Свобода от воспитания Зицер Дима

О детобоязни

«Я сама была такою триста лет тому назад», – пела черепаха Тортила. И мы подпевали.

А вот интересно: какой – такою? Что мы имеем в виду, когда упоминаем детскость? На вопросы о том, что такое женственность, мужественность, старость, ответить легко. И даже на более сложные вопросы о французскости, русскости. А детскость? В той же песне говорится о некоторых ее проявлениях: «Будь веселым, дерзким, шумным! Драться надо – так дерись! Никогда не знай покоя, плачь и смейся невпопад…»

И рядом наше взрослое: «Смех без причины – признак дурачины», «Что льешь крокодиловы слезы?», «Не дерзи!», «Успокойся наконец», ну и т. д. Как это ловко у нас получается! С одной стороны, петь с такой веселой ностальгической многозначительностью, с другой же – старательно выключать эти самые детские черты при первом их проявлении. Почему? Что пугает нас? Отчего мы ведем себя так, как будто, в отличие от черепахи Тортилы, такими не были? Забыли? Вытеснили?

Что видится нам в этом зеркале, которое мы так часто пытаемся занавесить черной тряпкой, – несбывшиеся надежды? Свобода, которую мы утратили? Способность к спонтанному юмору? Вообще – к спонтанности?

Скорее избавиться от этого, скорее сделать детей похожими на нас: рассудительными, пунктуальными, благоразумными. Скорее представить детскость как что-то, от чего следует бежать и чего следует стыдиться.

Происходящее можно назвать синдромом голого короля. Помните Андерсена? Сказка о ребенке, который говорил правду? Не в этом ли все дело?

Если мы позволим детям излишнюю детскость, они могут нечаянно, а точнее, походя, даже и не заметив, рассказать нам тяжелую правду. Про нас, про нашу жизнь, про их жизнь с нами… Что для них наш статус? Что наши выученные позы? Наши пафос, эпос и логос? Кто еще столь безжалостно правдиво смеет говорить с нами? Кто может так смутить нас собственной непосредственностью? Чей вопрос способен загнать нас в такие пещеры, из которых – мы уверены – выхода просто нет? Не из-за этого ли учителя так часто виснут на рычаге выключения детскости, стремясь внедрить вместо нее «всем молчать, глаза на доску»?

История детобоязни, понятное дело, начинается не с нас. Многие века, поколения за поколениями ее ткали из страхов, неудобств, взрослой беспомощности. Соткали. Ткань для нового платья короля. Вернее, королей-взрослых. В этих-то платьях мы и щеголяем, еще и хвалясь время от времени друг перед другом фасоном и ценой. И, воровато озираясь, при первой же возможности выключаем детскость, а то, не приведи господь, услышим слова, которых мы так боимся.

Ну, те самые: «А король-то – того…»

Вот и получается, что боязнь детскости сродни шовинистическим или расистским проявлениям: во всех подобных случаях люди отрицают или не позволяют другим быть самими собой, не принимают самость других людей (женскую, расовую, национальную). Только в ситуации с детскостью, боюсь, все намного тяжелее: ребенок ведь до определенного момента не может постоять за себя, более того, он привычно считает, что взрослые правы – как же иначе! Получается, что он становится двойным заложником: как собственной веры в нас, так и наших родительских страхов и комплексов. И он может вырасти, так никогда и не узнав о своем праве на себя, о праве «быть веселым, дерзким, шумным».

И помочь ребенку мы можем только одним способом: остановившись на мгновение и подумав. Перед тем как сделать замечание, перед тем как прервать песню, остановить танец, омрачить беспричинное веселье. Нужно остановиться, глубоко вдохнуть и заняться собой. Простите, что я опять о том же…

Вдруг подумалось, что тут читатель может попробовать меня осадить, приведя жесткий пример, скажем, такой: «А если мы идем по улице, а мой ребенок вырывается и бежит на красный свет?» Что ж, разберемся с этой «сложной» ситуацией. Если человеку угрожает опасность (любому – белому или черному, мужчине или женщине, молодому или пожилому), мы, безусловно, постараемся его защитить и, если нужно, спасти. Поэтому останавливать ли ребенка, бегущего на красный свет, вопрос праздный – вы ведь знаете ответ?

Конечно, останавливать. И предупреждать об опасности, объяснять, каковы правила перехода через дорогу. Однако при этом следует помнить, что это ребенок. И преуменьшение существующей опасности – одно из проявлений детскости. Поэтому мы, бесспорно, должны, оставляя место для его самости, помогать ему и защищать его. Ведь у нас не вызывает сомнений необходимость помощи старикам: мы безоговорочно принимаем их слабость в качестве возрастной принадлежности. И не стремимся изменить человека, а лишь стараемся сделать его жизнь более комфортной. В чем же разница? Давайте и детям дадим возможность спокойно взрослеть, познавая мир в их собственном ритме и темпе.

А уж о ситуациях, когда человек поет на улице, прыгает и бегает, и говорить нечего. Вам стыдно за ребенка? А может быть, просто что-то вспомнилось независимо от вас самих? Например, как вас когда-то ругали именно за это? Или краем глаза вы заметили неодобрительный взгляд прохожего? Или – что тоже бывает – просто представили себе такой взгляд?..

Вот и снова получается, что ответственность лежит непосредственно на нас. Это наши ощущения, наши воспоминания, наши фантазии. Значит, в нас и дело.

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Часто бывает так: ребенок сломает что-нибудь, испортит, нахулиганит, а потом не может сам объяснить причину своего поступка. Стоит ли с ним об этом говорить?

Знаете, мне иногда кажется, что требование дать ответ на вопрос: «Почему ты это делаешь?» – самое глупое взрослое требование.

Давайте вместе подумаем, чего именно мы добиваемся, спрашивая ребенка об этом.

Полагаю, здесь есть два важных момента: во-первых, таким странным образом мы заявляем, что нам что-то не нравится. Причин, по которым мы формулируем это именно так, много, но к ним мы вернемся чуть позже. А во-вторых, мы в определенном смысле с помощью этой манипулятивной формулировки хотим обезопасить себя на будущее: дескать, сам поймет, почему ведет себя так, и перестанет. И первое и второе вызывает один и тот же вопрос: «Почему бы нам не сказать прямо о том, что нас волнует, не поделиться своими мыслями?» Впрочем, и ответ ясен: чтобы сообщить об этом, нужно по меньшей мере осознать, чего мы хотим, что нас раздражает, какую цель мы преследуем.

Вот так и получается раз за разом: говорим одно, имеем в виду другое, думаем третье. В самом деле, что можно ответить на вопрос: «Почему ты это сделал(а)?» Попробуйте-ка сами, только честно. Не очень-то получается, не так ли? Да и важно ли – почему? «Почему ты кричишь?» – «Потому что ты меня раздражаешь…» «Почему ты не поставил чашку на место?» – «Потому что забыл…» Разве такой диалог мы имеем в виду? Не проще ли просто сказать, что нам неприятно слышать крик, что чашка на своем месте для нас – основа порядка (ой ли?) и т. д.?

«Почему ты это сделал?» – вопрос, возникающий из недр нашего сознания почти всегда независимо от нас. Иллюзия тянет за собой другую иллюзию и запутывает нас все больше.

И еще одно. Когда-то Нина Михоэлс научила меня важнейшему педагогическому принципу: природа тренируется.

