Свобода от воспитания Зицер Дима

Бьет – значит любит

Огромное количество вопросов задается о так называемом методе поощрений и наказаний. Нас так долго приучали к тому, что только кнут и пряник могут достойно регулировать человеческое поведение, нам так часто говорили, что процесс воспитания человека напоминает дрессировку животного, что мы на полном серьезе стали представлять поощрение и наказание научным педагогическим методом, а вовсе не королями манипуляций, которыми они являются на деле…

Для начала я хотел бы предложить некое околонаучное определение.

Итак, поощрение и наказание – устаревший педагогический метод, основанный на дрессуре, манипуляции и превосходстве сильного над слабым.

Собственно, в этом определении самое главное, что я думаю об этом методе, уже сказано.

Но, несмотря на мое однозначное отношение к поощрениям и наказаниям, я понимаю, что просто не могу обойтись без краткого анализа данного метода – прямого и жесткого оппонента подхода, о котором идет речь в этой книге.

Сторонники поощрений и наказаний в качестве главного аргумента в защиту этого метода приводят следующий: «Но ведь он работает, с его помощью взрослый действительно может добиться от ребенка желаемого!» Увы, с этим трудно спорить. Но в очередной раз зададимся вопросом: а действительно ли в этом наша цель? В том, чтобы «добиться от ребенка желаемого»?

Давайте поймем, в чем именно заключается противоречие между человеческим подходом и методом поощрений и наказаний.

Во-первых, поощрение и наказание принципиально исходят из превосходства одной личности над другой. Это очевидно: ведь кто-то должен решать, что достойно поощрения, а что – наказания. Один может лишить другого чего-то или по собственному решению подарить ему что-то. Воистину «казнить и миловать волен». В подобных обстоятельствах если и возможен диалог между личностями, то только исходя из правоты одного и постоянного «экзамена» для другого. Согласитесь, на таком базисе говорить об исследовании, взаимообогащении сложно.

Во-вторых, в рамках этого метода происходит очень быстрая (а часто и изначальная) подмена мотивации. Несмотря на то что именно при данном подходе часто можно слышать фразы типа: «Ты это делаешь не для меня! Это важно для тебя – потом благодарить будешь», ребенок, конечно, делает это (учится, ест, выполняет задания учителя, демонстрирует определенную модель поведения) не для того, чтобы учиться, есть и т. д., а потому, что таковы правила игры в поощрение и наказание. И игру эту человек осваивает быстро, нередко навсегда подменяя ею настоящие человеческие отношения.

В-третьих, в рассматриваемом методе человек практически лишается права выбора (если не брать в расчет манипуляции типа: «Ты сам предпочел не слушаться, поэтому конфету получит другой мальчик»).

Что касается наказания, то здесь все очень просто: в рамках гуманистического (человеческого) подхода такого понятия не существует. Да и не может существовать. Ведь это тот самый случай, когда более сильный диктует волю более слабому, пользуясь средствами подавления в качестве основного инструмента. И оставим бесчисленные истории, якобы подтверждающие, что наказанием можно многого достичь. Не слишком многого. Давайте проверим возможные «педагогические» эффекты от использования наказаний. Таковые, на мой взгляд, могут проявиться в двух вариантах.

Первый – внешний. Действительно, велика вероятность того, что после наказания воспитуемый поступит так, как велел старший. Наказание сработало – никто не хочет быть ущемленным в чем-либо. «Педагог» получил искомое подчинение.

Самое время задать наш любимый вопрос: зачем нам это подчинение? Какое отношение оно имеет к педагогическому процессу и человеческим отношениям? Ведь мы добились всего лишь проявления внешней поведенческой модели, основанной на подавлении слабого сильным.

Второй вариант: наказуемый действительно поверил, что так вести себя нельзя. То есть по той или иной причине принял навязываемую модель поведения. Ну, и чего же мы добились? Подменили личностный процесс ребенка нашим собственным («Теперь он наконец-то будет знать…»). А заодно в очередной раз наделили себя правом решать, что такое хорошо, а что такое плохо.

Неужели это и есть то, за что мы так боролись? Неужели именно о таких отношениях мы мечтали?

Зададимся вопросом: с какой стати вообще кто-то имеет право кого-то наказывать? Что это за история о сверхчеловеке, который во всех случаях «знает как надо»? Максимальный эффект, которого можно добиться, манипулируя человеком, – жалкое подобие воображаемого воспитательного процесса, разыгранное талантливыми детьми.

Похожим образом дело обстоит и с поощрениями: почему нам дано решать, что достойно поощрения, а что нет? Не лучше ли попытаться избежать оценочной шкалы и вступить в диалог о самой сути проблемы, минуя скользкую тему «нравится – не нравится»?

И последнее. Хотелось бы дать заочный ответ на всевозможные возражения типа: «Но ведь действует!»

Есть разные технологии влияния на человека, которые могут оказаться результативными, в том числе, например, методы физического воздействия, психологическое насилие. Неужели это означает, что они должны быть использованы? Неужели нам недостаточно примеров из истории, литературы, собственного прошлого и настоящего, чтобы раз и навсегда понять: насилие может привести только к беде? Сейчас или с некоторой отсрочкой. Но точно и неотвратимо.

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Я бы хотела поговорить о поощрении и наказании не как о нервной реакции, а как о методе, который родители и учителя выбирают осознанно. Является ли наказание и в этом случае «актом ненависти»? Какие цели преследуют люди, которые практикуют этот метод, и каких результатов они достигают?

Легитимность метода поощрений и наказаний поддерживается целым комплексом разных убеждений. В частности, есть мнение, что наказание – это своего рода прививка, оно моделирует под контролем родителей последствия поведения. Ребенок учится понимать, что если он ведет себя безответственно, то ему потом будет плохо, и, повзрослев, он получит хороший навык – задумываться о последствиях своих действий.

Я ожидаемо спрошу: кто и на каких основаниях решает, какое поведение является ответственным, а какое – безответственным? Где мера безответственности? Мне кажется, что наделение себя правом ее устанавливать – это снятие с себя какой-либо ответственности, это толкание мира в абстрактную и очень опасную субъективную парадигму, в которой тому, кто сильнее, позволяется определять правильность поступков других. Такая бесконтрольная власть – это, возможно, функция Всевышнего, но уж точно не родителя или педагога.

Есть мнение, что хотя родителям и приходится играть неприятную роль судьи, но наказание может быть гуманным, потому что смывает вину в тех случаях, когда ребенок не способен исправить результат своего поведения.

Господи, где вы это нашли?

Читала об этом на многочисленных сайтах популярных психологов и преподавателей, родительских форумах, слышала от своих знакомых.

Это утверждение еще смешнее, чем первое. Постановка вопроса предполагает, что родитель, как судья, знает меру греха, а ребенок может тем или иным способом (предположим, стоянием в углу) свой грешок искупить. Если я хочу, скажем, купить право обидеть бабушку, то его стоимость – получасовое стояние на горохе, если я хочу приобрести право набросать в кастрюлю с борщом гвоздей, то оно стоит 25 написаний на доске фразы: «Я не должен так поступать». Прекрасно.

