Просветленные не берут кредитов Гор Олег

Глава 7

Игра в дурака

Встреча со змеей произвела на меня отвратительное впечатление.

Я шагал угрюмый, и никакие забавные рассказы брата Пона о древних мудрецах, любивших жестоко шутить над собственными учениками, не могли вернуть мне расположение духа.

Джунгли, казавшиеся непролазными, вскоре закончились, и мы оказались на дороге, грунтовой, но наезженной — судя по отпечаткам шин, использовали ее не слоновьи погонщики и не крестьяне на телегах. По обочине мы двинулись прямо на восток, в ту сторону, где синели над лесом вершины гор.

— Ну вот, снова мир обычных людей, — сказал брат Пон, когда мимо с натужным рычанием прокатил лесовоз, обдав нас запахом бензина и горячего машинного масла. — Будет полезно ненадолго в него вернуться.

Еще один грузовик прогромыхал по дороге, за ним промчался джип, изрисованный, как авто для ралли.

Я смотрел на автомобили с мрачным сожалением, поскольку умудрился натереть ногу и шел с трудом. Но никто не хотел нас подвозить, никому не было дела до двух людей в монашеских одеяниях.

Стали встречаться поля, а затем мы увидели селение, расположившееся на пологом склоне, — несколько улиц, дома в три-четыре этажа, вывески магазинов и даже вышка сотовой связи.

Настоящий мегаполис по местным меркам.

На окраине нас встретили собаки, ринулись было с рычанием навстречу, но обнаружив, что их никто не собирается бояться, завиляли хвостами, а затем и вовсе потеряли к чужакам интерес.

— Попробуем искусить себя роскошью, — заявил брат Пон, когда мы миновали первый перекресток. — Сколько можно усмирять плоть, изображать аскетов-подвижников?

Роскошь он собрался искать за оградой, над которой поднимались ветви цветущих деревьев, а вывеска над воротами гласила «Paradise Lost». Под ней нас встретил охранник в черной форме и с кобурой на ремне, глаза его выпучились, он принялся кланяться и затараторил что-то умоляющее.

Брат Пон отреагировал единственным словом и величавым жестом.

Жалко улыбаясь, охранник повел нас внутрь по усыпанной песком дорожке мимо автостоянки, где стоял давешний джип. В зарослях мелькнула голубая поверхность бассейна, донеслись плеск и голоса, открылся двухэтажный корпус с балкончиками, окруженный цветущими розами.

Навстречу нам с крыльца сошел крошечный человечек в синем отглаженном костюме. Метнул лютый взгляд в сторону охранника, небрежно поклонился брату Пону и начал ему что-то объяснять.

Монах выслушал с улыбкой и произнес несколько фраз.

Человечек скривился, точно обнаружил на своем одеянии жирное пятно, и обреченно махнул рукой.

— Велкам, — сказал он и повел нас в обход здания с балкончиками.

За ним обнаружилось другое, куда более скромное, со сплошь увитыми плющом стенами. Тут нам и выделили комнату, небольшую, темную, но с настоящими кроватями и даже с душем!

На бойлер я посмотрел с недоверием, поскольку вообще забыл, что бывают такие штуки.

— Не спрашивай, как мне это удалось, — сказал брат Пон, когда мы остались вдвоем. — Иди, мойся.

Горячая вода смыла не только дорожную пыль, но и усталость, и дурное настроение. Вернувшись в комнату, я обнаружил, что мы стали гордыми обладателями подноса с двумя мисками — в каждой поднималась горка лапши, темнели аккуратно нарезанные кусочки курятины.

Тут же стоял чайник и пара чашек.

В этот момент я был готов заплакать от радости.

— Гостеприимство — это хорошо, — сказал брат Пон после того, как мы поели. — Только не нужно забывать, что истинная радость не в том, чтобы набить брюхо и поспать на мягком…

Я поглядел на монаха с укором.