Это о многом: когда ребенок примеряет разные выражения лица, кривляясь перед зеркалом, когда пробует произносить новые слова и выражения, когда хочет есть не одно, а другое. Или когда отвечает не то, что хотели бы услышать взрослые, или когда нам кажется, что холодно, а он утверждает, что ему жарко, или когда он вообще ведет себя не так, как мы считаем правильным…

На исступленно повторяемый вопрос взрослого: «Почему ты так поступаешь?» – ответа часто просто нет. Не существует. Нужно понять: единственное, что скрывается за этим бездумным вопросом, – это желание управлять. Точнее, обретение иллюзии управления. Без которой иногда так трудно справиться с самим собой.

Теперь-то я точно знаю: бывают самые неожиданные и странные для нас «тренировки». Я не должен все понимать. Да и не способен. Почему? Так природа захотела. Его и моя.

И ведь как иногда хочется занять почетное тренерское место… Ничего не поделаешь: оно уже занято.

Вот так-то.

Часто приходится слышать, что с ребенком нужно вести себя на равных. Вы с этим согласны?

Честно говоря, я не до конца понимаю, о чем идет речь. Что такое «на равных»? Как со взрослым? А как мы говорим со взрослым? И почему, интересно, с ребенком нужно так говорить? Почему мы не пытаемся говорить с мужчиной как с женщиной (если, конечно, вы действительно способны определить разницу), с собакой как с козой, с пешеходом как с водителем?..

Думаю, я не открою секрет, если заявлю во всеуслышание: ребенок – не взрослый!

Попробуйте представить, что он с вами говорит как с ребенком. В этом случае вы ни за что бы его не поняли. Еще, пожалуй, и разозлились бы! Ребенок ведь тоже вынужден вертеться ужом на сковородке, использовать самые неожиданные ходы и формулировки, чтобы достучаться до нас и быть понятым.

Мы разные. У нас разный опыт, разные взгляды на жизнь, разные характеры – в этом и заключается один из главных принципов гуманистического подхода. В принятии и признании этой разности. Поэтому мне кажется, что с любым человеком нужно стараться говорить не как с равным, а как с другим. И конечно, стремиться понять, что для него важно, что ему интересно, в чем мы похожи, а чем отличаемся друг от друга.

И да, мы не равны. Не станем прекраснодушничать. На нашей стороне сила, поддержка общества, права.

Как с этим неравенством жить? Как не ущемлять, не унижать, не ломать, беречь, оставлять достойное место себе и ему? Как всегда помнить об этом?

Вот они, главные вопросы родительства, разве нет?

Многие считают, что поведение ребенка в раннем детстве неосознанно, нелогично. Так ли это?

Давайте-ка вместо ответа я расскажу одну историю, которая мне кажется уместной и вполне поучительной.

Дело в том, что я собираю рассказы тех, кто хранит воспоминания о раннем детстве. Я сам к таковым не отношусь, но встречал многих, которые утверждали, что помнят себя еще до того, как начали говорить.

Одна знакомая как-то рассказала мне следующее.

Лежит она в кроватке днем и вдруг замечает, как прямо над ней в паутине качается огромный паук. От ужаса она, конечно, начинает самозабвенно рыдать. Подходит мама и берет ее на руки. Девочка сразу перестает плакать. Почему? Ну, понятно: паука больше нет. Что думает мама? Вероятно, что девочка успокоилась в ее объятиях. Через некоторое время она укладывает ребенка обратно в кровать. Что происходит? Паук появляется, дочка опять начинает плакать. Что думает мама? Что девочка капризничает и снова просится на руки… Берет… Все повторяется сначала. И так несколько раз. А паук не исчезает…

Ну и как вам кажется, дорогие любители сравнивать, кто более несовершенен? Девочка, которая осознает происходящее, или мама, которая раз за разом делает ложные выводы?

А если обойтись без притч, то получается, что часто поведение других людей кажется нам нелогичным или непонятным. Думаю, это вполне естественно: мы ведь не можем залезть в голову к другому человеку. Но почему-то, только имея дело с детьми, мы позволяем себе делать такие далеко идущие выводы: они нелогичны. Не потому ли, что, как и в других ситуациях, то, что нам трудно объяснить, проще объявить нелогичным и не имеющим права на существование?..

Ответить проще? Пожалуйста: поведение ребенка совершенно логично, да только нам не всегда удается (хочется, можется) постичь эту логику. Совсем как при общении других людей с нами самими.

А насчет объявления детей нелогичными неплохо когда-то высказался Эзоп: «Лиса, увидев виноград, что висел высоко, сказала, что он зелен…»

Принято считать, что дети очень быстро забывают обиды. Так ли это?

Знаете, у детей, в отличие от нас, совсем нет времени ждать изменений в отношениях. Пока мы учимся, как с ними взаимодействовать, и осознаем правильность выбранного пути, у них, представьте, безвозвратно проходит детство. Что поделаешь, они ведь растут прямо сейчас. Для нас три года могут показаться мгновением, а для них это бльшая часть сознательной жизни (если, к примеру, им шесть или семь). И никакие разговоры о том, что у них «вся жизнь впереди», совершенно не помогают, да и кто знает, что там – впереди… Мы не можем сказать им: «Подожди пару лет – я научусь, как не обижать тебя». У них этой парылет нет – они за это время превратятся из младенцев во вполне самостоятельных людей, из детей в подростков, а то и вовсе окончательно вырастут.

Ведь совсем не одно и то же: «Меня в детстве несколько лет унижали» и «Меня больше половины жизни унижали». А если второе и сейчас является правдой? Может быть, когда-то этот период и станет для них коротким мигом (хотя вероятность в любом случае невысока). Но пока это ведь и есть суть их жизни.

Мы снова катастрофически не совпадаем. А они все равно готовы ждать, пока мы научимся, готовы помогать, готовы прощать.

Так что мне думается, что обиды дети не забывают. Они учатся жить с ними. И, к сожалению, эти обиды влияют на их будущую жизнь намного сильнее, чем наши, так как удельный вес каждой из них относительно общей продолжительности жизни получается значительно больше. Поэтому и нам, взрослым, важно не уговаривать самих себя, что все забудется и простится, не ругать себя за каждую оплошность, а учиться жить и с собственными обидами, и с обидами, которые мы походя наносим другим. Учиться признавать, просить прощения, предлагать помощь, исправлять положение. Учиться говорить об этом.

И единственный путь к этому – опять-таки понимание того, что, зачем и почему я делаю (сделал), признание самого себя.

Отступление № 3 (серьезное)

Опасение синдрома сороконожки

Я уже так много раз в этой книге успел призвать к осознанности, что, вероятно, невольно вызвал некоторое раздражение части читателей. Поэтому, думаю, пришло время озвучить один вопрос, который мог у вас возникнуть и с которым мне нередко приходится иметь дело. Он примерно таков: вы постоянно призываете к осознанию, к анализу того, что происходит в отношениях. Не опасно ли это? Не станет ли наше взаимодействие с людьми механическим, не приведет ли такой подход к отсутствию спонтанности, искренности? Ведь иногда кажется, что если мы будем задумываться о каждом шаге, то превратимся в сороконожку из известной сказки. (Напомню: сороконожка, задумавшись, в каком порядке и какой ногой следует двигать, окаменела навсегда.)