Есть «педагогически оправданные» наказания: замечание (обращение внимания на недопустимое поведение), выговор (моральное осуждение поступка) и лишение чего-то приятного. Чем они «оправданы»?

Замечание – это эвфемизм для угрозы, за которой последует наказание, это вид психологического давления, ничем качественно не отличающийся от других способов манипуляции. Данным словом еще могут называть запись в дневнике, адресованную родителям. Это опять же манипуляция, умышленное причинение боли, к тому же учитель в этом случае обращается не к ученику, он апеллирует к другим людям в надежде, что те выполнят некие функции, которые он сам по какой-либо причине осуществить не может. Иными словами, он как будто заявляет: «Вы более сильные люди, чем этот ученик, и более уполномоченные, чем я, накажите его как следует». Это похоже на сговор почти в уголовном смысле слова, сговор между двумя преступными группировками «школа» и «семья», в котором одна группировка обращается к другой с предложением разделить власть над объектом. Ну куда же это годится?!

Под выговором я понимаю опять же угрозу и унижение человека в грубой форме. Выговорить что-то, выплеснуть собственное неудовольствие, продемонстрировать неумение сдержаться, обидеть, смешать с грязью – да, это может стать наказанием, причем для обеих сторон.

А что касается третьего, то это прямой силовой метод. Использование собственной силы, чтобы вмешаться в жизнь человека и лишить его чего-то, что он имеет по определению, – права гулять, есть определенную пищу, вести себя так, как он хочет. Это именно то, что принято называть наказанием, – манипулятивное, жесткое силовое действие, которое ведет к унижению более слабого более сильным. Так еще собак дрессируют.

Мы имеем дело с крайне отсталой формулировкой вопроса, в базисе которой лежит представление о другом – независимо от того, отличается ли он цветом кожи, размером, полом или возрастом, – как о более низком. Идея о том, что все люди разные и самое интересное человеческое взаимодействие – это отношения этих самых разностей на равных, уже не нова, но немало людей, к сожалению, по-прежнему ищут счастья в тех моделях, которые его уничтожают.

Позиция сторонников этого метода при всех известных отличиях напоминает мне антисемитские карикатуры в Германии 1930-х, целью которых было расчеловечивание еврея. Образ ребенка как существа по определению ленивого, вредного, не имеющего собственного представления о жизни, не способного без использования методов дрессуры хоть чему-то научиться, – это его расчеловечивание. Если преподаватель стоит на позиции «педагогически оправданных» наказаний, значит он даже предположить не может, что люди устроены иначе. Это не просто негуманно, это свидетельство того, что человек ничего не знает о собственной работе и к тому же не стремится ничего узнать. Здесь возможен только один выход – гнать из профессии. Кстати, родители, в отличие от так называемых педагогов, хотя бы интуитивно чувствуют, что близких обижать нехорошо.

Метод игнорирования тоже можно отнести к наказаниям?

Да-да, это опять-таки расчеловечивание. Даже еще жестче: я демонстрирую тебе, что тебя нет, я выключаю тебя из своей жизни. Что-то произошло – и тебя больше не существует. Представляете? При этом связь между поступком и его результатом совершенно неочевидна. И главное – зачем? Чего таким способом хочет добиться взрослый? Некоего условного рефлекса: вошел учитель – нужно подскочить со своего места, вошел родитель – следует опустить руки по швам, прекратить делать что-то, чего он не любит. Если взрослый человек выбирает такую модель взаимоотношений, то о надеждах на живое общение и развитие у ребенка критического мышления придется забыть, потому что всему этому при подобном подходе попросту нет места.

Психологи и преподаватели часто советуют метод естественных последствий как альтернативу наказаниям. Отличия этого метода состоят в том, что наказание непосредственно связано с проступком, озвучивается заранее и производится неотложно: «Если ты не хочешь надевать шапку, то останешься дома», «Если ты не хочешь возвращаться домой с прогулки, то я уйду без тебя», «Если ты не выключишь телевизор, когда закончится мультфильм, то я выключу его сам и ты не будешь его смотреть до послезавтра». Стоит ли считать этот метод действительно альтернативным?

Это происходит от удивительной закомплексованности взрослых. Родитель (или преподаватель) в этот момент хочет быть в глазах более слабого человека богом – не меньше. И люди еще смеют называть эти последствия естественными. То есть чья-то диктаторская воля выдается за естественность, за саму природу. Взрослые имеют монополию на законы миропорядка. Боги.

Можно привести другой пример: «Если ты не наденешь шапку, то ты простудишься». Мне и тут есть что возразить, но в этом случае хотя бы не стыдно называть последствия в той или иной мере естественными. Это честное предупреждение.

А речь, оказывается, идет о том, что высшее существо вмешается в твою жизнь и сделает ее очень плохой… Какие же это естественные последствия? Это еще хуже, чем то, что мы обсуждали ранее, потому что здесь манипуляция поднимается на недосягаемую высоту. Я не просто говорю, что я сильнее и что я тебя накажу. Я говорю: я бог, и это естественно. Тебя не просто нет, тебя нет и быть не может. Так устроена жизнь – утверждаю я как высшее божественное существо. Я изменил законы природы: ты не простудишься, если не наденешь шапку, ты вообще никуда не пойдешь, просто потому что я так решил.

Однажды мне пришлось применить этот метод, когда я работала в школе с детьми из цыганского табора – униженными и запуганными. Один ребенок мешал мне вести урок, а просьбы успокоиться воспринимал как вызов и проказничал все сильнее. Единственный выход, который я нашла, – физически вытолкать его за дверь. Впоследствии мы нашли общий язык, но наше взаимодействие происходило уже в другом формате – я отказалась от преподавания в школе и вела открытые уроки в одном из домов в таборе, на которые все приходили только добровольно. Могла ли я поступить по-другому, не применяя физического насилия к ребенку?

В случае с шапкой мы имеем дело с прямым вторжением в чужую жизнь, когда, говоря упрощенно, действия ребенка не имеют к взрослому никакого отношения. В приведенном примере обстоятельства изначально другие: вы что-то делаете, и человек в той или иной степени умышленно вам мешает. Могли ли вы обойтись без физического насилия? Я думаю, что да. С другой стороны, при определенных условиях выставить за дверь человека возможно.

Конечно, сложность ситуации заключается в том, что человек пришел в школу недобровольно и получил наказание за нарушение правил, в создании которых он не участвовал. Однако ваша солидарность с ним в неприятии такой системы педагогически ему ничем не могла помочь. Эта модель требует прямых отношений: не между учителем и учеником, а между людьми. Надо говорить о том, что процесс обучения может быть устроен по-разному. Ребенку невдомек, что вы не возражаете против того, чтобы он вышел из класса, что вы его не накажете за это. И то, что вы сказали ему об этом несколько раз, не означает, что он успел это понять.

У меня есть теория, основанная на практике: если человек долго находился в рамках тяжелой насильственной модели, он выйдет из нее за время существования в ней, разделенное на два. Иными словами, если человека два года обижали, то в среднем примерно год ему потребуется на то, чтобы воспринять другую модель. Хотя мой опыт показывает, что, если действовать максимально честно и открыто, это произойдет быстрее. Как бы то ни было, человеку нужно время, чтобы понять, что рука, протянутая к нему, необязательно его ударит. Так что я должен вас успокоить: какого-то иного выхода, дающего быстрый результат, у вас не было.