— Хотя можно и поспать, — проговорил он, насмешливо рассматривая меня. — Заваливайся, а я посуду верну.

Я не заставил себя упрашивать, еще услышал, как за братом Поном закрылась дверь, как из коридора долетел тонкий женский голос, а после этого уснул, точно меня выключили.

Брат Пон разбудил меня на рассвете, мягко похлопав по плечу.

— Хватит спать, — заявил он. — Самое время внимать словам мудрости. Подымайся!

Но первым делом он вручил мне бритву с наказом обрить не только физиономию, но и голову.

— Настал момент нам вновь поговорить о сознании-сокровищнице, — сказал монах, когда я справился с задачей и вернулся в комнату. — О том, как оно функционирует. Изобразить его проще всего в виде, скажем, банки, наполненной разными семенами. Семена эти — следы, отпечатки прошлых впечатлений, энергия давно реализованных деяний, карма…

Я кивнул.

— Как только наступают подходящие условия, то или иное семя начинает прорастать, выбрасывать ветки и листья, что закручиваются в кокон восприятия, сотканный из элементов семи сознаний более низкого порядка, мыслей, эмоций, телесных ощущений. Внутри этого кокона, туннеля действует фальшивая личность, которая воспринимает его как нечто внешнее по отношению к себе.

Брат Пон замолк, наверняка уловил, что у меня возникли некоторые трудности с пониманием.

— Ты же сам воспринимал кокон, и не раз, — сказал он. — Так вот он порожден тобой. Никто не несет ответственности за тот мир, что тебя окружает, помимо тебя самого. Все неприятности, проблемы и препятствия — это лишь порождения твоего собственного сознания, омраченного невежеством, алчностью и ненавистью.

Ну, это я усвоил давно, еще во время обучения в Тхам Пу.

— И эта самая фальшивая личность получает впечатления, производит действия, обзаводится привычками, что создают новые семена, и те попадают в сознание-сокровищницу. Этот сам себя поддерживающий процесс можно поименовать Сансарой. Обучение же, которому я тебя подвергаю с переменным успехом, — тут брат Пон погрозил мне пальцем, — нацелено как раз на то, чтобы его прервать, опустошить алая-виджняну, отвлечь ее от сновидений, порожденных ею же самой, заставить ее взглянуть на саму себя… Каждое упражнение, любая медитация в конечном итоге служит именно этой цели.

Монах выждал немного, а потом разрешил:

— Задавай вопросы.

Но таковых у меня не оказалось — да, детали этой теории он озвучивал не раз, но впервые описал все так лаконично и четко, свел вместе детали, что ранее казались совершенно независимыми.

Я ухватил большой кусок информационного «пирога» и начал понемногу его переваривать.

Так что прошло минут десять, прежде чем я осведомился:

— Но с чего все это началось? Откуда взялось первое семя? Что его породило?

— Одному древнему мудрецу, что озадачился этим вопросом, было видение. Оказался он перед ступой, окруженной буддами и бодхисаттвами, и обнаружил в ней дверь. Открыв ее, он увидел внутри такую же ступу и тоже с дверью и решил добраться до самой первой, исходной… Только не сумел, поскольку за каждой новой дверью его ждала другая ступа, ничем от отличавшаяся от предыдущей.

Намек выглядел яснее ясного, но тем не менее этот ответ меня не устроил.

Ведь не может же быть так, чтобы у этого процесса не имелось начала, какого-либо первотолчка?

— Еще вопросы? — спросил брат Пон. — Если их нет, то самое время потрудиться.

На мой изумленный взгляд он пояснил:

— А ты что думал, тебе не придется отработать эту мягкую постель и роскошную трапезу?

И мы отправились в расположенную на первом этаже главного корпуса отельную кухню, где нас встретили с озабоченным удивлением. Тем не менее нож мне вручили тупой и ржавый, а потом отправили к настоящей куче моркови.