Рискуя прослыть занудой, все-таки решусь предложить еще один вопрос: а что, собственно говоря, мы называем спонтанностью? Неужели то самое состояние бездумной безнаказанности, когда мы совершаем поступки, не отдавая себе отчета ни в наших целях, ни в вероятных результатах? Разве не является спонтанность правом на самого себя, возможностью сознательно выбрать способ поведения, который хочется?

В случае с нашими обычными реакциями дело обстоит с точностью до наоборот. Мы чаще всего понятия не имеем, почему ведем себя именно так и именно сейчас. Почему мы кричим, почему сжимаем кулаки, почему говорим «да» или «нет», а иногда даже почему едим то или иное блюдо и почему настаиваем на том, чтобы его ели другие.

Спонтанность – это в первую очередь возможность и свобода выбора. Именно об этом я и говорю, именно к этому и призываю. Мы позволяем себе быть спонтанными, быть самими собой, только когда хоть чуточку понимаем, что это означает. Лишь тогда мы можем из нескольких вариантов реакции выбрать ту, которая кажется нам наиболее комфортной или, если хотите, наиболее «своей».

В большинстве же случаев мы вообще ничего не выбираем и стыдливо называем спонтанным единственный способ поведения, давно известный, изученный, да и, если честно, чаще всего не нами придуманный. А подсказан этот способ давным-давно нашими родителями, знакомыми, которые на наших глазах раз за разом вели себя так же – и по отношению к нам, и по отношению к другим, фильмами, в которых этот стиль поведения неоднократно демонстрировался. А затем мы хорошенько его выучили, сроднились с ним и пользуемся бездумно – за неимением другого.

А до спонтанности-то всего один шаг. Нужно лишь остановиться на мгновение и выбрать: так я хочу вести себя или иначе. Ну а если, сделав паузу, вы все-таки решите продолжить нескончаемую войну, называемую воспитательным процессом, если сознательно предпочтете истерически биться с собственными детскими обидами, нервно дышать, срываться на крик, шипеть с лицом, перекошенным от неведомо откуда взявшегося гнева, судорожно сжимать кулаки, спорить с любимыми людьми из-за каждой мелочи, стремясь лишить их уверенности в себе, доказывать раз за разом собственную значимость, пользуясь всяким поводом, – тогда, конечно, все в порядке. Это поведение можно назвать спонтанным.

Только почему-то я не уверен, что, подумав, вы выберете именно такой путь сосуществования.

Поэтому я бы сказал, что окаменевшей сороконожкой мы являемся, как раз пока действуем инстинктивно, не останавливаясь, не задумываясь. А дальше сороконожка наша может только ожить. И стать по-настоящему спонтанной. По собственному выбору.

Чего я вам всей душой и желаю.

«Легковозбудимый субъект» или тонкая организация нервной системы?

А теперь предлагаю снова вернуться к практике.

В поиске примера детского поведения, гарантированно приводящего большинство взрослых в состояние исступления, раз за разом возвращаюсь к так называемым детским истерикам. Ни одной встречи, ни одной консультации не обходится без того, чтобы взрослые всерьез не пожаловались на те или иные истеричные проявления их детей (а вслед – и на собственные). Похоже, большинству родителей они действительно представляются неизбежным злом, созданным природой, чтобы держать нас в тонусе.

Истерики (или то, что ими принято называть) – отличный пример взаимодействия с детьми в стрессовой ситуации, поэтому данная тема заслуживает отдельного разговора.

Истерики – штука практичная, поэтому и я постараюсь быть практичным.

Вообще, истериками часто называют все подряд – самые разные человеческие проявления: нытье, настойчивые просьбы, долгие слезы, крик (неумение выразить желание спокойно) и т. п.

Разделим наш разговор на две части и обсудим, откуда такие проявления берутся и что со всем этим делать.

Главное, что хотелось бы сказать: мы, взрослые, истерик чаще всего просто боимся. А собственно – почему? Что в них такого страшного? Не в том ли дело, что мы в очередной раз оказываемся в неудобной и неприятной для нас ситуации и, соответственно, стараемся как можно скорее из нее выбраться, не особо обращая внимание на суть происходящего? С другой стороны, нас можно понять: ну как оставаться безучастными, когда любимому человеку явно плохо? Вот и начинаем мы сами ужасно нервничать, теряя возможность понять, что с ним и нами происходит.

А между тем причины, равно как и процесс, в данном случае очень важны.

Начнем, как обычно, с вопроса: почему, собственно, детские истерики выделяются в некий особый подвид истерик? Разве есть в данном случае принципиальная разница между детьми и взрослыми? Это, позвольте, какая же?

В состоянии истерики человек вне зависимости от возраста не может совладать с собой, ему по-настоящему плохо, он не в силах поменять реальность привычным способом, не справляется с осознанием происходящего.

Вот из этого, мне кажется, и нужно исходить.

Не потому ли мы выделяем детские истерики в отдельную группу, что слабых проще обвинить в несдержанности и невоспитанности, что легче подвести теоретическую базу под этот неприятный для нас процесс?

Конечно, в разном возрасте, а тем более у разных людей реакции на действительность несколько отличаются.

И в случае с детьми нам проще объявить причины расстройств несущественными. Подумаешь, игрушку не купили! Или не дали доиграть. А ведь причина обиды – штука суперсубъективная: как о ней спорить, как оценить ее значимость?

Я бы предложил вместо того, чтобы привычно искать манипулятивные способы прекращения неприятных нам проявлений близких, отнестись к ним по-человечески.

Думаю, что в первую очередь человека в истерике жаль. Это нормально – жалеть того, кому плохо, не так ли? Вот и давайте сообщим ему об этом. Ведь так важно услышать, что тебя жалеют. Понимаю, что я сейчас отторгаю группу читателей, находящихся внутри подростково-военного комплекса – уверенности, что жалость унижает (впрочем, про это, боюсь, невозможно говорить всерьез без клинического психотерапевта, поэтому предлагаю эту тему отложить до лучших времен). Однако очень важно просто сообщить человеку, что мы его ВИДИМ, что заметили его огорчение. Да-да – просто сообщить, желательно спокойно, обняв, так, чтобы он нас услышал.

Далее. Предлагайте помощь. Спрашивайте в первую очередь о том, что нужно человеку, чтобы справиться с этим тяжелым состоянием. Принесите стакан воды, отведите умыться. Не уставайте помогать. Если помощь отвергнута, просто отойдите – пусть он побудет наедине с собой. Предоставьте ему возможность проверить собственные механизмы перехода в другое состояние.

Третье. Стоит объяснить нашу позицию. В частности, что мы не умеем, не готовы общаться сейчас и таким образом (что чаще всего является правдой). Это может звучать примерно так: «Честное слово, мне очень тебя жаль, я с радостью помогу тебе, чем могу, но разговаривать в такой форме не стану, поскольку не умею (мне это неприятно, мы ничего не достигнем, я нервничаю и т. п.)».

Разговор по существу сейчас невозможен, не злитесь – злиться просто не на что! Ведь истерика в 90 % случаев не имеет отношения к ее изначальному предмету. И поверьте: ребенок способен это понять. Важно разделить – и для самих себя тоже – состояние и предмет разговора. И позиция наша должна быть твердой.