Вы правильно поняли, что единственный вариант – это изменение формата. Например, когда к нам в школу приходят дети из обычной системы, вначале они не верят, что можно в любой момент выйти из класса и не получить замечания. Они убеждены, что это манипуляция, что за этим последует наказание, но проходит время – и человек становится гораздо свободнее. И спокойнее. У него просто появляется возможность заняться собой вместо того, чтобы постоянно спасаться от новых и новых взрослых выдумок.

Оценки в школе – тоже вид поощрений и наказаний?

Конечно, это прямой вид поощрений и наказаний, замешенный на сопоставлении людей. Оценивание внушает человеку, что его нет самого по себе, что он существует только по сравнению с кем-то. На следующей стадии это выводится на уровень, когда сравнение оказывается тем, чего он желает. Получается двойная манипуляция, подлейшая ловушка. См. главу «Изнасилование на пятерку» – там речь идет именно об этом.

Почти все популярные детские игры основаны на соревновании в силе, уме или хитрости, при этом проигравший чувствует себя униженным, а выигравший часто необоснованно гордится. Эти игры отражают неправильные установки в обществе или неправильные установки влияют на восприятие игры?

Вы просто знаете мало игр. Большая их часть основана не на соревновании, а на прямом взаимодействии. Самые интересные игры предполагают, что их участники раскрываются и смотрят на себя с разных сторон, пробуют новые модели. Одна из самых распространенных и типичных ролевых игр – это дочки-матери, в которой мама не хуже ребенка или папы. Это игра постоянного моделирования, с настоящей интригой. В нее очень хочется играть, потому что через секунду ты можешь оказаться не тем, кем являлся ранее.

Соревнование, наоборот, лишает интриги, толкает в закрытость, в то, чтобы участник ни в коем случае не испытывал новые модели, боясь оказаться неуспешным. Что касается, скажем, конкурсов, то это не детская игра, а навязанная и привнесенная из разных других практик – прежде всего спорта – взрослая модель. Детям никогда не придет в голову идея организовывать конкурсы, если только их этому не научили взрослые.

А если ребенок серьезно занимается теми видами спорта, где соревновательность особенно важна, не перейдут ли эти установки на другие виды его деятельности?

Ответ зависит от другого вопроса: зачем ребенок занимается спортом? Если для того, чтобы соревноваться и всех побеждать, ну что ж, тогда это стремление распространится и на другие сферы его деятельности. Но для меня как педагога интересно, откуда это возникло, что сделали его близкие, чтобы ребенок мог существовать только в случае, если он первый. И скорее всего он пошел в спорт именно потому, что он уже так живет.

При этом я знаю огромное количество детей, которые занимаются спортом, потому что им интересно плавать, прыгать, бегать. Понятно, что участники баскетбольной команды хотят победить соперников, но они начинают играть не ради этого, а потому что получают удовольствие в процессе игры. Невозможно два часа делать что-то исключительно во имя победы и в целях унижения проигравших противников. Это не игра, а война какая-то. А для чего она?

Поэтому в большинстве по-настоящему детских, не испорченных взрослыми игр соревнование – вещь очень условная. Разве вы не видели детей, которые играют в баскетбол или футбол даже не на счет?

И еще: мне кажется, здесь просто какая-то путаница. Большой спорт – это профессия. И относиться к нему нужно именно так – как к профессии. Детские же занятия спортом, часто имеющие целью общее укрепление организма или получение удовольствия от игры, профессией не являются. Есть разница, не так ли? Хорошо бы помнить о ней, не смешивая одно с другим.

Давайте разберем несколько ситуаций, в которых оказываются почти все родители и в которых обойтись без наказания на первый взгляд сложно. Например, маленький ребенок проказничает для привлечения внимания. Родительское внимание должно проявляться в виде наказания или нежности?

Маленький ребенок обычно не хулиганит для привлечения внимания. Это первое. Второе: если это все-таки происходит, задайте себе вопрос, почему вы не можете просто подарить человеку внимание, без того чтобы он залезал на шкаф или бросался кастрюлей в кошку.

При нормально выстроенной системе координат внимание – это не награда, которую нужно заслужить или завоевать, а основа отношений.

Когда маленький ребенок устраивает истерику из-за усталости, может быть, стоит дать ему по попе, чтобы он привыкал контролировать свое поведение?

Истерика – это нормальная реакция организма на какую-то ситуацию, с которой человеку не удается справиться. И эту реакцию человек должен исследовать сам. Если мы хотим – намеренно использую здесь это слово – научить человека владеть собой, ему нужно дать возможность побывать в разных ситуациях, включая и истерику. Если это состояние кто-то каждый раз прерывает извне, прекращается исследование, а если прекращается исследование, как же ребенок научится выходить из истерики без мамы или папы, которые вовремя шлепнут его по попе? И опять же: ударить означает принять на себя роль высшего судьи и отнять у маленького человека ответственность за его собственное тело и настроение.

Да и метод уж больно нелепый: «Ах, тебе плохо, так я сделаю тебе еще хуже, чтобы ты привыкал ценить то плохо, которое у тебя было до этого». Когда близкому человеку плохо, естественно, следует ему помочь. Тем более что это довольно просто: дать понять, что ты его любишь и слышишь, что ты рядом. Поэтому я всегда советую спрашивать у человека, чем ему можно помочь. Он точно скажет, ему ведь тяжело находиться в таком состоянии.

В случае истерик в публичном пространстве родители испытывают чувство неудобства перед окружающими, но недружелюбное отношение общества мы зачастую придумываем себе сами. А потом, чтобы оправдать насилие над близким человеком, еще и переносим ответственность на социум, который якобы нас спровоцировал. Это напоминает обвинение самой женщины, надевшей короткую юбку, в том, что ее изнасиловали. Даже если люди действительно проявляют раздражение – это не повод подстраивать свое поведение под них.

Ребенок играет в мяч или кидает камни, понимая, что есть большая опасность разбить окно соседа. В конце концов он его таки разбивает. Почему это происходит? Если родители не накажут ребенка и просто возместят стоимость стекла, не привыкнет ли он к тому, что взрослые решают все проблемы за него?

Большинство детей, играющих около окна, не имеют опыта и плохо понимают, что стекло может разбиться. Им кажется, что они достаточно меткие; и они точно не делают это нам назло. Поэтому можно попробовать предотвратить ситуацию, предостеречь ребенка. А если поговорить не получилось, то человек получит нужное знание в тот момент, когда разобьет окно. Мы считаем, что после этого нужно начинать учить ребенка, а на самом деле обучение окончено, ведь он уже испугался. Кстати, я не знаю почему, но почти все дети ужасно пугаются, когда разбивается стекло – будь то окно или чашка. И в следующий раз мальчик не начнет играть около окна соседа не потому, что вы его наказали, а потому, что он когда-то его разбил, – эта прямая связь мне кажется очень важной.

Единственное, что здесь нужно сделать, – заплатить соседу за стекло. Не следует намеренно показывать ребенку, что старший всегда решит его проблемы. Надо просто вместе уладить ситуацию: можно сходить и извиниться, можно возместить часть стоимости окна из карманных денег сына – сам факт возмещения вреда станет для ребенка хорошим примером.