— Надо ее почистить и аккуратно порезать, — сказал брат Пон. — Великолепно. Отличная возможность тебе попрактиковать действие в состоянии Пустоты, поскольку эта работа не имеет связей с твоей личностью, она не даст тебе ничего позитивного и не отвратит негатива.

Я угрюмо шмыгнул носом и взял первую морковину.

Шкрябая по ней ножом, я мрачно размышлял по поводу того, что давненько не занимался такими вещами и отвык, хотя в том же Тхам Пу постоянно находился при деле, и это меня вовсе не смущало.

Брат Пон занимался картошкой, и у него все выходило на удивление ловко и быстро, только падала в большой чан кожура. Я же возился долго, вырезал гниль, да и ошметки летели куда угодно, на одежду, на руки, в лицо, только не туда, куда мне хотелось бы.

— Все должны трудиться, — сказал монах, глядя, как я сражаюсь с особенно заскорузлым овощем. — Даже сам Просветленный, хотя его труд выглядел иначе… Однажды он пришел в деревню, где жил некий брахман, сам пахавший землю, и уселся перед домом, поставив чашу для подаяния.

Дальше священнослужитель, не брезгавший физическим трудом, предсказуемо «наехал» на Будду, заявив, что «я, мол, сначала вспашу и посею, а потом уже и ем. Обрабатывай землю, отшельник».

— Татхагата же ответил, — продолжил рассказывать брат Пон. — Я тоже пашу и сею.

Законоучение — мои зерна, знание — ярмо и плуг, скромность и терпимость — мои быки. Созерцание служит мне кнутом, а разум — дышлом…

Да уж, у каждого свои инструменты, это точно, и мне приходится орудовать тупой железякой!

Пока мы работали, на кухню пару раз заглядывал крошечный человек в синем костюме, бросал на нас удивленный взгляд и исчезал. Повара же и посудомойки смотрели на нас почти с суеверным восхищением, особенно на брата Пона, конечно, хотя и мне доставалась толика внимания.

Войти в состояние Пустоты мне, несмотря на все усилия, не удавалось, я никак не мог отстраниться от личных мыслей, не переставал думать о том, что мы вполне могли просто уйти…

Закончили только к полудню, и в благодарность нам выделили столько снеди, что моя сумка для подаяний едва не лопнула.

Селение осталось позади, и дорога, шедшая на восток, начала карабкаться в горы.

Но брат Пон, к моему удивлению, свернул на первую же тропку, уползавшую в сторону, хоть та и выглядела узкой и заброшенной.

— Присаживайся, — сказал он, указывая на выпиравший из травы серый камень. — Прежде чем мы отправимся дальше, я должен тебе кое-что объяснить…

Недоумевая сильнее и сильнее, я занял место на валуне.

— Направляясь туда, куда мы идем, мы сильно рискуем, — сказал монах, и голос его звучал серьезно, без следа насмешки. — Дальше лежит самое сердце Золотого треугольника, и чужаков там, мягко говоря, не жалуют. Могут застрелить без разговоров.

Сердце мое забилось немного чаще, и тут я вспомнил, что брат Пон с утра дал мне право говорить, но забрать обратно забыл, хотя с того момента, как мы вышли из нашей комнаты, я не произнес ни слова.

— А зачем вообще куда-то идти? — спросил я. — К чему такой утомительный путь?

Брат Пон заулыбался:

— Я все ждал, когда ты осознаешь, что молчание для тебя необязательно. Понимаешь, то, что мы с тобой делаем, провоцирует серьезный уровень внутренних изменений. И куда гармоничнее будет поддерживать его постоянной трансформацией внешней обстановки. Сидение на месте могло вызвать серьезный дискомфорт и трудности в обучении.

— Ну да, ну да… — проворчал я.

— Поверь, дело так и обстоит, — сказал монах. — Вернемся же к нашей ситуации… Для меня опасность минимальна. Поскольку я говорю на местном языке, да и ориентируюсь в этих краях, кое-кого знаю. Ситуация с тобой сложнее, ты хоть и загорел, и чертами лица не сильно похож на фаранга, ведешь себя как чужак, поэтому обязательно вызовешь подозрения. А оно нам требуется?