Если же мы чувствуем, как сами впадаем в пограничное состояние, пришло время заняться собой: тот же стакан воды, глубокий вздох, наблюдение за собственным физическим состоянием нам наверняка помогут (см. об этом подробнее в главе «Тело как педагогический инструмент»). Если и мы окажемся «там же», ничего хорошего не выйдет, мы попросту не сможем помочь человеку и защитить его. Поэтому, если мы действительно хотим быть опорой для ребенка в этой непростой для него ситуации, нам следует заниматься собой. Здесь и сейчас.

О предмете истерики можно и нужно говорить только через некоторое (достаточно значительное) время после того, как человек успокоится. Ведь внутри процесса он ничего не услышит, так как будет переполнен горечью и жалостью к себе (справедливой жалостью).

Чтобы добиться когнитивной фиксации, то есть осознания человеком какого-то факта (на улице холодно; мы торопимся; я не согласен с тем, что ты льешь воду на пол; не хочу и не могу слышать, как ты кричишь; у меня нет денег на игрушку), необходимо вести беседу, когда все ее участники спокойны и когда им комфортно. В противном случае мы только распаляем и обижаем и собеседника, и себя.

Я беру на себя смелость гарантировать, что при соблюдении этих простых человеческих правил постепенно от истерик не останется и следа. Проверено и исследовано. Неоднократно.

Тот факт, что у ребенка не хватает опыта для изменения своего состояния, делает его не плохо воспитанным, распущенным, избалованным, а лишь более уязвимым. А это значит, что пора привычно вспомнить о нашей родительской роли. И предложить защиту и помощь.

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Истерики – это вообще нормально? Могут ли они появляться у человека, живущего в комфортных условиях, или они всегда указывают на противоречия в отношениях с близкими?

Нет, истерика необязательно указывает на глубокие проблемы, она, как правило, свидетельствует о том, что человек – сколько бы лет ему ни было – не может справиться с ситуацией, что у него нет для этого нужного инструмента. Например, привычки самонаблюдения. Мы все знаем это по себе и по своим знакомым.

Но у истерики могут быть и другие причины. Например, ребенок где-то увидел, что этот метод общения приносит какое-то облегчение или позволяет добиться своей цели через манипуляцию.

Что в поведении ребенка при истерике указывает на то, что поддержки близких недостаточно и нужна помощь специалиста?

Я бы подождал с обращением к специалисту. Наверное, имеет смысл прибегать к его помощи разве что в случае уже глубокого невроза, на который указывает невозможность взаимодействовать с миром даже при нахождении в комфортном состоянии.

Но если человек иногда впадает в такое состояние (а это бывает с большинством из нас) и при этом учится правильно действовать в нем, а мы предлагаем ему для этого разные инструменты, которыми он постепенно начинает пользоваться, – все в порядке, со временем это пройдет.

Следует ли использовать один и тот же подход к истерикам вне зависимости от причины их возникновения (например, недостаток внимания, усталость, непривычная ситуация)?

Боюсь, градация истерик по причинам как бы освобождает нас от ответственности: «он избалован», «он жадина», «он ненавидит бабушку», «он устал» – и этим все сказано.

Я бы говорил о том, что во время истерики человек оказывается в состоянии, в котором ему плохо. Он как будто попадает в закрытую коробку, которую без посторонней помощи не открыть и тем более из которой самостоятельно не выбраться.

Поэтому в любом случае наше дело – помогать.

Вы часто говорите, что причина родительского раздражения не так уж важна и победить его можно, акцентируя внимание на телесных симптомах. Справедливо ли это в отношении детских истерик?

Безусловно да. Я не раз становился как свидетелем, так и участником ситуаций, когда вне зависимости от того, что являлось причиной истерики или даже невроза, все проходило или, во всяком случае, значительно изменялось, если ребенок учился обращать внимание на тело.

Например, у нас в школе учится молодой человек, который пришел к нам в шесть лет. Тогда он часто оказывался в состоянии, близком к истерической агрессии. Общаясь, мы вместе с ним заметили, что перед этим у него всегда сжимаются кулаки, и первым делом научились обращать внимание на них во время «приступа». «И если после того, как ты разожмешь кулаки, тебе захочется упасть на пол и закричать, – говорил я ему, – пожалуйста». Как вы понимаете, в тот момент, когда он разжимал кулаки, это состояние проходило. Как будто по мановению волшебной палочки. Само собой. Это наиболее простая телесная практика, и дети обучаются ей очень быстро, потому что еще не успели накопить арсенал уловок, который есть у взрослых.

Так ведь можем поступать и мы сами? Или я не прав?

Истерика всегда обращена ко взрослым или может возникнуть и без зрителей?

Истерика обращена ко взрослым часто, но не всегда.

Истерика наедине с собой – это такое состояние исступления, которое многим из нас в той или иной мере знакомо. Думаю, что оно, с одной стороны, более тяжелое, настоящее, но с другой – намного более осознанное. При этом имеется высокая вероятность успешного самостоятельного выхода из него. Ведь в отсутствие зрителя человеку приходится наблюдать за самим собой и действительно пытаться справиться с ситуацией.

Иногда можно услышать, что если уделять ребенку достаточно внимания, то истерик для привлечения внимания не будет. Но разве малыш не хочет, чтобы родитель всегда был рядом и полностью посвящал себя ему (что по определению невозможно)?

Я уверен, что каждая личность в том или ином возрасте интуитивно чувствует, что такое зоны внимания, что такое свое и чужое личное пространство. Желание взаимодействовать с другим человеком вовсе не обязательно означает, что этого нужно добиваться любой ценой. Мы достаточно рано учимся принимать отказ, оказываясь в ситуации, когда мама говорит, что она занята. Это отсылает ребенка к собственному опыту, когда и он бывает занят и не может общаться с кем-то. Тяжело переживать такой отказ ребенок не будет, потому что даже грудной младенец способен занимать себя (если не приучать его к тому, что в его личном пространстве постоянно кто-то находится). Поэтому я бы сказал, что одно дело – уделять человеку внимание, а другое – не давать ему возможности оставаться наедине с собой.

Что касается самой формулировки «истерики для привлечения внимания», еще раз оговорюсь: я не думаю, что стоит выделять их в отдельную группу.

Человек в истерике не только не способен справиться со своими чувствами – нередко он даже не может сказать, чего он хочет. Например, ребенок отталкивает близкого человека, желая, чтобы тот обнял его сильнее, или громко плачет, чтобы кто-то помог ему успокоиться. Поэтому спрашивать у ребенка, чем ему помочь, может оказаться проблематичным.

Я согласен, что зачастую в этом состоянии мы не можем ничего толком сказать. Поэтому важен скорее сигнал, свидетельствующий о том, что близкий человек рядом: «Я не знаю, чем тебе помочь, возможно, и ты не знаешь, но я могу, я готов, мое внимание сейчас обращено на тебя». Это не значит, что человек тут же вытрет слезы и спокойно объяснит, чего он хочет, но он непременно услышит и поймет, что вы вместе с ним и что помощь может прийти. Именно это мне кажется наиболее важным.

Как быть, если ребенок хочет чего-то трудновыполнимого, например, чтобы ему купили что-то слишком дорогое, и на отказ реагирует истерикой? Стоит ли родителю выполнять такую просьбу или это верный путь к воспитанию истерика?