Если ребенок ведет себя жестоко, понятно, что в этом, скорее всего, есть вина близких. Но когда мы имеем дело с конкретным гадким поступком, что могут сделать родители немедленно, пока идет долгий процесс исправления отношений?

Защитить того, по отношению к кому ребенок ведет себя плохо. Защитить не означает избить того, кто нападает, но иногда нужно поставить достаточно жесткую, в том числе физическую грань. Если ребенок тянет кошку за хвост, для меня совершенно допустимо взять его руку и отвести от кошки, в этот момент я защищаю животное, а не наказываю ребенка. И конечно, я демонстрирую ему модель поведения: «Я не позволю тебе обижать слабого».

Поощрение – что это такое и почему вы против?

Поощрение – это инструмент выработки определенного условного рефлекса. Иными словами, каждый раз, когда животное совершает нужное дрессировщику действие, оно вводится в привычку некой положительной эмоцией, которая вызывается едой, поглаживанием, похвалой. А почему я против – понятно из определения. В этом подходе не признается самость ребенка, допускается только самость взрослого, высшего существа, которое манипулирует низшим существом.

Из этого состояния нет пути к взаимодействию. Ну, научу я человека сидеть сложа руки одну на другую, чего я достиг-то? Я построил ситуацию, в которой мне, взрослому, удобно. Ну и что? Это не имеет отношения к характеру, развитию, самоисследованию, это имеет отношение лишь к дрессуре. Вот почему я против.

Еще одна цитата: «В рамках этого метода [поощрений и наказаний] происходит очень быстрая, а часто и изначальная подмена мотивации участника». Разве интерес к знаниям не может существовать параллельно желанию отличиться и понравиться родителям и учителям? Тем более что оценки дают как раз за знания.

Нет, не может. Потому что одно неминуемо начинает мешать другому, происходит соревнование мотиваций. В одной ситуации я могу исследовать химию, а в другой – стараться понравиться девушке или маме. Заниматься этими двумя делами одновременно невозможно. Мама будет довольна, если я получу пятерку, а я как исследователь понимаю, что постановка вопроса в задаче скучная, что намного интереснее поставить вопрос иначе. Мой научный руководитель рассказала мне об уроке математики, на котором учитель задал классическую задачу: «Из пункта А в пункт Б едут две машины с разной скоростью, какая из них приедет раньше». Кто-то поднимает руку и выдает ожидаемый ответ. А кто-то говорит: «Послушайте, но ведь они могли в это время где-то остановиться, у них могла лопнуть шина» и т. д. И из этого возникает целая игра. Так вот верный ответ на задачу – это ответ первый и самый скучный, а исследование математики – это ответ второй, третий, четвертый.

Похвала – это всегда поощрение?

Если похвала – это оценка другого, то, конечно, да. Поэтому надо быть очень осторожным, чтобы твое мнение не воспринималось как оценка. Во избежание этого можно, например, изменить формулировку – говорить не о собеседнике, а о себе: «Меня поразила твоя картина», а не «Ты молодец, и твоя картина хорошая». Тем самым я в некоторой степени снимаю с себя ответственность за восприятие другим человеком его самого.

Если ребенок делает что-то приятное для родителей, как продемонстрировать благодарность, не переводя отношения в товарно-денежный формат?

Например, сказать: «Мне приятно». Сказать спасибо. Правду сказать. Можно еще раз привести пример из чувственной области человеческих отношений. Если один человек делает другому приятно, неужели за это нужно немедленно заплатить? Им ведь обоим хорошо, одному приятно потому, что он делает приятно другому. А похвала может разрушить все раз и навсегда.

Не влияет ли негативно на характер ребенка восхищение со стороны взрослых его внешностью?

Я не могу точно сказать, влияет или нет, но хорошего в этом, конечно, мало. Потому что это опять же оценка, причем оценка того, что от человека не зависит, это действие на грани расизма. «Ах, мне так нравится, что ты светленькая/темненькая/худенькая/русская!..» Можно аккуратно говорить о собственных чувствах, не давая непосредственной оценки, хотя я и не понимаю зачем. «Я тебя люблю, мне хорошо с тобой» – отличная, вполне достаточная формулировка.

Если все-таки очень хочется поощрить маленького ребенка, который сделал что-то сложное и важное, стоит ли дарить ему деньги?

Нет, на мой взгляд, следует воздержаться. Если нам приятно что-то подарить другому человеку – пожалуйста, надо обязательно это сделать. Но в описываемой ситуации лучше остановиться, потому что это похоже не на подарок, а на расплату, некий взаимозачет. Нужно подумать, какая есть связь между поступком человека и моим подарком, и увидеть то плохое, что всплыло во мне в этот момент. Очень интересно узнать, почему и как это со мной происходит, но ребенок здесь совершенно ни при чем.

Что посеешь, то и пожнешь

Итак, как мы уже неоднократно говорили, если что-то и воспитывает, то это только рамки (модели, правила игры), в которых человек растет и развивается.

Расхожее выражение «Вместо воспитания ребенка воспитывайте себя – все равно он будет похож на вас» не просто имеет смысл, в нем заключена суть так называемого воспитательного процесса. Вот, собственно, и все.

«Что посеешь, то и пожнешь» – страшный и опасный педагогический принцип.

Потому что он работает. Удивительно, но в педагогике паттерны перенимаются с такой скоростью, что часто и не уследишь…

Скажем, для мамы очень-очень важно, чтобы обувь ребенка всегда находилась на своем месте. За это она готова биться день и ночь любыми доступными ей способами. Бьется она, бьется – и добивается на первый взгляд неожиданного эффекта: сын перенимает ее нетерпимость, усваивает материал, как и положено хорошему ученику, и начинает пользоваться новым навыком. Ботинки он на место, может, и не ставит, но грубит маме виртуозно. Причем с каждым днем все лучше и лучше, в особенности если опыт подкрепляется новыми «уроками». Разве это не типичный образовательный процесс? «Он постоянно устраивает истерики!» Интересно, как он этому научился?..

Или вот еще: «Он с детства хотел быть самым сильным, наверное, поэтому он и не делает того, о чем я прошу, считает это слабостью». Начинаем разговаривать, и быстро выясняется, что установка «мужчина должен быть грубым, властным, самостоятельным» возведена у мужской части семьи в основной принцип жизни: лишь бы не показать слабину, лишь бы не проиграть. «Ага, значит, люди живут именно так», – рассуждает ребенок и учится этому, перенимая модель легко, как и положено в его возрасте.

