Дикая тварь Бейзел Джош

– Нет, – отвечает Вайолет.

– Медсестра?

– Нет.

– Очень жаль. Медсестра нам бы тут пригодилась. Вы не фармпред, надеюсь?

– Нет. Я палеонтолог.

– Ну, это хоть полезнее, чем фармпред.

Вайолет смеется:

– Обязательно скажу своим родителям.

Отвечая мне, Макквиллен говорит:

– У меня есть томограф. Я купил подержанный спиральный “Джи И” на грант от штата. Деньги я уже вернул. Спасибо вам, что привезли Дилана. Всего доброго.

Протягиваю ему зуб Дилана, как примирительную жертву:

– Ничего, если мы останемся?

Макквиллен берет зуб и пожимает плечами:

– Сделайте милость. Однако боюсь, вашей очаровательной “коллеге” придется подождать в приемной.

* * *

– Дилан, следи за моим пальцем, пожалуйста.

Доктор Макквиллен бросает мини-фонарик в карман халата, достает камертон, постукивает им по столу, и раздается звон.

– Слышишь?

– Да.

– Как громче? Вот так? – Доктор приставляет ножку камертона ко лбу Дилана, затем снова отводит вилку к его уху. – Или так?

– Первое.

Дилан сидит на операционном столе, болтая ногами, в трусах и больничной накидке, раскрытой внизу спины. Он похож на ребенка, случайно оказавшегося на боксерском ринге, а мы с Макквиленном – будто его секунданты. С помощью влажной марли и ножниц я распутываю комки из волос и крови на затылке Дилана.

– Видишь вон то пятно? Смотри на него, – говорит Макквиллен. – Сколько будет четырнадцать умножить на четырнадцать?

– Э-э…

В этот момент Макквиллен сильно тянет нос Дилана на себя, поворачивает и отпускает, нос, хрустнув, встает на место.

– А-а-ай! – вскрикивает Дилан. И пока его рот открыт, Макквиллен вставляет зуб обратно в челюсть, затем закрывает ему рот и держит подбородок[34].

Дилан мычит от боли.

– Теперь не открывай рот несколько минут. Пусть сядет. – Макквиллен надевает стетоскоп. – Чщ-щ. Мне еще пригодится слух.

Он прикладывает стетоскоп в нескольких местах к спине Дилана, затем прослушивает грудную клетку, брюшную полость, а другой рукой прощупывает живот, обследуя печень и селезенку. Поворачивает наконечник стетоскопа и использует его как молоточек, проверяя рефлексы на руках и ногах Дилана, ни на секунду не останавливаясь. Прикольно смотреть.

Наконец, Макквиллен пальпирует позвоночник и почки Дилана и говорит:

– Надо будет наложить швы в двух-трех местах, тебе придется остаться здесь, чтобы мы понаблюдали тебя. А вообще тебе крупно повезло. – И щиплет за трицепс, так что Дилан вскрикивает.

– А что с КТ? – спрашиваю я.

– А что с ней? – отзывается Макквиллен.

– Вы его просканируете?

– Не вижу причин. Нижняя челюсть у него цела, обе скулы тоже – по крайней мере, хирургическое вмешательство не потребуется. Никаких симптомов перелома верхней челюсти или глазницы. На аносмию мы его проверили. Видимых выделений спинно-мозговой жидкости у него нет, значит, хирургия мозга вряд ли понадобится. А что до гематом, то у этого экземпляра череп довольно крепкий. – Спрашивает у Дилана: – Что сейчас больше всего болит?

– Нос, – цедит пацан сквозь зубы.

– Вот видите? Надо еще проверить почки, но у меня отличный микроскоп. Понимаете, множество вещей можно сказать о пациенте, и не облучая его. В девятнадцатом веке гинекологи оперировали вслепую.

– Думаю, с тех пор стандарты здравоохранения изменились.

Макквиллен улыбается:

– Никто не любит умников, дктор.

– Это точно, Лайонел, – вставляет Дилан.

– А ты, – говорит ему Макквиллен, – кури мет дальше. Тебе умничать недолго осталось. Сначала станешь дурачком, а вскоре – покойничком.

– Я его не курю.

– Значит, закуришь. Потом начнешь колоться. Я тебе выдам чистых шприцов на дорожку. Чтобы ты гепатит “С” не подхватил, пока убиваешь себя метамфетамином. Мне семьдесят восемь. И я буду рад, если ты переживешь меня.

Дилан закатывает глаза.

– А как насчет шейного отдела? – говорю я.

