда от меня осталась лишь крохотная точка осознания, вновь начались боли и видения. Но то ли ударили они с меньшей силой, то ли я встретил их в другом состоянии, но на этот раз я не поддался, сумел пережить приступ, не теряя контроля над телом и сознанием.

— Молодец, хорошо, — продолжал меня поддерживать брат Пон. — Не сдавайся.

Начав «установление в памяти» с первой, давно освоенной ступени, я поначалу решил, что не справлюсь даже с ней — ни о какой отстраненности речь не шла, желание хватало меня точно великан и вертело как хотело без малейших шансов посмотреть на него со стороны.

Но затем дело пошло, я справился с собой.

Второй этап, третий…

— Хватит, — сказал брат Пон, когда я вознамерился погрузить себя в состояние невежества. — Оставь что-нибудь на следующую жизнь, ведь она имеет шансы начаться очень скоро.

Еще недавно такое замечание вынудило бы меня помрачнеть, но в этот момент я только улыбнулся.

— Давай-ка освоим еще одну полезную вещь, — продолжил монах деловым тоном. — Появятся вопросы — задавай. Наши охранники, а их двое, дрыхнут наверху без задних ног и голоса твоего не услышат.

Брат Пон снова удивил меня, на этот раз — тонкостью слуха.

— Эта практика называется «движение против потока», и исполняют ее вечером. Завершается день, заканчиваются дела, и перед тем, как отойти ко сну, ты усаживаешься в тишине и начинаешь вспоминать…

Из памяти предлагалось вызвать только что произошедшее событие, обстановку, в которой оно случилось, эмоциональный фон, собственные мысли и действия других людей.

Восстановить все с максимальной точностью, вернуться сознанием в определенный момент.

Затем реставрировать предыдущий, еще более ранний, и так исчерпать целый день в обратном порядке, не осуждая себя за неудачи, не гордясь какими-либо успехами, не пытаясь обнаружить ускользнувшие от внимания моменты.

— А для чего тогда это все? — спросил я, когда стало ясно, что у меня получается, и неплохо, вернуться в ту комнату, где нас допрашивали, увидеть мелкие детали, вплоть до шрамов на лице хозяина большого пистолета и желтого пятна в углу одной из занавесок.

— А догадайся? — вопросом ответил брат Пон.

— Тренировка сознания? — предположил я. — Чтобы оно стало еще более гибким? Осознание того, что настоящее мало чем отличается от прошлого в том плане, что не менее иллюзорно?

— В конечном итоге да, — согласился монах. — Так что давай, практикуйся.

Я собрался было последовать его указанию, но заметил краем глаза движение в углу подвала. Приглядевшись, обнаружил, что ко мне вдоль стенки ползет непонятно откуда взявшаяся змея, небольшая, сантиметров в сорок, темная, но с белыми пятнами позади головы.

— Не двигайся, — прошептал брат Пон, но я и не собирался шевелиться.

Страха не было, даже дискомфорта, лишь слабое удивление по поводу того, откуда взялась рептилия.

Змея подползла ближе и замерла, уткнувшись мордой в подошву моей сандалии. Некоторое время провела в неподвижности, точно раздумывая, что делать дальше, а затем двинулась обратно.

— Вот знак того, что ненависть, обитающая в тебе, постепенно сдает позиции, — голос брата Пона окрашивало глубокое удовлетворение.

И в самом деле, раньше всякая живность появлялась рядом со мной исключительно для того, чтобы укусить, оцарапать или хотя бы попытаться испугать лаем или рычанием.

Сейчас же все прошло несколько иначе…

Закончив с «движением против потока», я занялся медитацией на объекте.

Честно говоря, в темном подвале условия для практики у меня были куда лучше, чем во время пути через джунгли. Ничто не отвлекало — ни звуки окружающего мира, ни то, что нужно постоянно отводить от лица лианы или отгонять кусачих насекомых, ни необходимость смотреть под ноги.

Натертая пятка не беспокоила, и не ныли натруженные икры и бедра.

В углу помещения выросло хорошо знакомое мне дерево с пуком листьев на верхушке. Сознание мое понемногу начало двоиться, намекая, что скоро произойдет смена перспективы, но тут сверху долетели голоса, и люк открылся.