Это верный путь даже не столько к воспитанию истерика, сколько к жизни во лжи. Я не считаю, что если родитель действительно не может выполнить просьбу ребенка, он должен сделать это любой ценой, лишь бы выйти из ситуации. Это тупик. Более того, если это возникло в первый раз – нам и карты в руки. Мы должны быть тверды – не жестоки, здесь тонкая грань, – но тверды. У нас есть шанс зафиксировать какую-то положительную модель, сделать так, чтобы малыш нас услышал. При этом, если мы находимся в начале ситуации, часто бывает достаточно однозначно дать понять: я не согласен, я сказал правду, что у меня нет денег, услышь меня. И он услышит. Потому что родитель сказал это решительно и честно.

Есть очень важный момент, который нельзя упускать: существуют права второй стороны, которые не менее важны, чем права первой. Перекос куда бы то ни было ни к чему хорошему не приведет. Вечно страдающий родитель из-за того, что он не может выполнить все желания своего чада, – это не отношения.

Но повторюсь: твердость не означает жесткость и жестокость. Если речь идет о какой-то очень нужной для ребенка вещи, будет более правильным обсудить, можно ли ее купить и когда это можно сделать. Впрочем, это уже не об истериках.

Надо ли обсуждать с ребенком причину истерики? Если да, то в какой момент?

Причину истерики обсуждать можно, особенно если она значимая. Бывает, что причина одна, а истерика как бы на другую тему. Такое случается и со взрослыми, но они хитрее и умеют это скрывать. С ребенком может произойти, например, такая ситуация. Его заставили надеть шапку, когда он этого не хотел. Ребенок затаил обиду и через некоторое время закатил истерику якобы из-за того, что мама его не слушает.

В любом случае порядок действий будет такой же: сначала нужно помочь человеку выйти из этого состояния, а уже потом поговорить с ним. Это очень полезно для всех сторон: спокойная беседа позволит ребенку осознать и высказать истинную причину его расстройства, а нам – понять, что, возможно, стоит изменить в будущем.

Все знают, что в состоянии истерики сознание человека меняется, как и его желания (или их трактовка). И когда истерика ребенка вызывает ответную истерику у взрослого, позиция «я хочу мира и взаимопонимания» становится просто холодной, отчужденной установкой, которую человек помнит, но не переживает в данный момент. Где взять энергию для того, чтобы отвернуться от разрушительного, но очень сильного желания, существующего в эту минуту, ради объективного и верного, но сильно ослабевшего?

Забыть вторую часть вопроса, не принимать во внимание все эти «ради чего-то». Конечно, у взрослого в силу его привычек и моделей, с которыми он вырос, часто возникает желание закричать и затопать ногами в ответ. Родитель может не понимать, что этот путь ведет в тупик, однако, как я уже говорил, если он обратит внимание на себя, на собственное тело, свои поведенческие проявления и реакции, конфликта удастся избежать. Это займет несколько секунд – проверить, насколько ты вообще хочешь войти в это состояние и так ли сложно это сделать.

Бывает ли, что человек действительно не может сдержаться? Что ж, разожмите кулаки – а потом проверьте. Но только задумайтесь об этом на входе, когда не войти – проще, чем после жалеть и снова злиться на ребенка и себя.

Отступление № 4 (несерьезное)

Как организовать качественный невроз

Для начала нужно запастись терпением: дети обычно чертовски выносливы, и первые признаки невроза вы получите только со временем. Ребенок верит, что вы на его стороне, что вы принимаете его любым; и чтобы основательно разрушить эту веру или хотя бы существенно ее поколебать, вам придется как следует потрудиться.

Нужно постоянно подчеркивать, что ребенок для вас недостаточно хорош, что вы ожидаете от него большего, что его нельзя считать достаточно послушным/усердным/успешным и т. п. Желательно при этом как можно чаще приводить в пример других детей и самих себя в детстве. Сравнение должно быть не в пользу ребенка, а его недовольство собой – основа хорошего невроза. Постепенно у него расшатается вера в себя, и он начнет проявлять долгожданные первые невротические признаки.

Теперь главное – не останавливаться на достигнутом. Предположим, у ребенка появилось навязчивое обкусывание ногтей. Начинайте почаще вспоминать об этом, а еще лучше – категорически запрещайте подносить руки к лицу. Если чувствуете в себе силы бить по рукам – просто идеально. Это вгонит его в еще большее напряжение, появится несколько взаимоисключающих очагов внимания, и дело будет продвигаться намного быстрее.

То же самое касается кусания губ, отведения взгляда в сторону, верчения чего-либо в руках и т. д. Употребляйте в момент «серьезного разговора» побольше фраз и оборотов типа: «Смотри мне в глаза, у тебя что, совесть нечиста?», «Опусти руки, перестань все время что-то теребить!», «Прекрати кусать сам себя, лучше бы зубы почистил» и т. п. Все это закрепляет неуверенность в себе и приводит к желаемым результатам.

Также очень хорошо посильнее напугать сына или дочь, например: «Будешь кусать ногти – с тобой никто не захочет общаться», «Такие плаксы никогда ничего не достигнут» или «Если продолжишь так себя вести, я с тобой больше не буду разговаривать».

Подчеркивайте все время, что вас интересует не ребенок, а его достижения: учеба, умение играть в правильные игры, способность вызывать похвалу других и прочее. Прекрасно, если у вас есть союзники: школа, в которой часто публично демонстрируется совершенная никчемность учеников, родственники и знакомые, выражающие неприятное удивление теми или иными качествами ребенка. Не забывайте напоминать, что для вас исключительно важно мнение окружающих людей о нем.

Старайтесь в любой ситуации находить причину для недовольства. Ребенка нужно довести до состояния, когда он станет думать, что не может быть в безопасности. В любой, даже очень комфортной ситуации мама и папа способны найти признаки его плохого поведения. Обращайте внимание на мелочи: «Не беги», «Не кричи», «Сиди ровно», «Правильно держи ложку», «Надень другую одежду», «Переделай задание» – все годится в дело.

Не оставляйте ему времени на самого себя: он должен быть постоянно занят чем-то важным (важным, естественно, с вашей точки зрения). Ему следует хорошо уяснить: только вы решаете, что в жизни действительно имеет смысл.

Как можно чаще организовывайте для него ситуацию унижения: задавайте неприятные вопросы при других; если он чего-то не сделал – требуйте переделать, если есть возможность – в максимально извращенной форме. Например, один мой знакомый родитель спросил сына при гостях, что ему понравилось в просмотренном спектакле, ответ оказался неудовлетворительным – и он потребовал написать рецензию на постановку, а потом прочесть ее всем. Мальчик плакал, отказывался, но в результате все сделал, как велел отец. Такие прекрасные ходы многократно увеличивают шансы на успех. В описываемом случае одного верного поступка взрослого хватило для качественного нервного срыва, который со временем превратился в хронический невроз.

На каком-то этапе нужно обелить себя и обратиться к специалисту. Ребенок должен понимать, что с ним объективно что-то не так: вы о нем заботитесь, а он действительно плох. Помните: родитель не может ошибаться! Вам нечего менять в своем поведении. Долой рефлексию и сомнения, воистину: у всех дети как дети, а у вас черт знает что!