Кстати, парадигма войны, столь свойственная нынешним детям, не просто идет от взрослого мира, она жестко навязывается им, демонстрируется как единственно возможный способ существования. Мир глубоко враждебен, поэтому нужно быть сильным и стойким, чтобы непременно всех победить, выиграть соревнование (которого, вероятнее всего, нет и не было), одолеть противника. Подтверждений тому сколько угодно. Скажем, ведет учитель урок на самую что ни на есть гуманную тему: «Образ Мышкина из “Идиота”». Предположим, говорит он о смирении и принятии другого. Кто-то из учеников ведет себя плохо – разговаривает, вертится, запускает самолетики. Учитель закипает: «Вон из класса!» Что, на ваш взгляд, воспримет ученик? Неужели теоретическая информация о любви к ближнему окажется сильнее практики? Ни-за-что! Урок был блистательным. Ученик усвоил материал. Правда, не совсем тот, который собирался преподать учитель, но что поделаешь: издержки профессии. Хотел научить принятию, а научил насилию…

Как вы думаете, сколько раз человеку нужно увидеть собственную маму в состоянии агрессии, обиды, унижения, чтобы перенять соответствующую модель? Правильно, нескольких раз достаточно. Что будет потом? Вариантов много, уж точно больше одного. Возможно, человек уяснит для себя, что мир враждебен и следует затаиться; возможно, подумает, что необходимо всегда быть готовым дать отпор; может быть, испугается и решит не связываться – бывает по-разному (в частности, зависит от характера). В одном можно быть уверенным: урок состоится и будет успешным.

Самые интересные и сложные ситуации бывают у нас в школе, когда человек приходит к нам из другой системы. То есть когда он уже «обучен». Чаще всего (хотя и не всегда) ребенок абсолютно убежден в том, что мир враждебен. Силы, которые человек тратит на то, чтобы доказать, что ОН ЕСТЬ, воистину огромны. Поначалу он не может поверить, что его воспринимают вне зависимости от побед и поражений и что они зачастую существуют лишь в его голове. Как это происходит? Какую школу он прошел? Почему первое, что приходит ему на ум при общении с другими, – это то, что его хотят победить? Что он существует только в сравнении с другими, только если он сильнее/важнее/страшнее/богаче… Удивительно, что одновременно у такого человека существуют две тенденции поведения: либо побеждать (драться, ссориться, грубить, отнимать что-то у других), то есть сражаться за себя любым способом, либо просто не принимать участия в том, что, на его взгляд, не принесет так называемой победы, – от урока до игры.

Обычно нужно немало времени, чтобы человек заново поверил: он интересен и важен сам по себе. А как без этой веры двигаться дальше? Как учиться математике, например, если в голове – лишь победа или поражение? А если параллельная система все работает и работает: «Давай-давай, важно не научиться математике, а оказаться лучше других, выдержать экзамен, поступить в университет…» Скажете, одно другому не противоречит? Не согласен! Противоречит почти на 100 %. Это ведь совсем разные цели – победить и научиться… А учиться, исходя из вынужденности, чтобы стать «главным», – совсем другой подход, другое отношение к учению. Да и к самому себе.

Главный вопрос: какова на самом деле наша цель? Чему мы хотим научить? Любви? Свободе? Подчинению? Насилию? Будьте уверены: в большинстве случаев чему хотите, тому и научите. Только нужно помнить один маленький секрет. Микроскопический… Нужно хорошо осознавать, чего вы действительно хотите и что, соответственно, вы делаете. Это как в «Сталкере»: будет выполнено самое заветное желание, и горе нам, если мы не отдавали себе в нем отчета. Сюрприз может обернуться настоящим несчастьем. И ничего не поделаешь: сами научили. Одна мама обратилась к нам в отчаянии: «Он все время меня обманывает. Рассказывает о каких-то бесконечных конкурсах, в которых он побеждает, что его обижают, а он стойко это переносит, что у него одни пятерки, а на деле все наоборот». Разговариваем. Выясняется, что мальчик просто очень (!) хороший ученик. Ему долго всеми способами давали понять, что его принимают только в том случае, если он первый. Во всем. Что же тут не так? Просто урок оказался усвоенным. Правда обнаружились побочные эффекты: школу ненавидит, слабых обижает, родителей обманывает.

Есть, однако, свет в конце этого тоннеля. Не стоит рассматривать отношения с человеком (и дома, и в школе) как нескончаемый педагогический процесс. «Научить» – понятие зыбкое и абстрактное, «научиться» – конкретное. Поэтому давайте будем осторожными, ставя перед собой цели и выбирая пути их достижения. Давайте помнить о том, что мы часто не властны над тем, что человек выучивает. Когда мы имеем право на себя, наша способность услышать, заметить, принять намного выше.

Будем агрессивны, жестоки, доминантны – именно этому и научим. Будем принимать, любить, слышать – дадим себе шанс быть принятыми, любимыми, услышанными. И в мелочах, и по-крупному.

О том, что можно и чего нельзя, или Свобода от воспитания

«О какой свободе родительства вы все время говорите? – возмущенно спросил меня один из слушателей. – Мы находимся в настоящей тюрьме: страдаем и пытаемся решить, что можно и чего нельзя, мучаемся вопросами, кто прав – соседка, бабушка или умная книжка, которые советуют тот или иной метод. Мы ругаем себя время от времени за излишнюю строгость или, напротив, за временную слабость… И воспитываем, воспитываем, воспитываем…»

В самом деле, нет ли здесь противоречия? Давайте попробуем порассуждать на простых примерах.

Скажем, чем мы руководствуемся, отвечая на простой вопрос: «А можно мне мороженое?» Понятно, что готовый ответ на поверхности: если речь о мороженом до обеда – это одно, а если после – дело другое. Ох, не уверен я… Много раз мне приходилось наблюдать, как родители, отвечая на подобные вопросы, из приятных, милых, открытых людей превращаются в машины по воспитанию. Мне кажется, процесс протекает примерно так: вот жил я не тужил, все было спокойно, и вдруг возникает ситуация, которая требует от меня, родителя, дикой мобилизации. Моя родительская ответственность подскакивает подобно адреналину в крови (или вместе с ним), я резко обретаю функцию – я должен решить! В этот момент множество простых человеческих желаний, понятий, слабостей отходят на второй план. Напряжение нарастает, за секунду в моей голове проносятся все за и против, я оказываюсь в сильнейшем стрессе. И вот в этом непростом состоянии мне и приходится давать ответ. Шансы на то, что он будет верным, как вы понимаете, 50 на 50. Да и какой из них, интересно, является верным?..

Родительский стресс возникает незаметно для нас и так же незаметно управляет ситуацией. Понаблюдайте сами, как это происходит, – не знаю родителей, которым это неведомо. Получается, что мы постепенно загоняем в угол самих себя и в этом углу начинается процесс разрушения отношений.

Чего, собственно говоря, нельзя детям? Засовывать пальцы в розетку? Промочить ноги? Получать двойки? Ругаться матом? Есть сладкое?.. Потому что… Что? Что именно произойдет, если человек промочит ноги? А ничего не произойдет. Промочить ноги можно! Особенно если знаешь, как сушить носки. А можно ходить зимой без шапки? Конечно, особенно если сам понимаешь, когда тебе холодно (не мама говорит, а сам!). Можно ли кричать в общественном транспорте? Еще как! А зачем, кстати? (Ведь можно задать такой вопрос, он очень интересный.) Можно поздно ложиться спать? А почему бы и нет, если я способен понять, когда действительно – пора. Как поймать нам, родителям, этот момент, когда привычки, модели, собственное детство, общество толкают нас в вечную зависимость, которая похуже алкогольной и никотиновой? Ведь очередная родительская ловушка заключается в том, что, вводя систему «можно – нельзя», мы лишаем свободы – нет, не детей – самих себя! Ведь уже и мороженое спокойно не съесть, не подурачиться всласть, не поваляться бездумно на диване.