Я торопливо спрятал лицо в ладонях, изображая полное отчаяние.

— Завтра умрете! — гаркнули через дыру в потолке, и в этот момент я увидел себя со стороны, как бы «глазами» дерева: нелепое растение почти без ветвей в лохмотьях отслаивающейся коры.

Потом смысл слов ударил словно ракета «земля — земля», и моя концентрация рассеялась.

— И все-таки он соврал, — проговорил брат Пон, едва крышка встала на место.

Я глянул на монаха с удивлением: неужели нас не расстреляют?

— В том смысле, что мы умрем именно завтра, — пояснил он. — Завтра не наступит. Есть только сегодня. Никто не лишается жизни в будущем, всегда в настоящий момент.

Определенная логика в этом была, но не могу сказать, что она меня утешила.

Мысль о том, что через несколько часов меня ждет насильственная гибель, вызвала сначала недоверие, удивление, а потом смутную, тупую тревогу, что засела внутри как огромная заноза.

Попытавшись избавиться от нее, я до конца не преуспел, хотя и почувствовал себя легче.

— Это такая разновидность пытки — сообщить узнику о скорой, неизбежной казни, — сказал брат Пон, наверняка видевший мои терзания. — Оставь это, не иди у них на поводу.

Легко сказать!

А если и вправду завтра нас убьют? Возьмут и расстреляют, трупы зароют…

Это не наивные дикари из племени уа, это настоящие кровожадные подонки!

— Думай о Пустоте, — посоветовал монах. — О тех чудесах, что в ней содержатся. Помни, что Пустота в том числе и плод уничтожения в сознании ложных доктрин, к которым ты не должен быть более привязан… Никто не в силах убить твой поток восприятия, осознания… А что до личности, так ведь ее никогда и не было на самом деле.

Я хмыкнул и пожал плечами.

— А вообще, кто знает, что ждет тебя дальше? — на брата Пона, похоже, напал один из редких приступов болтливости. — Может быть, ты очутишься в объятиях нирваны?

Я поднял руку, показывая, что хочу задать вопрос, и монах кивнул.

— А что такое нирвана? — поинтересовался я. — К чему мы вообще стремимся?

— Это истинная реальность, — сказал монах. — Только описать ее невозможно. Причина такой ситуации банальна — нирвана лишена свойств. Любой разговор о ней не имеет смысла. Попытка описать ее лишь приведет к тому, что в голове у тебя возникнет ложный образ. Да и вообще беседы о подобных вещах имеют результатом лишь то, что ведущий их человек проникается осознанием собственной значимости, представлением о том, что он духовен и развит. Но ведь от обсасывания таких слов, как «просветление», «свобода» или «нирвана», ближе к ним не станешь.

Последняя фраза брата Пона породила во мне глубокое беспокойство и одновременно разочарование.

Завтра превратилось в сегодня несколько быстрее, чем мне хотелось.

Я ухитрился несколько часов поспать, а проснулся с подведенным от страха животом. Попытался успокоиться, но ничего не добился, разве что впал в состояние глухой прострации.

Еще немного… и все. Нет, не может быть!

Но едва я убедил себя, что за нами не придут, как люк открылся и внутрь заглянул тип со шрамами и большим пистолетом.

— Выходите! — скомандовал он, кровожадно улыбаясь. — Время с вами кончать!

Брат Пон заулыбался так, словно его пригласили не на казнь, а к праздничному столу. Я же поднялся с трудом, руки и ноги отказались слушаться, и не сразу вспомнил, что должен изображать дурачка.

Хотя какой в этом смысл? Не помогло же…

Но я привычным уже образом согнулся и полез по лестнице так, словно правая рука у меня действовала хуже левой.

— Будете умирать, — доверительно сообщил шрамолицый, после чего нам завязали глаза.

Я ковылял, спотыкаясь едва не на каждом шагу, но что странно, меня за это не били. Кричали, да, но без особой злости, и прикладом в спину и бока, как раньше, не стучали. Сколько минут мне осталось до смерти? Пять? Десять?

Затем под ногами, к моему удивлению, оказались заскрипевшие деревянные ступеньки. Скрежетнули ржавые дверные петли, и я ощутил запах специй, жареного мяса, горячего риса.