Действуя подобным образом, вы сможете задать верное направление на всю его жизнь. Он никогда не будет счастлив, есть огромная вероятность, что он навсегда останется инфантильным ребенком и непременно издергает всех, кто окажется рядом в будущем. А главное, если повезет, ваша энергия достигнет и следующих поколений. Он перенесет все происходящее с ним и на ваших внуков. А дальше – да здравствует невротичная непобедимая вечность!

Читательская обсессия

Одна из причудливых форм проявлений наших страхов – так называемые родительские навязчивые идеи в отношении своего ребенка. Наверняка с этой формой вы неплохо знакомы: происходит это, когда взрослая боязнь приводит к поистине фундаменталистскому догматизму. В частности, нельзя смотреть мультфильмы более получаса в сутки. До шести лет ребенок обязан спать днем. Или необходимо непременно есть суп. Или вот еще: нужно гулять не менее двух часов в день. Поговорим об этом замечательном явлении на одном примере, на мой взгляд, наиболее характерном.

Из всех родительских навязчивых идей эта, кажется, является самой сильной и распространенной, во всяком случае в России. «О, если они не будут читать, их жизнь будет пуста и никчемна…»

А ведь действительно: читают нынче наши дети немного. По крайней мере намного меньше, чем их сверстники лет 30 назад.

Отчего же? Этот вопрос я слышу со всех сторон от учителей, родителей и просто случайных собеседников.

А давайте-ка проверим, насколько справедлив этот тезис. Ах, какая буря поднимается, стоит только мне усомниться в правильности данного высказывания: «Да я его (ее) с книжкой уже сто лет не видел!», «Вот у нас все было иначе».

И то и другое – чистая правда. И то, что с книгой в руках многих из них мы давно не видели, и то, что у нас все было по-другому. Однако это не меняет положения вещей, а заодно и моей уверенности: нынешнее поколение читает не меньше, а больше нас!

Сколько времени современный молодой человек проводит в социальных сетях? Не правда ли, мы считаем, что слишком много… И все это время, заметим, он только и делает, что читает, а также еще и пишет. Скажете, это совсем другое дело? Разве? Почему же?

Во-первых, по объему воспринимаемой информации современные дети совершенно точно опережают и наше, и предыдущие поколения, то есть читают они много, регулярно, осмысляя прочитанное и живо реагируя на него. Во-вторых, приличная френд-лента включает не только фотографии трусов и котят, но и статьи, музыку, фильмы, книги, картины и т. п. Таким образом, текст в современном понимании этого слова окружает нынешнее поколение со всех сторон – молодежь попросту вовлечена в него, от него никуда не деться. Вследствие этого шансы современного человека на личностное взаимодействие с классической литературой намного выше, чем когда-то. Разве это можно сравнить с тем, что было, скажем, 20 лет назад, когда единственная дорожка к литературе прокладывалась семьей и иногда школой? Современное чтение стало намного более массовым.

Нет-нет, пожалуйста, не думайте, что я против «классического» чтения. Я – за! Вопрос состоит в том, что с этим «за» можно и нужно делать. Я, конечно, счастлив, когда дети читают хотя бы некоторые из тех книг, что читал я (по крайней мере, это дает нам больше тем для общения, сходные ассоциации и прочее). И обещаю: я буду продолжать делать все, чтобы волшебный мир литературы стал для человека «своим». Но мне кажется, что достигать эту цель следует с учетом того, что мы имеем дело с совершенно новым явлением, которое называется «читающее поколение». Именно читающее, а не наоборот! (Помню, помню: «читающее, но не то, что нам хотелось бы». Однако это сути дела не меняет.) А то, что у кого-то из нас есть претензии к качеству текстов, так тут ничего не поделаешь: такова судьба всех предыдущих поколений по отношению к последующим…

Еще раз: взаимодействие, которое складывается у молодого человека с текстом, сегодня просто невозможно судить по законам, существовавшим всего несколько лет назад. Ну вы же видите – не получается! Так может, не стоит отмечать галочкой всякую книгу, прочтенную нашими детьми, а вместо этого попробовать осознать и принять нынешнюю культуру чтения? Или хотя бы поближе познакомиться с ней… Тогда дальше можно идти с ними рука об руку. И – обещаю – все будет иначе.

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Как вы оцениваете роль книги в современном мире, переполненном планшетами, интерактивными играми и Интернетом? Насколько важно читать?

Это непростой вопрос.

С одной стороны, очень хочется сказать, что человек без книги не может жить, но я считаю, что жить без книги можно. Вопрос только в том, что это будет за жизнь. Книга и чтение не делают человека счастливым, зачастую наоборот. Как говорил царь Соломон: «Многие знания – многие печали». И должен признаться: я с ним согласен. Не нужно заставлять детей читать с самого раннего возраста, как и вообще не нужно заставлять другого человека что-либо делать. Подобная позиция родителей приводит к плохим последствиям. В тот момент, когда начинается насилие, у ребенка, естественно, появляется желание противодействия, и ни о каком чтении не может быть и речи. Именно поэтому я придержал бы коней. Да, книга – это прикольно, книга – это здорово, книга – это правильно. С технической точки зрения роль книги огромна. Из книг мы получаем знания, знакомимся со взглядами других людей, обогащаем себя, самосовершенствуемся. Но еще раз со всей ответственностью заявляю: без книг жить можно.

С другой стороны, в современном мире, где мы не проводим и часа без того, чтобы не посмотреть новости в Facebook, «ВКонтакте» или «ЖЖ», роль чтения огромна, равно как и роль письма. И с учетом этого сегодня читают и пишут намного больше, чем в недалеком прошлом. Если 20 лет назад непишущие и нечитающие люди действительно не писали и не читали, то сегодня человек, о котором мы говорим, что он не пишет и не читает, в реальности делает это практически постоянно. Он может писать неграмотно, может писать глупости или читать не то, что нам хочется, однако фактически он пишет и читает.

При этом я, конечно же, думаю, что книги – это целый мир. И чем раньше и шире мы открываем в него окно и приглашаем туда детей, тем лучше. Благодаря чтению я получаю такие инструменты, которые не способен приобрести иным образом. Я имею в виду воображение – то, что я могу сделать с собой и миром. Роль чтения огромна.

Как вы думаете, с какого возраста нужно приобщать ребенка к чтению, показывать ему книги, рассматривать картинки, листать страницы?

С рождения. Если дома читают, ребенка не придется приобщать к чтению. Если папа читает, мама читает, то и ребенок заинтересуется чтением. Это должно быть естественно. Мы же не приобщаем детей к дыханию. Книги – это часть мира. Если в семье она является источником радости, то чем раньше человек познакомится с ней, тем лучше. Но при этом не забывайте об одном очень важном моменте: книга и насилие несовместимы! Если на каком-то этапе ребенок не хочет читать, значит ему это не нужно. Значит пока рано. Вот и все.

А с какого возраста лучше начинать обучать чтению?