– Не страшно, – говорит Макквиллен, предвосхищая гораздо более долгую дискуссию, которая развернется потом. – Я могу сделать обзорный рентген, но это будет уже забота о вас, а не о пациенте. Вы что, никогда не попадали в такие драчки в юности?

– В такие – нет, – отвечаю я.

– Неудивительно. Люди теперь редко ведут себя, как живые существа. Вам известно, какова статистика субарахноидальных гематом после тяжелых травм головы?

– Нет, конечно.

– Пять-десять процентов. После тяжелых травм. При быстром развитии субдуральной гематомы симптомы проявляются в течение двух часов. А при медленном – КТ все равно ничего не покажет.

– А что, если у него появятся симптомы, пока он здесь? Что будете делать, просверлите ему дырку в голове?

– Вообще-то да, – отвечает Макквиллен. – Не бойся, Дилан. Ничего не случится. Вы, доктор, тоже не бойтесь. У медицины в этих краях есть только одно преимущество – врачей не таскают по судам.

Обхожу стол, чтобы посмотреть в лицо Дилану.

– Дилан, доктор Макквиллен считает, все будет в порядке, если ты останешься здесь. Возможно, он прав. Но я советую тебе поехать со мной в неотложку в Или. Потому что, если он ошибается, у тебя могут быть серьезные неприятности.

Все еще не разжимая зубов, Дилан отвечает:

– Ты все доходчиво объяснил, чувак.

– Вот и славно, – говорит Макквиллен. – Мистер Арнтц стал моим пациентом приблизительно за девять месяцев до того, как появился на свет, и предпочитает остаться им и теперь. – Обращается к Дилану: – Разумеется, все это предполагает твою готовность побыть здесь под присмотром. Сможешь продержаться два часа без дозы мета?

– Я пробовал мет только один раз, – заявляет Дилан.

– А что стало со вторым? – спрашиваю я.

– Большое тебе спасибо, Лайонел, – говорит пацан. – Но вот сигаретка мне не помешала бы.

– Никаких сигарет, – обламывает его Макквиллен. – Остаешься или нет?

– Остаюсь.

Доктор говорит мне:

– Не могли бы вы заштопать его, пока я делаю анализ мочи? Полагаю, микроскопии в вашем медучилище уделялось не много внимания.

Верно полагает.

– Конечно.

– Дилан, ты знаешь, где туалет. Стаканчики для анализов в аптечке.

– А где дрель? – интересуюсь я. – Если она вдруг нам понадобится, пока вас нет.

– Во втором ящике снизу. “Блэк энд Дэккер”. Шучу, Дилан! – А проходя мимо меня, шепчет: – Но она там.

* * *

– Чувак, он тебя сделал, – говорит Дилан, все еще не разжимая челюстей.

Я зашиваю ему лоб, стягивая края кожи пинцетом.

– Повтори это, когда мы будем сверлить твой череп.

– Ты просто шизанутый доктор, чувак.

– Угу.

Шизанутый я, потому что хочу выпытать у пациента нужные сведения. Не успев подумать о том, как это низко, спрашиваю:

– Если то озеро, мимо которого мы ехали, – не Уайт, то где тогда Уайт?

– Это вообще не здесь.

– Я думал, Форд – ближайший город к этому озеру.

– Это да. Но Уайт в Баундери-Уотерс.

– Где в Баундери-Уотерс?

– Далеко отсюда. Несколько дней пути. Смотря как быстро грести.

– Ну и как местечко?

– В смысле?

– Мы с Вайолет подумываем туда отправиться.

– Не надо.

– Почему нет?

– Там стремно.

– Как стремно?

Похоже, я переусердствовал с любопытством. Парень умолк.

– Дилан?

– Не знаю. Забудь, что я сказал.

– Ты ничего не сказал.

Он ерзает, не давая мне зашивать.

– В чем дело?

– Чувак, если ты, типа, коп, может, мы подождем со швами, пока вернется настоящий доктор?

– Я не коп.

– Да ладно, чувак. Я ничего не знаю обо всей этой херне.

– О какой херне?

– Об убитых людях. Ты же об этом хочешь спросить, да?

– Об убитых людях? Блин, ты о чем вообще говоришь?

– Ты сам начал.

– Но не об убитых же людях.

– Я не знал их. Они были старше меня, – рассказывает Дилан.

– Что произошло?

– Ну хорош, что ли! Не знаю я.

– Что могло произойти?

– Сожрали их. Доволен?

– Сожрали?

– Это то, что звери делают зубами.

– Спасибо, что сказал. Кто их сожрал-то?