В желудке, где несколько дней не было ничего, голодно квакнуло.

Повязку с глаз содрали одним рывком, и я заморгал, привыкая к яркому освещению. Мы очутились в просторной комнате, в центре которой за застеленным скатертью и уставленным посудой возвышением сидели ярко одетые люди, мужчины в халатах и женщины в чем-то вроде кимоно.

Среди прочих выделялся толстяк в облачении, на котором золотые и серебряные драконы гонялись друг за другом среди багровых и черных облаков. Его спину поддерживала настоящая гора подушек, темные глаза с круглого лица смотрели властно и проницательно.

Брат Пон отвесил поклон, я с небольшой задержкой повторил его движение.

Куда нас привели? Что это за люди?

— Ты ли это, неправильный монах? — спросил толстяк на неплохом английском. — Снова явился, когда не ждали?

— Я и есть, — ответил брат Пон. — Смиренный служитель просветления.

— Когда-нибудь ты доиграешься, — продолжил толстяк, вертевший в руке изящную фарфоровую чашечку. — Меня не окажется рядом, и один из десятников прикажет застрелить тебя как соглядатая.

Монах развел руками:

— Значит, такова воля Будды.

— Воля Будды, как же, — проворчал толстяк, нахмурился, но тут же рассмеялся. — Может быть, пора и в самом деле покончить с тобой? Избавиться от этой занозы в заду?

«Нет! Нет! Нет! Не надо этого делать!» — захотелось воскликнуть мне.

Но я лишь приоткрыл рот еще шире и принялся ковырять в ухе, стараясь делать это как можно более шумно.

— Хотя нет, кто я таков, чтобы взваливать себе на плечи столь тяжелую карму? — толстяк погрозил нам похожим на сосиску пальцем. — Но и отпустить тебя просто так… Нельзя.

— Я могу проповедовать для вас, — предложил брат Пон. — Тела свои вы ублажили. Теперь неплохо бы подумать и о вечном.

— Хорошо, годится, — проговорил толстяк после паузы. — Пусть будет по-твоему. Если мне понравится, то я отпущу и тебя, и твоего послушника-дурачка, если же нет, то ты вернешься в подвал, чтобы придумать что-нибудь поинтереснее.

— В подвале неплохо… — монах изобразил задумчивость. — Тихо, спокойно, темно. Хотя ладно… сегодня я буду говорить для вас о том, что есть Будда и какова его природа…

Не дожидаясь разрешения, прямо так, с пальцем в ухе я опустился на пол и уставился на брата Пона снизу вверх.

Дураку позволено то, чего никогда не простят умному, а ноги меня не держали.

Бусины на четках

Человек, относящийся к себе абсолютно серьезно, без юмора, важный и чопорный, на удивление часто выглядит клоуном.

Да, понятно, что мы можем заниматься капитальными делами, не терпящими шуток, но это не значит, что маску значительности нужно таскать на себе постоянно. Проблема в том, что она быстро прирастает, становится неосознанной и превращается в тяжелую ношу.

Серьезно можно относиться к каким-то задачам, обязанностям, ситуациям, но вовсе не к собственной личности, к эго, к тому иллюзорному скоплению разнохарактерных черт, которое мы называем собой.

Ну а уж дурачиться, выставлять себя идиотом, смеяться над собой время от времени просто необходимо.

* * *

«Движение против потока» выполняется один раз в сутки, обычно вечером, когда с дневными делами покончено.

Начинается оно с того, что в памяти с максимальной дотошностью восстанавливается последнее событие, сопровождавшие его эмоции, мысли, обстановка, жесты и выражения лиц других людей, если они присутствовали.

После того как удается это сделать, нужно перейти к предпоследнему событию и дальше, дальше — и прожить весь день заново в обратном порядке.

Не осуждать себя при этом за неудачные решения и ошибки, не гордиться успехами, вообще никак не оценивать то, что проходит перед глазами, не пытаться отыскать в нем новый глубокий смысл.

Просто смотреть, словно сериал, в котором некто похожий на нас является главным героем.

* * *

Разговоры на так называемые духовные темы приносят куда больше вреда, чем пользы.