Ну а теперь об альтернативах. Мне кажется, проще всего в принципе не создавать систему координат «можно – нельзя». Мы ведь все живые, человечные, разносторонние, у нас возникают те или иные желания, мы оказываемся в различных ситуациях, для каждой из которых «можно – нельзя» просто не предусмотришь. Не лучше ли обойтись без этого.

Предлагаю провести незамысловатый эксперимент. Перед тем как в очередной раз запретить что-либо, спросите себя: «Почему этого нельзя?» Не удовлетворяйтесь простым ответом наподобие: «Нельзя и все». Будьте честными. Постарайтесь не впадать в абсурд: «Нельзя прыгать из окна» – никто и не собирается этого делать. «Нельзя совать пальцы в розетку» – поверьте, это невозможно: пальцы пришлось бы заточить, как карандаши… Кстати, такой же эксперимент было бы здорово осуществить и по отношению к самим себе.

И вдруг волшебным образом выяснится, что на самом деле все можно. Только нужно знать, как с этим «всем» обращаться. Понимать, каково наше собственное отношение к этому.

«Так что же, если ребенок стучит у меня над ухом молотком, мне и сказать ничего нельзя»? – возмутится оскорбленный родитель. Почему же нельзя? Конечно, можно. Причем вместо закрытого «нельзя» лучше предложить десяток других вариантов. Можно попросить вести себя потише, можно уйти в другую комнату, можно объяснить, почему вам это мешает, можно постучать вместе с ним. МОЖНО, понимаете?

Когда вместо «нельзя» появляется «можно», мир меняется принципиально. Он обращается к нам лицом.

Если «можно», мне незачем осуждать другого человека, незачем бороться с ним – можно просто с ним поговорить, выразить свои сомнения, поделиться собственными страхами, рассказать о своем опыте.

Человек, растущий в парадигме «можно», способен видеть, слышать, внимать. Он в состоянии сказать: «Могу, но не хочу» или «Хочу, но сейчас не стоит». Когда мне все нельзя, за свое «можно» я буду бороться, как лев! С самого раннего возраста. Отсюда и проблемы типа: «Он не хочет ложиться спать», «Она не ест», «Он все время дерется» и т. д. Удивительно, но с родителями происходит абсолютно то же самое: чем больше запретов мы ставим самим себе – тем больше и детям. (И конечно, тем больше неврозов.) Ведь и так называемые родительские проблемы похожи: «У меня больше нет сил, я совершенно измучена, не знаю, что с ним дальше делать…» Вот и получается, что «позволять детям» удивительным образом превращается в «позволять себе». И наоборот.

Опять у меня не получилось занять чью-то сторону. Одна сторона. Одна…

Кстати, вы никогда не обращали внимания на то, что словосочетание «воспитываю ребенка» существует только в русском языке? Например, фраза «Я воспитываю ребенка одна» на всех языках (во всяком случае известных мне и тех, которые удалось проверить) будет звучать как «Я ращу ребенка одна».

Какая пропасть между этими понятиями! В первом варианте я формирую, меняю, вдалбливаю – одним словом, стремлюсь привести человека к какой-то определенной модели. Во втором – просто ращу. Помогаю, развиваю, создаю условия для роста, наблюдая за процессом.

На первый взгляд постановка вопроса абсурдна: как же так? Не может же человек просто расти, как сорняк! Тут и дают о себе знать все наши застарелые (и не очень) страхи. «Он так и останется неучем! Вырастет дворником (или проституткой – в зависимости от пола)», «Он не научится есть вилкой!», «Она так и будет писать в штаны!», «Он никогда не прочтет Достоевского (Бальзака, Тургенева, Сэлинджера)!» Ну и так далее – каждому знакомо. Так ли это? Удивительным образом практически любой человек со временем начинает пользоваться туалетом просто потому, что это удобно и так делают мама и папа. Можно замучить человека и отдрессировать его так, чтобы уже в год гордиться писаньем в горшок, однако в два он гарантированно начнет делать это сам. По вышеуказанным причинам. Можно каждый раз за едой портить настроение ребенку и самому себе, донимая его: «Ешь, как тебя учили». Но если мы сами едим, «как учили», он обязательно будет поступать так же, ведь так принято! Почему-то в случае влияния «плохих друзей» наша вера в пример огромна. Когда же дело касается нашего собственного примера, мы считаем, что человека обязательно нужно изводить придирками.

Когда мы даем указания, в первую очередь страдаем от этого сами – от того, что они не выполняются, от жалости к любимому, от неумения точно сформулировать мысль, от неспособности справиться с ситуацией, от тщетности усилий. Оправдывается весь этот перманентный кошмар тем, что иначе наш родительский долг не будет выполнен (с известными уточнениями вроде: «Не станет достойным членом общества», «Бабушка будет огорчена», «Учительница меня отругает»).

Измученные необходимостью воспитывать, мы часто не замечаем, что процессом воспитания полностью заменен процесс общения, что радость от нахождения в отношениях любви с дорогим человеком куда-то улетучилась вследствие того, что мы должны держать руку на пульсе. На помощь приходит принцип, многократно использованный целыми поколениями родителей: «Вырастет – поймет и будет благодарен». Да, так и правда бывает. Иногда в зрелости нам может пригодиться то, что в нас вдолбили в детстве. Процентов пять. А остальное? Да, прекрасно, когда вы можете в компании друзей сыграть на рояле. Сколько вас, играющих, – отзовитесь! А скольких учили? Ценой отношений, вопреки желанию и интересу, вместо стольких действительно важных и интересных дел. Да, есть и такие, кто научился и играет до сих пор. Сам грешен. Однако вопрос цены у большинства по-прежнему не закрыт. Проверено. И если бы только это…

Очень многие события в жизни человека происходят не благодаря, а вопреки так называемому воспитанию. Наши дети открывают мир, меняют мнение, влюбляются, интересуются самыми разными явлениями под воздействием целого ряда факторов. А главное – потому что они ТАКИЕ! Как жалко пропустить самое интересное в жизни нашего ребенка вследствие выученного нами правила о том, что взрослые должны постоянно управлять. Так многое проходит мимо из-за того, что мы вынуждены играть роль воспитателя вместо того, чтобы просто любить.

Понятно желание родителей научить, оградить, помочь. Но шансы быть услышанными и передать нашу модель поведения ребенку повышаются в десятки, если не в сотни раз, когда у него нет сомнений, что рядом друг. Не постоянно оценивающий поведение надсмотрщик, а именно друг, близкий и открытый.

Растить – значит не отказывать себе в огромном удовольствии наблюдать за процессом. Видеть то, что подарено судьбой только родителям: когда что-то, что совершенно точно создано тобой, пребывает в любви и счастье, меняется, развивается, познает мир. Воспитывающему приходится постоянно оценивать, и он может не заметить склонности человека, его новые черты, оттенки отношений с ним, его самого, наконец. Как легко мы можем испортить прекрасный день, сделав замечание, от которого ничто не поменяется, – только наше общее настроение. Как легко унизить человека, даже не желая, сказав ему сквозь зубы: «Я столько раз тебе говорил!» О «воспитании» на людях и упоминать не стоит.