В педагогике есть направление (хотя я и не вполне являюсь его сторонником), суть которого состоит в том, что с ребенком нужно двигаться в том темпе, который он задает сам. Условно говоря, пока ребенок не спрашивает о чтении, мы и не настаиваем. Но мы внимательно за ним следим и улавливаем его интересы. Чтение – это инструмент, а не самоцель. Неправильно бегать за человеком в год-полтора с азбукой. Должно произойти осознание букв, понимание процесса сложения букв в слова и слов в предложения. Нужно дать время на рождение интереса. У каждого ребенка это происходит по-разному. Да, хорошо, если в шесть лет человек читает. Но является ли достижением, когда он читает уже в четыре года? Если ему это действительно интересно, то да. Но нет ничего страшного, если четырехлетнему малышу больше нравится рисовать, играть или вырезать. Это не менее важно, чем читать. Конечно, по так называемым педагогическим нормам ребенок должен уметь читать в шесть-семь лет. Но мы ведь уже говорили об условности самого понятия «норма».

И еще раз: простейший способ научить человека читать – это читать. И не создавать очередную фобию ни у себя, ни у него.

Должны ли родители смотреть все мультфильмы и читать все книжки своих детей, чтобы можно было обсудить их вместе? Стоит ли проверять их, перед тем как показать детям? И вообще, как надо смотреть мультфильмы?

Конечно, здорово, если есть традиция совместного просмотра, чтения или любой другой совместной практики, когда рядом с ребенком находится кто-то, кто может ответить на вопрос, с кем можно обменяться мнением. Это дает переживание близости. Но совсем не обязательно, чтобы это был взрослый, важно общение с кем-то интересным.

Нужно ли заранее просматривать материал? Мне кажется, что нет. На начальном этапе все равно иначе не бывает – мы выбираем по собственному усмотрению, какие книжки будет читать ребенок, какой мультфильм он будет смотреть. Одна из наших дальнейших целей – научить человека фильтровать, что он хочет смотреть или читать, а что не хочет. В идеале ребенок, придя в книжный магазин, должен уметь определить, какая книга ему нужна. Чтобы выйти на этот уровень, нужно опять-таки развивать самостоятельность, независимость суждений. А это не может произойти само по себе, человек должен учиться выбирать. И это действительно работает. Я, например, почти про все мультфильмы сегодня узнаю от детей, и большинство из них мне нравится.

А выстраивать жесткие рамки, в которых ребенок будет смотреть только то, что выбрал родитель, – это совсем не полезно и даже, напротив, очень вредно. Если у вас есть фобия, что ребенок сядет за компьютер и наткнется на порнографию, поставьте «родительский контроль» и не мучайтесь.

Есть распространенное мнение, что детские книжки, сказки, фильмы должны быть добрыми. При этом создается впечатление, что в данное понятие вкладывается совсем не очевидное для него значение. Есть ли у вас какие-то критерии удачного искусства для маленьких детей с точки зрения заложенных в нем идей?

Говоря о чем-то добром (хотя я согласен, что это слово-клише, с которым надо быть очень аккуратным), я имею в виду что-то, что, с одной стороны, позволяет человеку сопереживать, а с другой – дает ему возможность эмоционального выхода. Если рассказать маленькому ребенку сказку о том, как девочку и бабушку съел волк, эмоционального выхода у него не будет, да и сопереживание окажется довольно слабым: все, героиню съели, некому больше сопереживать. Добрый для меня – это в первую очередь дающий способность человеку проявить себя через сочувствие. (Помните ведь определение катарсиса Аристотеля? Страх и сострадание, которое облагораживает душу, делая ее чище, человечнее.)

К этой проблеме относится и такое понятие, как глубина. Есть глубина, которую человек не готов постигать, которая может его ранить. Это вопрос не возраста, а инструментов. Далеко не все взрослые воспринимают, скажем, фильмы Алексея Германа вовсе не потому, что они молоды, а потому, что у них по какой-то причине нет средств, чтобы работать с этими кинокартинами, они боятся в них погружаться, а если и погрузятся, им будет ужасно плохо. В детстве может произойти то же самое. Видимо, отсюда и идет это стремление защитить ребенка. Однако не стоит забывать, что все люди разные, и есть дети, которые больше других любят ощущение разрыва привычного мира, а есть более ранимые. Здесь нужно смотреть по ситуации.

Конечно, если я решил посмотреть какой-то очень серьезный фильм и не смог сделать это незаметно для ребенка, а он заинтересовался и захотел посмотреть со мной – ничего не поделаешь. Сразу же выключать телевизор или выгонять маленького человека из комнаты просто невозможно.

А нет ли в том, что взрослые придают такое значение добру, желания защитить себя от детства, от его непредсказуемости, открытости и непринужденности?

Да, мне нечего сказать, кроме того, чтобы выразить согласие. Вот я, например, недавно посмотрел мультфильм «Буревестник». Отличный по всем параметрам. Но те взрослые, о которых вы говорите, его не одобрили бы, потому что в нем неприкрыто высмеивается школа. Однако именно такие мультфильмы и нужны: остроумные, построенные на сопереживании, работающие с практикой узнавания, развивающие воображение.

Отступление № 5 (несерьезное)

Как с гарантией и навсегда отучить ребенка читать

Вы, наверное, думаете, что сейчас я призову вас почаще приставать к ребенку с угрюмым нытьем: «Ну почитай уже что-нибудь, наконец»? Ничуть не бывало!

То есть, конечно, приставание такого толка постепенно может сделать свое дело, однако с другими формами отучения от чтения оно не идет ни в какое сравнение.

Возьмем, к примеру, так называемый метод лозунгов. Ну, вы знаете: «Книга – источник знаний!», «Книга в счастье украшает, а в несчастье утешает», «Книга – друг человека» (на последнее, кстати, когда-то один мальчик, запутавшийся во взрослых мудростях, удивленно возразил: «А разве не собака – друг человека?»). Ничто так не дискредитирует любой предмет, как бессодержательные лозунги, смысл которых ускользает раз за разом, поэтому именно их, безусловно, стоит повторять как можно чаще, причем на полном серьезе.

К этому методу примыкает его подвид, основанный на безумной идее, что малочитающий человек не способен прожить достойную жизнь. Или еще проще: без книги не прожить. Ни за что! Больше, больше клише на тему чтения: разочарование в этих так называемых истинах со временем сослужит неоценимую службу. Необходимо довести ребенка до исступления разговорами о пользе чтения и о связи ума и количества прочитанных страниц. (Сравните: «Не будешь читать – не сможешь рассуждать как умный человек, тебя не будут уважать, ты не сможешь сам принимать верные решения» и т. п.) Важно прочно связать будущее человека, его счастье с привычкой читать. Это ничего, что мы не видим никакой корреляции между начитанностью и человеческим счастьем (а иногда видим как раз обратное относительно желаемого), – отбросим сомнения! Напоминаю: наша задача – не исследование феномена чтения, а формирование отвращения к этому занятию.

Следующий важнейший шаг – сделать из чтения невыносимо тяжкий труд. Ребенок ни в коем случае не должен заподозрить, что чтение, пусть отдаленно, может напоминать удовольствие. Чтобы вступить на этот путь, поначалу нужно просто произносить что-то наподобие: «Займись чем-нибудь, наконец – иди почитай!» Этого обычно достаточно, чтобы чтение начало ассоциироваться с самыми неприятными занятиями.

Дальше – больше. Необходимо ввести чтение в ряд ежедневных обязанностей, например уборка-уроки-чтение. Еще раз о главном: нельзя допускать чтение в свое удовольствие. Впрочем, спешу успокоить: ни о каком удовольствии и речи быть не может, если отвести книге место среди обязанностей между уроками и уборкой.