Ведущий их человек уверен, что высокоразвит и продвинут, но ведь упоминание терминов «святость», «нирвана», «просветление» и многих-многих других не меняет в нем ничего. В лучшем случае все остается как есть, в худшем же растет гордыня, появляется возвеличивание собственной личности.

Не зря Будда на вопросы «высокодуховного» рода отвечал молчанием.

Поэтому отвлеченные общие темы, имеющие отношение к миру и человеку, нужно поднимать с очень большой осторожностью, а лучше вообще не поднимать.

Глава 8

Сияющий Будда

В животе ощущалась приятная тяжесть, а одолевавшая меня время от времени отрыжка напоминала, что я впервые за долгий срок объелся. Я ее не сдерживал, наоборот, подчеркивал, еще не забывал облизываться и поглаживать себя по брюху.

Сумка для подношений — ее я держал в руках — была столь же полна, как и мой желудок.

Мы с братом Поном сидели в кузове грузовика, что без спешки катил по извилистой горной дороге. Узкие лавки вдоль бортов вместе с нами делили около двух дюжин вооруженных мужчин в хаки, а дно было завалено пустыми мешками, они елозили туда-сюда, время от времени наползая мне на ноги.

Проповедь моего наставника закончилась тем, что нас отпустили.

Толстяк в халате с драконами, исполнявший роль Большого Босса, накормил нас едой с собственного стола и проводил до машины, сообщив, что раз мы все равно идем на восток, то нас немного подбросят.

Остановился грузовик на краю огромного поля, засаженного маками.

Мы вылезли из кузова последними и, обменявшись со спутниками прощальными поклонами, затопали прочь, прямиком через заросли винной пальмы, отодвигая в стороны ее огромные, перистые листья.

Под ногами хрустели плоды, на вид сочные и вкусные, но на самом деле едкие и практически несъедобные.

— Можешь распрямиться, — сказал брат Пон минут через пятнадцать. — И говорить.

— Они и вправду могли нас убить?

— Теоретически да, фактически — нет, ибо наша с тобой карма не подразумевает в данный момент насильственной смерти.

— Но я чуть не умер от страха!

— Не преувеличивай, — брат Пон глянул на меня насмешливо. — Трусы же сухие?

С этим спорить я не мог.

— Эмоции уже не имеют над тобой той власти, что ранее, хотя ты сам можешь этого не осознавать, — пояснил монах. — Да и мысли, и телесные ощущения, и все остальное.

— А куда мы идем? — спросил я.

— Дядюшке Лю, — похоже, это имя носил толстяк в роскошном халате, — я сообщил, что мы намерены посетить монастырь Пхи Май, а поскольку врать мне не положено, то мы и в самом деле отправимся туда.

Других вопросов у меня не нашлось, и мы продолжили путь в тишине.

Горы вставали со всех сторон, не особенно высокие, оплывшие, заросшие лесом. Тем не менее иногда приходилось карабкаться по крутому склону, а потом спускаться по такому же, цепляясь за бугорки и растения, да еще и следя, чтобы неудобный посох с бубенчиком не вылетел из руки.

На ночлег остановились у крохотного родника, бившего из каменной стены.

— С голоду теперь пару дней не помрем, — сказал брат Пон, изучив содержимое наших сумок. — А вообще настало тебе время вспомнить, что есть такая штука, как бхавачакра.

Резкая смена темы сбила меня с толку… при чем тут колесо судьбы?

— Давай, вспомни ее, визуализируй во всех деталях, — приказал мне монах.

Задача показалась мне плевой — я два месяца убил на то, чтобы нарисовать бхавачакру на голой земле, несколько раз начинал сначала, потом созерцал ее, пока не запомнил досконально.

Вот только бхавачакра, возникшая перед моим мысленным взором, выглядела несколько не так, как я ожидал…

Словно вылепленное из обожженной глины колесо местами осыпалось, покрылось трещинами. Кое-где выпали целые фрагменты, например, у курицы во внутреннем круге не оказалось головы, человек с чашей вина лишился сосуда в руке, а дворец, символизирующий миры богов, раскололся на части.

Подобное зрелище меня расстроило, даже разозлило.

Я нахмурился, пытаясь силой мысли сделать все таким, каким оно было раньше, восстановить стершиеся линии, убрать трещины, заделать ямки и сколы, вернуть цвет туда, откуда он пропал.