Я пожал плечами — ясен пень, что нет!

— Поэтому тебе с этого самого момента придется не только молчать, но еще и изображать максимально безобидное живое существо, а именно убогого немого дурачка.

Что?

Я отшатнулся, недоверчиво глядя на брата Пона.

— Неплохо бы тебе заполучить еще какое-то физическое увечье, — продолжил он как ни в чем не бывало. — Но уж чего нет, того нет… Но ты можешь сделать вид, что горбат и что одна рука у тебя суховата и слушается не очень. Вот так, например, смотри…

Монах скособочился, выставил левое плечо вперед, правое несколько опустил. Физиономия его перекривилась, и он стал напоминать не взрослого мужчину, а глупого подростка: отвисшая нижняя губа, ниточка слюны из уголка рта, вразнобой моргающие глаза.

Дергаными, раскачивающимися шагами, ничуть не напоминавшими обычные его мягкие движения, он прошелся туда-сюда, а затем в одно мгновение стал прежним, гибким и сильным.

Я даже вздрогнул, такой стремительной оказалась трансформация.

— Теперь твоя очередь, — сказал брат Пон.

Я замотал головой, замахал руками, показывая, что я не смогу, что я на такое не способен.

— В чем дело? — изумился монах.

— Ну… — я замялся, не желая признаваться, что мне противно изображать такого персонажа.

— А, понимаю, — голос брата Пона стал задушевным, но глаза сверкнули непреклонно. — Ты серьезный и умный мужчина с отличной кредитной историей, не к лицу тебе играть урода и дурака. Верно?

Тут уж я нашел силы кивнуть.

— А ты не замечал, что тот, кто слишком серьезно относится к себе, обычно выглядит клоуном? — поинтересовался монах. — Ведь над ним так приятно пошутить… Важность напоминает очень красивое и дорогое кресло, которое нужно таскать с собой постоянно. Раз в три дня ты можешь усесться в него и гордо оглядеться, а все остальное время оно только мешает, заставляет тебя спотыкаться на ровном месте, потеть и сопеть.

Тут он был прав — сколько я встречал людей, уверенных, что этот мир не место для шуток, что сами они очень значительны, тратят время на серьезные дела и нечего тут хаханьки разводить.

Смотрятся подобные персонажи, мягко говоря, забавно.

— Поэтому, давай, отпусти себя, выкини на помойку свою серьезность, посмейся над собой!

Я криво улыбнулся и попытался скопировать то, что не так давно проделал брат Пон: одно плечо вниз, другое вверх, рот приоткрыть, глаза выпучить, да еще и склониться набок.

— Отлично. А ну пройдись… — комментировал монах. — Так, давай помогу…

И, подскочив, он ткнул меня острым пальцем в ребра так, что я согнулся еще сильнее, а вдобавок дернул за предплечье с такой силой, что в спине болезненно хрустнуло. Отпрыгнул, и я обнаружил, что не могу разогнуться, что мне удобнее двигаться скособочившись!

— Пойми, мы большую часть времени ведем себя как идиоты, — говорил брат Пон, с удовлетворением созерцая, как я ковыляю туда-сюда. — И только пытаемся это скрыть. Тратим кучу сил… Так зачем? Не лучше ли представить себя дураком и их сэкономить?

Удивительно, но через некоторое время я начал получать от этого бредового состояния удовольствие. Даже скривил морду и захныкал, изобразив вселенскую печаль, затем улыбнулся во всю физиономию, не заботясь о том, как выглядит подобный оскал.

— Прекрасно, — одобрил монах. — Поздравляю, ты отыскал достойное место в жизни. В рядах умственно отсталых.

И мы засмеялись уже вдвоем.