Но прежде чем он успевает сказать – или промолчать, – с порога раздается голос Макквиллена:

– Доктор, если вы не на середине шва, я хотел бы переговорить с вами наедине.

* * *

Макквиллен позвал меня таким тоном, что я испугался, будто он что-то нашел в моче Дилана. Но, когда мы оказались в кабинете напротив – совершенно пустом, даже без стола, – выяснилось, что он просто ужасно зол.

– Доктор, если вы намерены вести себя, как болван, я смею надеяться, что вы избавите от этого зрелища моих пациентов. – Я испытываю облегчение и смущение одновременно. – Вы расспрашивали Дилана о чудовище в озере Уайт, – говорит Макквиллен.

– Ну да, типа того.

– С какой стати?

– Я слыхал о чудовище. А теперь Дилан упомянул о нем.

– От кого же вы слыхали о чудовище?

– От парня по имени Реджи Трегер.

– При каких обстоятельствах?

Я не вижу причин лгать ему:

– Он прислал видеозапись человеку, который нанял меня, чтобы я выяснил, существует ли чудовище.

Макквиллен прислоняется к косяку:

– О Господи! Неужели опять?

– То есть?

– И на этот раз его рекламирует Реджи Трегер?

– Он организует экспедицию для состоятельных людей, желающих увидеть чудовище. Что значит “опять”? Такое уже бывало раньше?

Макквиллен зажмуривается, лицо его искажает гримаса сильнейшего разочарования.

– Кое-кто в Форде пытался устроить мистификацию чудовища несколько лет назад. Они хотели не организовать экспедицию, насколько я знаю, а всего лишь распространить слух, что есть какое-то существо. Озеро Уайт они выбрали, потому что оно труднодоступно и не нанесено на карты. Единственное, что было разумного в этой затее.

– В чем была цель?

– Форд – шахтерский городок. В две тысячи шестом году Норвил Роджерс Форд Девятый – или какой он там был – продал рудник, чтобы купить недвижимость в Северной Флориде. Компания, купившая рудник, сразу же закрыла его – их единственный интерес был в хеджировании на случай, если богатая гематитовая руда когда-нибудь снова вырастет в цене. Но этого не будет. Теперь китайцы умеют получать железо из грязи. Им ни к чему платить миннесотским горнякам, чтобы те добывали его в чистом виде.

Все, что осталось Форду, – это расположение на границе Баундери-Уотерс. Теперь на берегу озера ничего строить нельзя – владение Реджи досталось ему от деда, – но можно попробовать использовать лицензию рудника. И даже если из этого ничего не выйдет, там огромная территория на суше. Туризм – последняя надежда этого города. Кое-кто думал, что ради этого можно обманывать.

– И Реджи был среди них?

– Я никогда не слышал, чтобы он в этом участвовал, хотя так или иначе вовлечено оказалось большинство населения. Могу сказать, что я никогда не слышал о планах Реджи водить экспедиции на озеро Уайт. Такое я бы запомнил. Я даже никогда не видел его в каноэ.

– Так что случилось? Почему мистификация не сработала?

– Множество дураков приложили множество усилий, чтобы она сработала. Но в тот момент, когда они уже собирались явить свое чудище миру, двое подростков погибли на озере Уайт, катаясь на каноэ. Не знаю, увидели заговорщики в том кару Божью или просто поняли, что было бы ужасно пошло раскручивать выдуманное чудовище при таких обстоятельствах, – как бы то ни было, в итоге люди опомнились и проект положили на полку.

– У Реджи есть неоконченный документальный фильм о чудовище. Там есть фрагмент под названием “Запись доктора Макквиллена”…

Доктор качает головой:

– Конечно, есть. Если вы смотрели эту запись, то могли заметить, что на ней щука хватает гагару. Причем не такая уж крупная щука. Я действительно снял эти кадры. Но я определенно не давал этим идиотам разрешения использовать запись, не говоря уж том, чтобы где-то упоминать мое имя.

– Там еще был человек…

– …который утверждает, что чудовище откусило ему ногу. Да, эту часть я тоже видел. Этот фильм планировалось использовать в рекламной кампании два года назад. Видимо, Реджи с тех пор ничего нового туда не добавил.

– Так… что насчет того человека?

– С ногой? Если вы поверили его рассказу, предлагаю вам записать его и послать в “Медицинский журнал Новой Англии”. Уверен, вы будете первым.

– Вы его знаете?