Из этого капкана вырваться очень трудно. Нам кажется, что он все делает специально, что он просто глупый, что он нас позорит (снова эго!). Мы становимся заложниками созданной нами же необходимости постоянно воспитывать. О какой уж радости тут может идти речь! Ребенок навсегда превращается в объект наших опытов. Мы продолжаем воспроизводить себе подобных и угрюмо повторяем: «Вот они, неблагодарные дети». Именно так возникает упрек: «Я жизнь тебе отдал, а ты…», с непременным ответом: «А я тебя не просил». Именно так мы все больше загоняем себя в прокрустово ложе отношений «субъект – объект» вместо радости общения с любимым человеком. Живой радости, когда случаются и подъемы, и падения, и конфликты, и совместные успехи. Когда бывает, что нужно отдохнуть друг от друга, а бывает, что не расстаться ни за что.

Я уверен: растить – родительская свобода и радость, воспитывать – родительская тюрьма. Может, пойдем на волю?!

ПРОДОЛЖАЕМ РАЗГОВОР

Вы говорите, что можно все. Главное – знать, как эту возможность использовать в конкретном случае. Давайте рассмотрим эти конкретные случаи и связанные с ними способы сказать «можно». Я думаю, что первое, о чем задумывается большинство родителей в связи с этой темой, – это угроза жизни и здоровью ребенка. Если даже после объяснения взрослых, что это опасно, ребенку можно бегать по крыше, соответственно, можно с этой крыши и упасть?

На мой взгляд, для начала нужно разделить ситуации реальной опасности и ситуации, которые касаются только нашего страха. Мы можем поговорить и об особенных и острых случаях вроде беганья по крыше, облизывания оголенного провода или выбрасывания из окна, но экстренная ситуация ничем не отличается от такой же ситуации среди взрослых. Если я вижу, что человек поскользнулся и вот-вот упадет в обрыв, вероятнее всего, я схвачу его за руку и спасу. Если вас пугает, что ребенок заинтересуется розеткой, заклейте ее, вот и все дела. С экстренными случаями разобраться как раз проще всего, но начинать нужно с ситуаций бытовых, ежедневных. Потому что проявляющийся в них наш надуманный страх и неоправданно жесткий контроль прежде всего портят жизнь нашим близким.

И приведенный пример якобы смертельной опасности – не исключение. Представьте себе, у большинства детей совсем нет желания выйти на крышу и начать по ней бегать. Но если уж такая мысль появилась, то все очень просто: когда мы запрещаем ребенку бегать по крыше, он будет делать это без нашего ведома. А когда не запрещаем, вполне возможно, он пригласит нас посмотреть на город с высоты вместе с ним. И это замечательный вариант, в том числе и с точки зрения безопасности.

Что касается тяги к экстриму, то обычно она свойственна довольно взрослым детям, которые уже умеют управлять своими эмоциями и телом, то есть мало чем отличаются от взрослых, которым вам не придет в голову что-то запрещать. И если ребенок вместе с друзьями собирается посетить какой-то объект и вы считаете, что это сопряжено с риском, ну что ж, расскажите ему о технике безопасности, сделайте что можете, а потом вам остается только сидеть и беспокоиться. Других вариантов нет.

Как вы много раз говорили, дети учатся на примере родителей. Скажем, отец чинит электроприборы с помощью отвертки и объясняет ребенку трех лет, что это опасно. Но если папа копается в розетке железной штукой – значит и маленькому можно?

Я могу гарантировать, что большинство детей не понесутся немедленно развинчивать розетку только потому, что это делал папа. Это очень редкая ситуация, практически фантастическая. К тому же отец, занимаясь ремонтом, следует технике безопасности: обесточивает, разводит провода, использует изоленту, и ребенок это видит. Поэтому я снова предлагаю перестать себя пугать и заняться намного более простыми бытовыми ситуациями. Если дети будут нам верить в них, высока вероятность, что они поверят нам и в ситуации опасности. Остается ли шанс, что они при этом упадут с крыши? Конечно, остается, ведь это жизнь. Но это один шанс на десять тысяч. Самолеты падают, поезда сходят с рельсов, но это не значит, что мы должны постоянно готовиться к катастрофам.

Когда родители прячут от маленького ребенка опасные вещи, скажем лекарства, или ставят заглушки для розеток, это не является разновидностью запрета?

Нет, это разновидность безопасности. Если в кафе вымыли пол, то ставят табличку, чтобы посетители знали, что он скользкий. И там, как правило, из стен не торчат оголенные провода, а в обстановке отсутствуют острые углы. Это не означает, что в кафе не доверяют посетителям, просто за них несут некоторую ответственность, заботятся об их безопасности. Мне известно, что таблетки лучше не принимать в темноте, и, вероятно, я положу их таким образом, чтобы можно было включить свет и посмотреть, что я собираюсь выпить – анальгин или цианистый калий.

То же самое можно сказать и о ребенке. В два года он много чего пробует на вкус. Зная об этой особенности, для родителей будет естественно попытаться его обезопасить.

В одном из предыдущих интервью вы сказали, что выступаете против функции «родительский контроль» на гаджетах. Но случайный клик по видео, где есть, скажем, насилие над живыми существами, может привести к глубокому потрясению. По-вашему, блокировать такие сайты все равно не стоит?

Нет, не стоит. Нужно предупредить, помочь ребенку сформировать механизм «я не хочу это смотреть». Следует ему показывать, что мир огромный и очень-очень разный, а не создавать иллюзию, что окружающая действительность проста и вся находится в папиной или маминой руке. Когда ребенок сделал клик и увидел подобное видео, это очень печальная ситуация, но… Подождите. Все не так. За один клик ты не перейдешь с сайта мультфильмов на сайт жесткого порно. Это невозможно. Для этого придется набрать в поисковике какую-то определенную фразу, что ребенку вряд ли придет в голову.

Когда ребенок пробует делать то, что не принято, проверяя реакцию родителей, не потянет ли одно «можно» за собой еще более опасные «проверки»?

Давайте для начала возьмем самую простую ситуацию. Например, нецензурная брань. Мы разговариваем на том языке, на котором общаются с нами и вокруг нас. Предположим, ребенок услышал непристойное слово и произносит его дома. Зачем запрещать, если об этом можно поговорить? В частности, сообщить, что вам это неприятно, попросить подобным образом не выражаться. Не нужно впадать в панику и наказывать ребенка.

Или, скажем, ребенок рисует на обоях – опять же надо взаимодействовать с конкретной ситуацией. Допустим, у вас есть определенное отношение к подобным художествам, оно может быть негативным, но это не означает автоматического запрета. Так же, как другой человек может сообщить мне, что он не хочет, чтобы я вторгался в его пространство, я могу попросить его не вторгаться в мое пространство, могу выделить ему кусок обоев, рисунки на котором не будут меня раздражать, или предложить еще какую-либо опцию.