Перед тем как отправиться в путь, брат Пон выломал мне толстую палку и велел на нее опираться, а еще повесил на верхушку этого посоха кольцо с прикрепленным к нему колокольчиком.

Извлек он этот предмет из недр собственной антаравасаки, где хранилось на удивление много всего.

На мой недоуменный взгляд монах пояснил:

— Надо, чтобы нас слышали раньше, чем видели. Для нашей же безопасности.

И мы затопали дальше на восток, кривыми окольными тропами, перебираясь с одной поросшей лесом горы на другую.

Я таращил глаза на все, что видел, припадал на правую ногу и горбился так, что голова у меня болталась едва не ниже пупка. Это было неудобно, хотелось распрямиться и идти как обычно, но я мужественно терпел, не обращая внимания на скрежет в суставах и ноющие мышцы.

В этом состоянии я еще как-то ухитрялся созерцать воображаемое дерево.

Вброд перешли речку, такую мутную, что дно приходилось нащупывать палкой. Чтобы обсушиться, развели костер, и едва пламя занялось, я услышал, как неподалеку хрустнула ветка, затем еще одна.

Накатило искушение повернуться, глянуть, что там, но я продолжил играть дурака: тянуть к пламени руки, широко улыбаться, глядя куда-то в пространство и бормоча нелепицу.

— У нас гости, — шепнул брат Пон.

Ветви колыхнулись, упал сбитый лист, и на открытое место выступили трое мужчин с ружьями: тяжелые ботинки, суровые смуглые лица под ковбойскими шляпами, ножи на поясах, одежда цвета хаки.

Незнакомцы выглядели настолько опасными, что меня пробрала дрожь.

Монах с улыбкой встал, сделал приглашающий жест, я же вытаращился на гостей как ребенок, да еще и сунул палец в ноздрю, достаточно глубоко, и принялся там елозить, изображая поиск полезных ископаемых.

Мужики с ружьями смотрели подозрительно, но голос того, что разговаривал с братом Поном, звучал спокойно.

После короткого обмена репликами они развернулись и исчезли в зарослях.

— Это охотники, — пояснил монах, усаживаясь обратно. — Только не на животных… Понимаешь теперь, почему в этих лесах лучше быть заметным?

Да уж, трудно не понять…

— Думаю, что заночуем мы прямо тут, — сказал брат Пон, глянув на солнце, тяжело лежавшее в кронах. — Гостей у нас сегодня больше не будет, так что можешь вести себя как обычно, да и говорить тоже.

— Спасибо, — прокряхтел я, с облегчением распрямляясь. — Ох, как же хорошо…

Вопросов за сегодняшний день у меня набрался целый мешок, причем они всплывали в сознании по одному, без каких-либо напряженных размышлений с моей стороны, и касались разных тем.

Начал я с предположения, что бездействие, скажем, лежание на диване, является действием в состоянии Пустоты.

— Я же ничего не хочу, ни к чему не стремлюсь, просто валяюсь, так?

— Да ну? — изумился брат Пон. — А как же лень, желание отдохнуть, подремать? Приятная же штука? Действием в состоянии Пустоты может быть что угодно, даже чесание живота, но оно должно быть осознанным, абсолютно намеренным. Поначалу. Если освоить, то закрепится и пойдет само…

Прежде чем задать второй вопрос, я немного помялся.

— Вот вы показывали мне смерть и говорили, что о ней нужно всегда помнить, — начал я. — И в то же самое время все пусто, ничего не существует, в том числе и смерти. Как это совместить?

— Никак.

— Но это же противоречие! Как черное и белое, холод и жар… А их надо избегать!

— Да, о смерти надо помнить, но в то же самое время не наделять особой ценностью, поскольку ее на самом деле нет, — подтвердил брат Пон. — Но ведь нет и твоей личности, а ты о ней не забываешь никогда, за исключением глубокой медитации или сновидения. Ведь так?

Я вынужден был признать, что так.