– Даже если б я его знал и он был бы моим пациентом, я не сплетничал бы о нем. Но могу сказать положа руку на сердце: я никогда не лечил никого с раной, нанесенной озерным чудищем. А теперь позвольте задать вопрос вам. О чем, черт побери, думает человек, который считает, что имеет отношение к науке, отправляясь в экспедицию для наблюдения сказочного существа? Ладно, не отвечайте – я вижу, у вас нет внятного ответа. О чем он, черт побери, думает, подогревая фантазии Дилана Арнтца о том, что случилось с его друзьями два года назад? – Как будто на этот вопрос у меня есть внятный ответ. Макквиллен продолжает: – Я буду вам крайне признателен, если вы оставите свою бредятину при себе. У меня есть телефон, и иногда я беру трубку. Если у вас появятся еще какие-нибудь нелепые вопросы, пожалуйста, подумайте, прежде чем звонить мне. Если же вы все-таки не сможете устоять перед этим соблазном, я постараюсь вам ответить. А сейчас я вас выпровожу. С мистером Арнтцем я закончу самостоятельно.

* * *

– Дилан, заезжий доктор уходит, – сообщает доктор Макквиллен, проводя меня мимо смотрового кабинета.

– Пока, чувак, – отзывается Дилан сквозь стиснутые зубы.

– Береги себя, Дилан, – говорю я. А Макквиллена спрашиваю: – Как его моча?

– Не осквернена.

Мы выходим в приемную и оба замираем.

Весь свет, кроме лампы на стойке администратора, погашен.

Вайолет ушла.

Свидетельство “D”

Форд, Миннесота

Чуть раньше в четверг, 13 сентября[35]

Вайолет надоело сидеть в приемной Макквиллена, читая “Тайм” шестимесячной давности и “Охоту и рыбалку” за хрен знает какой год. Не то чтобы ей не нравились охотники: она понимает людей, которым хочется верить, будто мир все еще полон ресурсоемких животных и их можно отстреливать в неограниченном количестве, вымещая свою бессильную ярость. Точно так же она понимает людей, которым необходимо играть в Гражданскую войну, потому что им не нравится ее исход. Проблема в том, что эти две группы так сильно пересекаются.

Вайолет припоминает, что видела бар, кажется, на Роджерс-авеню, не так далеко от закусочной “У Дебби”. Да и Макквиллен упоминал о каком-то баре. Еще она думает, что сможет добраться туда более коротким путем, чем Азимут вез их сюда. Срежет кое-где, но в то же время обойдет забегаловку Дебби стороной. Почему бы не прогуляться?

Найдя на стойке пожелтевший бланк рецепта, оставляет записку Азимуту и кладет на нее ключи от машины. Включает настольную лампу и гасит остальной свет, чтобы он не смог не заметить записку.

* * *

На улице стемнело, над озером висит куцый месяц, но на суше все тонет во мраке, за исключением редких пятен света от одиноких уличных фонарей. Прохлада и запах костра напоминают Вайолет о Хэллоуинах в Лоренсе. Изо рта идет пар. Наверное, градусов пятьдесят по Фаренгейту.

Хотя на фиг этого Фаренгейта. Вырасти, как Вайолет, без метрической системы – это все равно что вырасти без витамина D. Это приводит к умственному рахиту, чем бы он ни был с медицинской точки зрения.

В метрической системе мер количество воды, имеющее массу один грамм, содержится в объеме один кубический сантиметр и требует одной калории для нагрева на один градус, то есть на один процент разницы между температурой замерзания и температурой кипения. Половина моля водорода имеет массу один грамм.

А вот в американской системе на вопрос “Сколько энергии нужно, чтобы вскипятить галлон воды комнатной температуры?” ответ будет: “Иди ты в жопу!”, потому что никакие из этих единиц не соотносятся друг с другом напрямую.

Поскольку циферблат часов Вайолет еще светится, она решает определить температуру по стрекоту сверчков – этому ее научил отец, когда ей было двенадцать, и так хотя бы узнаешь ответ в метрической системе.

По сверчкам выходит десять градусов Цельсия. По пересчету – пятьдесят градусов Фаренгейта.

С этой мыслью она сходит с крыльца. Что бы ни ждало ее в дороге, это лучше, чем думать о такой галиматье.

* * *

Однако то, что ждало Вайолет в дороге, оказалось чертовски жутким.

Как только она вышла из модного квартала с тремя переулками, количество фонарей резко сократилось. В большинстве домов тоже ни огонька, и во многих окна почему-то заклеены бумагой, Вайолет не может даже предположить – почему. Лодчонки в некоторых переулках обернуты, как мумии, синим брезентом и обмотаны цепями, закрепленными в бетонных блоках. На всем, что она видит, висят таблички “ПРОДАЕТСЯ”.