Давайте побольше заданий по принципу «от сих до сих». Подбадривайте ребенка неминуемым наказанием за невыполнение читательского задания по принципу «не прочтешь – не получишь…».

Важно: непременно спрашивайте о прочитанном. Максимально жестко выясняйте все подробности сюжета. Скрупулезный допрос с пристрастием о деталях (типа цвета волос героя, его настроения, точности сказанного им, описаний природы) окончательно закрепляет уже возникшую и усиливающуюся вследствие ваших стараний ненависть к написанному слову. По полезности с такими вопросами может сравниться только требование галлюцинирования на тему «Что хотел сказать автор?». Если чувствуете в себе силы, действуйте непременно и на этом поле. Излишне доказывать, что такие упражнения неминуемо приводят к распаду смысла, формы и личной связи с текстом. Чего мы, напомню, и добиваемся.

Следующий метод большинство практиков отлучения от чтения нередко нащупывают самостоятельно. Вот он: старайтесь сами не читать при ребенке! Более того, чем чаще вы заявляете об удовольствии от чтения, тем меньше следует читать самим! Впрочем, как правило, так и происходит. «Я читаю, – запальчиво заявляет мама, – каждый день перед сном!» Вот и правильно! Главное, чтобы ребенок не видел вас с книгой. Если вы и грешите время от времени публичным чтением, делайте это только с электронным устройством в руках – пусть дети думают, что вы играете, а чтение – очередная взрослая манипуляция.

Помните: как только вы начнете читать вечерами бумажные книги при ребенке, вся ваша работа грозит пойти насмарку! Он ведь может заподозрить, что книга действительно доставляет удовольствие, которое вы себе позволяете. Так что крепитесь. Вместо этого лучше лишний раз отправьте малыша почитать, а сами займитесь просмотром телепередач. Естественно, не забывая при этом повторять главную мантру, что чтение – истинное удовольствие для интеллигентного человека (или ту же мысль в любой другой формулировке).

Постепенно даже самый глупый ребенок уяснит: главное в чтении – пустые декларации. Ведь такого быть не может, что мама и папа не делают вовсе или делают тайно то, что, по их мнению, является таким важным и к тому же приятным занятием!

Появлению того же желаемого эффекта способствует жесткая тренировка с самого раннего возраста техники (именно техники!) чтения.

Так, большинство моих знакомых с гордостью рассказывают, что начали читать с четырех лет. Четыре года вообще предстают каким-то мистическим возрастом, не замечали? Я с четырех лет то, я с четырех лет это…

Впрочем, не будем отвлекаться. Одним словом, непременно подгоняйте ребенка и немедленно начинайте комплексовать, если в четыре он не читает. Ваши комплексы на тему его чтения – залог успеха всей операции. Убедите себя в том, что чтение является единственным достойным вашего внимания навыком. Неважно, что интересует ребенка, неважно, к чему он тянется и что умеет. Наиболее общественно значимыми являются умение читать и объемы прочитанного.

Одним из решающих штрихов, так сказать вишенкой на торте, как обычно, становится сравнение. Заставляйте ребенка слушать, как читают другие, сопровождая это пассивное действие фразами: «Ах, как девочка читает», «Послушай других хотя бы», «Видишь, это не так уж трудно» и т. п. С последним, к счастью, вполне справляется школа, устраивая из уроков чтения настоящую ярмарку тщеславия вкупе с жестоким соревнованием и унижением слабых.

Помните еще один принцип: наиболее полезные книги – те, которые читали вы. Носов, Барто и Бианки – наше все! Неважно, что дети по этому поводу думают, считают ли они эту литературу современной и чувствуют ли ее. Не имеет значения, насколько это «их» язык, – они обязаны прочесть именно ваш контрольный список. Решительно отнимите у ребенка право на самостоятельный выбор книги. Строгий неослабевающий контроль за читаемым материалом – залог успеха.

С годами, в моменты, когда ребенок становится своевольным и может заподозрить неладное, не забывайте повторять и такое: «То, что ты читаешь в социальных сетях, – не чтение!» Пусть как следует и окончательно запутается: что чтение, а что нет. И пусть, дабы выбраться из этих дебрей, отбросит, наконец, книгу навсегда.

Решайте за него и ограничивайте любой выбор. Помните: даже намек на самостоятельность мышления может рано или поздно привести человека к книге.

Все получится: мир за окном решительно за нас!

Естественным образом разговор о чтении не может не перейти в обсуждение темы мультфильмов, гаджетов и компьютеров. Вот где взрослые навязчивые идеи по-настоящему дают о себе знать! Это ведь поле, в котором наш собственный детский опыт ничем не может помочь, поскольку его попросту нет: мы-то в детстве обходились без цифровых устройств (напомню, их в то время еще не изобрели). Поэтому наши страхи расцветают буйным цветом, подтверждая теории известных психотерапевтов о том, что сильнейший из страхов – страх неизведанного…

«А поговорить?..»

Одним из результатов нашего панического состояния становится так называемое родительское неделание. Нет-нет, я имею в виду вовсе не восточный принцип великого бездействия, который основан на понимании, что человек сам способен к познанию мира, а нам остается лишь жить честно и правильно. Я говорю о своеобразном родительском ступоре, в котором мы не только не можем помочь человеку развиваться, а напротив – тормозим его становление. Словно инстинктивно выбираем в рамках «воспитательного процесса» не вести себя никак – избегаем искреннего слова, поступка, вопроса, сомнения.

Как-то раз я случайно оказался у выхода из детского сада в конце рабочего дня. Мимо меня прошли подряд четыре мамы с детьми. Удивительно, но я услышал четыре совершенно одинаковых разговора (если это можно назвать разговорами):

Мама: Ну, что ты сегодня делал(а)?

Ребенок: М-м-м…

Мама (как бы помогая): Было в садике что-нибудь интересное?

Ребенок: Ну-у-у…

Вот и все. Что называется, вот и поговорили. Продолжения я не знаю, но с легкостью могу его представить. Мама задаст еще пару вопросов, ребенок, возможно, выдавит из себя в лучшем случае одно воспоминание, и мама успокоится. Как вариант: не успокоится, а придет к воспитателю и спросит его, делают ли они вообще что-то или почему ребенок такой скрытный.

Должен признаться, что среди вопросов, которые часто задают мне родители, в том числе и в нашей школе, есть такой: «Почему он(а) не рассказывает о том, что происходит?»

И правда, почему так? Они что, не хотят с нами делиться?

Дорогие родители, не волнуйтесь, еще как хотят! Только не умеют. Совсем как… мы с вами.

Спрашиваю маму, когда она в последний раз говорила с сыном о своей работе? Она удивленно отвечает: «Кажется, никогда…» Интересно, как же человеку научиться рассказывать о себе, если он не знает такой модели диалога? Разговор в одну сторону, даже с самой доброй и неравнодушной мамой в мире, неминуемо будет похож на допрос. А кому приятно участвовать в допросе, тем более в качестве подозреваемого?

Пора начинать общаться. Рассказывая человеку о наших переживаниях, интересных встречах, удивлении, радости, мы протягиваем ему руку и даем право на собственный рассказ. И заодно обнаруживаем, что интереснее собеседника не найти. Только не надо торопиться. И ему и нам нужно время, чтобы научиться. Постепенно, день за днем мы вместе будем открывать, как это здорово – общаться. В две стороны.