— Да, это действительно противоречие, но в корне отличное от обыденных, с которыми все знакомы. Две его части не дополняют друг друга, не являются фрагментами одного и того же, как боль и наслаждение, радость и горе, а исключают одна другую. Полностью.

Это утверждение заставило меня крепко пошевелить мозгами.

— Но зачем вы заставили меня его осознать? — спросил я после паузы.

— Система банальных оппозиций создает клетку, внутри которой наш ум чувствует себя уверенно. Разрушить ее непросто, и один из косвенных методов — имплантация в систему мысли таких противопоставлений, что будут ум тревожить, раздражать, заставят его выходить за пределы тривиальности.

Брат Пон некоторое время помолчал, глядя в огонь, затем принялся сгребать в кучку не успевшие прогореть угли.

— Пора на боковую, — сказал он. — И не забудь про осознавание во сне!

Я улегся, намереваясь сегодня во что бы то ни стало добиться прогресса в никак не дававшемся мне упражнении.

Закрыл глаза… и едва не подпрыгнул от тычка в бок.

Обнаружил, что еще темно, что вокруг толпятся люди, в первый момент показалось, что их очень много. По лицу хлестнул луч фонаря, боль через зрачки ударила до самого затылка, я невольно вскинул руку.

— Встать! — на ужасном английском рявкнули сверху. — Немедленно!

— Он не очень умен! — на том же языке воскликнул брат Пон, и я вспомнил, что должен изображать немого дурачка.

Скривился и захныкал, как разбуженный ребенок.

Меня ухватили за руку и буквально вздернули на ноги, хотя я тут же рухнул на колени и схватился за ушибленное место. Согнулся так, чтобы сомнений не оставалось, что позвоночник у меня искривлен, и уже сам, с трудом, нарочито скуля и задыхаясь, поднялся.

Луч фонаря пошел в сторону, задел человека, хватавшего меня за руку, и я разглядел шляпу, нашейный платок, скуластое лицо.

Вчерашние «охотники»? Но почему они вернулись? Что им надо?

— Вперед! — гаркнул кто-то, и мне в руку сунули палку с колокольчиком. — Двигай! Шевелись!

И следом за братом Поном, получая время от времени по спине, я затопал через окутанный тьмой лес.

К тому моменту, когда начало светать, я изнемог до последней степени.

Топать через джунгли в полном мраке, изображая хромого калеку, — очень утомительное дело, особенно когда на тебя постоянно орут, пихают, ветки и лианы бьют по лицу, а под ноги то и дело попадаются корни и выбоины.

Удивительно, что я только оцарапал щеку и еще сильнее натер пятку.

Нам позволили остановиться и отдохнуть на краю большой вырубки, совсем свежей, если судить по щепкам. Тут я убедился, что взяли нас в плен на самом деле вчерашние гости, утратившие даже намек на дружелюбие.

Потом нам завязали глаза и повели вслепую.

Я спотыкался постоянно, а синяков, оставленных на ребрах прикладом, заработал больше десятка. Ощутил запах дыма, услышал отдаленный собачий лай, заглушенный стуком топора.

Под ногами загрохотали доски, меня пихнули еще раз, и кусок ткани, закрывавший глаза, слетел. Но увидеть я успел немного, лишь погруженную в полумрак комнату и люк в полу, в который как раз протискивался брат Пон.

Следом за ним я спустился по хрустевшим под ногами перекладинам, после чего лестница оказалась выдернута наверх. Хлопнула крышка люка, зазвучал лязг запираемого замка, а мы оказались в полной темноте.

— Отлично, просто замечательно, — сказал монах. — Ты справился идеально. Вот это и называется действием в состоянии Пустоты.

Я изумленно заморгал, пытаясь осознать, о чем он говорит, и только тут понял, что с самого момента пробуждения не испытывал ни страха, ни тревоги, не допускал мыслей о том, что нас ждет.