Вайолет слышит, как где-то впереди играет “Эйс оф Бэйс”, но когда она достигает источника звука, оказывается, что это открытая дверь совершенно неосвещенного дома. Потом на горизонте виднеются какие-то мерцающие красные огоньки: выясняется, что несколько человек стоят кружком посреди дороги и курят, разговаривая вполголоса.

А с чего бы им не стоять посреди дороги, думает Вайолет. Тротуаров здесь нет, только обочины из крупного гравия, и ни одной машины она еще не видела. И с чего бы им не разговаривать вполголоса.

Все же она обходит курильщиков, не беспокоя их и отчасти ожидая, что они задерут головы и начнут принюхиваться, почуяв ее присутствие.

* * *

Оказалось, что бар находится в четырех кварталах от кафе Дебби. Называется он “У Шерри” – а значит, думает Вайолет, есть вероятность, что там ее встретит женщина с топором по имени Шерри. Стоит рискнуть.

Внутри длинный узкий зал, обшитый темным деревом и увешанный рождественскими огоньками; у стойки всего четыре табурета и два человека: бармен и на крайнем табурете слева – единственный посетитель.

Оба – парни слегка за тридцать или около того, в Портленде они были бы инфантильными хипстерами, но здесь это взрослые мужики с практичными стрижками, выглядят так, словно уже кое-что повидали на своем веку. Особенно у бармена такая током шарахнутая физиономия, которая у Вайолет ассоциируется с людьми после реабилитации. У парня на табурете сутулая спина и по-медвежьи покатые плечи. Оба большие, и ни один из них не пялится на нее.

Вайолет нравятся большие парни. Маленькие все время пытаются трахнуть ее от чувства неполноценности. Возможно, этим объясняется, почему при докторе Лайонеле Азимуте с его ручищами и хриплым смехом, напоминающим звук измельчителя отходов, ей хочется снять лифчик.

А может, это ничем не объясняется.

Она садится на крайний правый табурет и спрашивает:

– Есть какое-нибудь интересное пиво?

– Любое пиво хоть немного, да интересное, – говорит парень с другого табурета.

Вайолет соглашается. Пиво – прекрасный пример превышения популяцией емкости среды: помещаешь кучку организмов в закрытое пространство, где углеводородов столько, сколько они в жизни не видели, потом наблюдаешь, как они подыхают от собственных продуктов жизнедеятельности – в данном случае углекислоты и спирта. А потом пьешь все это.

– Что-нибудь вроде хефевайцен, да? – спрашивает бармен.

– Ну, не обязательно прямо хефевайцен.

– Я просто для примера сказал. – Он роется в холодильнике под стойкой. – Не очень-то разгуляешься. Если вы не местная, то, может, вам будет интересно “Грейн стар”.

Парень на табурете показывает свою бутылку. Клевая винтажная этикетка.

– Звучит неплохо.

– Стало быть, “Грейн стар”, – говорит бармен.

– А с чего вы решили, что я не местная?

Мужики смеются:

– Что, увидели это местечко в гиде “Мишлен”?

– Ага, – отвечает Вайолет, – в разделе “Бары Форда, которые еще открыты”.

Бармен бросает на стойку два кстера “Санкт-Паули гёл” и ставит на один пинтовый стакан[36], а на другой – бутылку. Открывает бутылку, и из нее поднимается пар.

– “Санкт-Паули гёл” у меня тоже нет, – говорит бармен. – Эти кстеры уже были здесь, когда я купил бар. Все никак не израсходую.

– Тогда надо их использовать, – отвечает Вайолет. – Еще одно пиво для бармена, пожалуйста.

– Спасибо, но я на диетической коле. – Бармен поднимает и показывает свой стакан, а Вайолет и парень на табурете наклоняются друг к другу и чокаются бутылками. Вайолет это место нравится все больше и больше.

– Неплохо, – говорит она, отпив глоток.

Хотя и не особо хорошо. Пиво “Грейн стар” оказалось сладковатым, жидковатым и с металлическим привкусом, хотя, наверное, оно достаточно необычное, чтобы привязаться к нему, если пить его, занимаясь чем-нибудь прикольным.

Но это вряд ли. Если только не явится доктор Азимут и не увезет ее в отель, чтобы оттаскать за волосы.

Вайолет не просто подумала об этом. Но еще и рыгнула. И говорит:

– Что за херня здесь творится?

Бармен и парень на табурете переглянулись.

– В Саудене есть парочка хороших баров. Можете заглянуть туда, – советует бармен.

Страницы: «« « 12345678 » ... »»