— Не напрягайся, — сказал брат Пон. — Это не поможет.

Я открыл глаза и посмотрел на него изумленно.

— Если помнишь, мы говорили, что тебе нужно в числе прочего ослабить натяжение цепи взаимозависимого происхождения, той самой, что крепче железной приковывает тебя к обыденному существованию.

С этим я вынужден был согласиться.

— Ты преуспел во многих практиках, цепь ослабела, вот почему начал рушиться ее образ, содержащийся в твоей голове.

Это объяснение вызвало у меня острый приступ разочарования — это выходит, что я таращился на бхавачакру часами, пытаясь запомнить каждый штришок, и все для того, чтобы она вот так взяла и рассыпалась, превратилась в ничто?

— Ты можешь, конечно, попытаться мысленно восстановить ее… — брат Пон, как обычно, читал меня как открытую книгу. — Но только чего ты этим добьешься? Для чего?

Я обиженно шмыгнул носом.

Расставаться с колесом судьбы, пусть даже оно существует лишь внутри моей головы, мне не хотелось.

— Ты все так же привязан к результатам своих деяний, — монах осуждающе покачал головой. — Хотя ничего хорошего в этом нет… Смотри, вот один из древних мудрецов потратил много лет на написание труда, отражающего суть его учения. Но вышло так, что рукопись попала в руки его врагов, и те взяли и привязали ее к хвосту бродячей собаки.

Я хмыкнул — ситуация выглядела надуманной.

— Но мудрец сказал: подобно тому как эта собака пробежит по всем улицам, мое учение распространится по всему миру, — и брат Пон посмотрел на меня с таким торжеством, словно речь шла о нем самом.

Меня эта притча, честно говоря, мало тронула, и на привале, перед тем как заняться «движением против потока», я потратил некоторое время на то, чтобы «отреставрировать» бхавачакру.

Но ничего не добился, она упорно не желала становиться такой, как ранее.

Следующий день мы шли, шли и шли и не видели ничего интересного, кроме стаи гиббонов: черные самцы и серые самки наблюдали за нами, рассевшись на ветках огромного дерева, и вид у них был озадаченный.

Я зверски устал, но выспаться не смог, проснулся еще в темноте, дрожа от холода.

Так что когда вновь пустились в путь, я еле тащился, постоянно зевал и буквально засыпал на ходу. Брат Пон топал впереди, до отвращения бодрый, выбирал дорогу, а там, где заросли были гуще, фактически ее пробивал.

Когда монах резко остановился, я едва не налетел на него, затормозил в самый последний момент.

— А ну-ка иди сюда, — это оказалось сказано дрожащим от возбуждения голосом, и сонливость с меня мигом слетела. — Какая удача! Вот уж не думал, что мы найдем такое!

Брат Пон сделал шаг в сторону, и в первый момент я не понял, что за странная груда предметов лежит под деревом. Потом сообразил, что это труп, облаченный в широкие шорты, сандалии и гавайскую рубаху, в достаточной степени сгнивший, чтобы потерять человеческие черты, но сравнительно свежий, не пожранный до конца падальщиками и разложением.

Я нервно сглотнул, ожидая приступа тошноты, но его не последовало.

— Подойди ближе, — пригласил брат Пон. — Рассмотри эту груду плоти внимательно. Скоро ты сам будешь выглядеть так же.

Брат Пон сделал шаг в сторону… Что за странная груда предметов лежит под деревом?

Я поглядел на монаха с укором, но тот оставался серьезным.

— Подойди, — повторил он с нажимом. — Садись и созерцай. Запомни накрепко. Образ того, что делает с мясом время, должен отложиться в твоем сознании, оказаться рядом с теми картинками телесной красоты, что валяются там грудой, загораживают дорогу…

Под аккомпанемент его слов я сделал пару неровных шагов и опустился наземь. Вопросы зажужжали внутри черепа подобно сотне возбужденных пчел: как он тут очутился? отчего погиб? почему был один? и если не один, то куда исчезли спутники и почему бросили тело вот так?

— Не отвлекайся! — голос брата Пона хлестнул точно кнут. — Созерцай!