Я просто старался как можно лучше изображать убогого, отслеживал свое состояние и то, что происходит вокруг. Умудрялся даже на окрики и удары реагировать не возмущением и злобой, а отстраненным любопытством, словно все происходило не со мной, а с кем-то другим.

Глаза привыкли, и тьма выцвела.

Мы располагались в пустой кривобокой клетушке примерно четыре метра на четыре. Один из углов занимало ведро, смердевшее так, что сразу становилось ясно — эту штуку люди, находившиеся тут до нас, использовали в качестве параши.

Интересно, что с ними стало потом?

В бурные девяностые у меня был краткий опыт пребывания за решеткой, пару раз меня закрывали на двадцать четыре часа, и приятных воспоминаний от тех эпизодов не осталось.

Но мысль об этом промелькнула и исчезла, я не зацепился за прошлое, а остался целиком в настоящем. Поежился, собираясь усесться поудобнее, и в следующий момент «камера» исчезла, остались лишь создававшие ее крохотные обрывки восприятия, их бесшумный, стремительный поток, что был и вокруг меня, и внутри и был в то же время мной самим.

Мне показалось, что на этот раз я замечаю в мерцании дхарм некие шаблоны, паттерны, позволяющие предсказать, что будет в следующий момент, а что за ним, а что потом…

Возникло даже не желание, а некое мягкое стремление разглядеть их получше, проникнуть в их природу. Но реализовать его я не успел, поскольку колесо из образов, крутившееся вокруг меня, начало замедляться.

А потом и вовсе исчезло.

Я видел и не видел одновременно, я воспринимал, но что именно — непонятно. Нечто прозрачное и в то же время темное, имеющее некие рубежи и при этом безграничное.

Сколько продлилось это состояние, я сказать не мог, может быть, секунду, а может, и час.

— Помнится, некоторое время назад ты спрашивал, что такое бодхи-просветление, — сказал брат Пон, и я понял, что нахожусь все в том же подвале, вот только вижу все вокруг так, словно помещение залито ярким светом: геккона на стене, ржавые пятна на боку ведра, сложенные на коленях руки монаха.

— Вот это и есть его преддверие, — продолжил тот. — Что, понравилось?

Слова в этот момент казались мне неуклюжими, громоздкими скоплениями звуков, что лезут в уши, точно покрытые колючками гусеницы, и смысл сказанного доходил до меня постепенно.

— Вижу, что понравилось, — брат Пон усмехнулся. — Четыре так называемые дхьяны насчитывали древние на пути, на первой ты очищаешься от чувств и соблазнов, на второй — ликвидируешь доминанту обыденного рассудка, третья позволяет разорвать связь сознания-сокровищницы с остальными семью, а четвертая — обрести чистое блаженство. Только не думай, что на этом все заканчивается…

Я посмотрел на него с удивлением: неужели может быть что-то за пределами того состояния, которое я только что пережил?

— Дальше лежат еще четыре стадии, о коих нет смысла говорить, — брат Пон развел руками. — Ибо слова в данном случае лишь уведут нас в ложном направлении, занавес из них скроет истину, что прячется на самом деле в безмолвии.

За нами пришли через пару часов.

Загромыхало сверху, крышка люка поднялась, мне в лицо, как и ночью, уперся луч фонаря. Рявкнул что-то грубый голос, и брат Пон зашевелился, начал медленно, с достоинством, подниматься.

— Пойдем, — сказал он. — Нас то ли расстрелять хотят, то ли допросить.

Я встал, не ощущая ни тревоги, ни страха.

Привычным уже образом согнулся, натянул на лицо маску дурацкой озадаченности.

По той же хлипкой лесенке мы взобрались наверх, где оказались в окружении хмурых людей в хаки. Давешних «охотников» тут не обнаружилось, зато нас встретил жилистый тип со злобным, украшенным шрамами лицом, что вполне мог бы сыграть злодея в голливудском боевике.

Он носил на поясе большой пистолет в кобуре и смотрел на нас волком.