Тошнота все же появилась, благодаря тому, что я наконец ощутил трупный запах. Справиться с ней я сумел не сразу, но потом отбросил все мысли о том, что именно вижу, и стало легче.

Пусть это будет набор объектов разного цвета и формы, причудливое скопление кривых, а не человек.

— Нет, этим мы займемся в другой раз, — тут брат Пон похлопал меня по плечу. — Сейчас ты должен видеть в этом именно смерть, именно ту судьбу, что ждет всякого. Отождестви себя с ним, почувствуй, что твою плоть жрут черви, что это она выделяет воду и гной под палящим солнцем, что тебя объедают жуки и клюют птицы и мельчайшие существа устраивают пиры на том, чем ты недавно гордился.

Я содрогнулся от отвращения.

Вообразить себя такой вот смердящей колодой гнилого мяса?

— Но ты же смог сделаться деревом? — поинтересовался монах. — Стань трупом! Разницы никакой!

Тошнота понемногу улеглась, отвращение уступило место легкому раздражению. Оно постепенно рассеялось, когда мне удалось сосредоточить все внимание на лежащем под деревом мертвеце. Убрать догадки насчет того, что было с этим человеком ранее, мысли по поводу собственной смерти, оставить лишь настоящий момент, в котором находился лишь я сам и объект созерцания.

А потом сознание мое заколыхалось и поплыло, та граница, что обычно отделяет «я» от «не-я», стала зыбкой.

Уже я лежал на земле, раскинув руки, и полузакрытыми глазами разглядывал сидящего передо мной мужчину: обритая голова, монашеская одежда, загорелое, изнуренное лицо. Мне не было ни больно, ни страшно, хотя внутри своего тела я ощущал шевеление, там кто-то ползал и ворочался.

Я понимал, что распадаюсь, что не имею возможности двигаться, но это меня не беспокоило.

— Отлично, а теперь с этим настроем вернись в себя, — голос брата Пона я услышал как бы двумя парами ушей, и от этого он прозвучал искаженно.

Я сморгнул, пытаясь выполнить инструкции, и на миг словно размазался между двумя точками в пространстве, ощутил себя одновременно и собой, и тем мертвецом, что валялся под деревом.

Потом все стало более-менее как обычно… хотя нет, не совсем…

Внутри себя я даже не слышал, а скорее ощущал невероятную, нежную тишину — беспокойный хор мыслей, желаний и эмоций, сопровождающих нас при жизни, смолк. Тому, кто мертв, нечего хотеть, не о чем думать, и не существует такой вещи, что может его напугать.

— То, что надо, — радостно сказал брат Пон. — Надень это состояние как костюм. Носи, сколько сможешь.

Я поднялся осторожно, словно боялся расплескать воду из стоявшего на голове сосуда. Глянул на монаха и показал туда, где под деревом лежал объект моего созерцания.

— Ты полагаешь, нам стоит его похоронить?

Я кивнул: этот тип, кем бы он ни был, заслуживал того, чтобы его тело предали земле.

— Хорошо, почему нет? — и брат Пон широко улыбнулся.

Задача была не такой простой, ведь копать яму пришлось ветками, а земля оказалась каменистой. Но за все время, что мы работали, я ни разу не испытал сожаления по поводу принятого решения, желания бросить дело на полпути или раздражения насчет того, что приходится вкалывать непонятно ради чего.

Покой мертвеца продолжал владеть мной, и я лишь исполнял принятый на себя долг.

Слабый укол гадливости я испытал, когда мы укладывали труп в яму, но он быстро прошел, да и мало чем напоминал те волны отвращения, замешанные на тошноте, что одолевали меня раньше.

Насыпать сверху земли и воткнуть в холмик палку, отмечающую место упокоения, было уже плевым делом.

— Да возродится он в одном из благих миров, — сказал брат Пон, и мы пустились в дальнейший путь.

Примерно через час он неожиданно разрешил мне говорить, но воспользовался я этим правом не сразу.

— Я теперь понял, зачем нужна медитация с деревом, — проговорил я. — Убрать… снять противопоставление между тем, что я считаю «я», и тем, что я считаю «не-я»… Ведь так? И с мертвецом то же самое.

Страницы: «« « ... 678910111213 » »»