Теперь представим неприятную и редкую ситуацию, когда я несколько раз просил человека не рисовать на обоях, а он все равно это делает. Как мне поступить? У меня все равно нет другого выхода, кроме взаимодействия. Если для человека по какой-то причине невероятно важно рисовать на обоях и он при этом клинически здоров, придумайте какое-то совместное занятие, чтобы и ему, и вам было хорошо.

Должна ли зависеть реакция родителей на поступок ребенка от того, делает ли он что-то неприятное для них по незнанию или назло?

Нет. Более того, ребенок проверяет реакцию родителей, как правило, когда он уже научился манипуляциям и когда он не может рассчитывать на внимание отца или матери просто так, без совершения каких-то провокативных действий. И чем сильнее наши реакции связаны с закрытой моделью, тем бессмысленнее они становятся и тем меньше у нас шансов построить отношения, которые будут нас радовать.

Родители часто запрещают маленьким детям подходить к незнакомым людям, рассказывая им о маньяках. Можно ли оградить ребенка от этой опасности, не запугивая и не запрещая?

Здесь придется прибегнуть к сказке о Красной Шапочке. Маньяки есть, и это правда. Человека до определенного возраста легко обмануть, потому что у него мало опыта. Сегодня я, к огромному сожалению, вообще не могу рекомендовать отпускать маленьких детей гулять одних. Это не обман ребенка и не жизнь в теплице. Это безопасность. Вы ведь не предложите малышу пройти по минному полю.

Что делать, если ребенок привык употреблять вредную пищу и родители опасаются проблем со здоровьем? Как без запретов помочь сформировать другую привычку?

Лучше, конечно, в этой ситуации не оказываться, и это достаточно просто: если у человека есть большой выбор еды, он не захочет сделать фастфуд своей основной пищей. Некоторые родители вводят жесткие правила: скажем, посещать кафе быстрого питания только по воскресеньям. В результате как только у человека появится возможность ходить в него постоянно, он тут же ею воспользуется.

Если человек стал питаться исключительно вредными продуктами нам назло или потому, что мы создали такую модель, в которой они являются наградой, тем более если у ребенка переходный возраст, – справиться с проблемой крайне тяжело. Единственный, на мой взгляд, способ – очень жесткий, и он не всем понравится: разрешите ребенку делать то, что он хочет, чтобы он сам понял, что существует и другая еда.

А если речь идет о ребенке младшего возраста, то надо взаимодействовать с этой ситуацией, как и с любой другой: предлагать ему разную пищу, попробовать вместе готовить полезные и вкусные блюда. Эта проблема напоминает мне вопрос: «Что делать, если ребенок не желает слушать классическую музыку?» Если он ее не слушает, скорее всего, это значит, что либо мы сами ею не увлекаемся, либо насильно приобщаем его к классике, не обращая внимания на его настроение и вкусы. То же и с едой. Человек будет есть то, что ему полезно, если на него не давить.

Если подросток общается с человеком, который обижает его, и не желает замечать негативные черты, как говорить с ребенком, чтобы не вызвать протеста против родителей и не поспособствовать возникновению еще более фанатичной привязанности?

Если у ребенка широкий круг знакомых, он будет самостоятельно выбирать, с кем ему общаться, и такого, скорее всего, не случится. Но если человек уже помещен в ситуацию, когда все вокруг – враги, кроме одного-единственного нехорошего человека, именно вам нужно меняться, обратиться к практикам самонаблюдения, возможно, посетить психотерапевта. Необходимо снова стать ребенку другом. И я не имею в виду альтернативным другом, чтобы перетянуть сына или дочь на свою сторону. Они должны выбирать сами. Мы ведь хотим, чтобы человек знал, что мир разный, а значит, его пространство должно стать более свободным и разнообразным. Шансы на то, что тогда он заметит иные способы общения, очень велики.

Создавая противопоставление, запрещая и навязывая свое мнение, вы сразу же толкаете ребенка в сторону плохой компании, вредной еды, насилия и всего остального. Я понимаю, что, возможно, ситуация покажется вам тупиковой, но если она уже сложилась, у родителей есть только один выход – срочно заниматься собой.

Конечно, если это случай с падением с крыши, например, когда речь идет о наркотиках или очень серьезном уровне насилия, нужно хватать за руку, но таких ситуаций одна на миллион. И даже здесь, я думаю, кроме помещения человека в специализированное психиатрическое учреждение есть другие, гораздо более действенные способы.

А если ребенок не хочет рассказывать родителям о проблемах во взаимоотношениях с друзьями?

Довольно часто нежелание ребенка говорить с нами о своих переживаниях означает только то, что он уверен, что, если он что-то расскажет, родитель тут же влезет с грязными ботинками в его жизнь и сломает даже то, что еще осталось.

Возможно, вы вернете былую искренность в отношениях, если будете помнить, что к праву на свободу относится и право не делиться с нами собственными проблемами. Я не могу сказать: «Ты не выйдешь из комнаты, пока не расскажешь мне, что случилось», хотя бы потому, что не знаю, с чем имею дело, и могу своими действиями только усугубить ситуацию. И конечно, потому что этим просто нельзя помочь. Так что ребенок имеет полное право не говорить, из-за чего у него синяк, почему он плачет или заперся в комнате, а мое родительское дело – переживать. Такая уж у нас, родителей, судьба – волноваться и расстраиваться. Но ни в коем случае не давить на ребенка.

А те родители, которые считают, что ребенок должен приобретать жизненный опыт, в такие моменты как раз и могут за этим наблюдать. А что еще здесь можно сделать? Я люблю своего ребенка и хочу, чтобы его никто никогда не обижал. Это возможно? Нет, невозможно. Значит, остается только этот путь: принимать свободу другого и строить максимально открытые отношения.

Часто взрослые прибегают к практике запретов не из-за того, что какое-то конкретное действие им кажется опасным, а, так сказать, для профилактики, чтобы дети не были избалованными и изнеженными. Что означает «избалованные дети» и насколько это плохо?

Я не понимаю, что такое «избалованные дети». Есть неприятные люди разного возраста и роста, есть люди, которые не видят границ личного пространства другого человека. Но разве это зависит от внешних признаков?

Что имеют в виду взрослые, которые заявляют, что боятся избалованности? Что ребенок «привыкнет получать все, что хочет»? Вообще-то, если я люблю человека, совершенно естественно для меня стремиться дать ему то, что он хочет. Это нормально, если я для любимого человека готов сделать все. Противоестественно, если я делаю для него что-то за счет других, в том числе себя. И если я не могу купить человеку игрушку или не в настроении с ним общаться, надо так и сказать, а не придумывать какие-то запреты ради «правильного воспитания».

Или родители боятся, что ребенок «привыкнет, что ему все достается легко» и «сдастся при первой же трудности»? Ну, хорошо, давайте представим, что будет делать человек, привыкший все получать легко, в ситуации, когда ему не удастся просто так обрести желаемое. В этот момент он станет прилагать больше усилий, это ведь естественно. Вновь речь идет о закрытой модели, в которой человек умышленно останавливается на тропинке «что будет, если…». А действительно, что будет? Да ничего не будет.

Или, может быть, родители думают, что человек «привыкнет не считаться с чужим мнением»? Интересно, по какой причине это может произойти, если он вырос в ситуации, когда его мнение уважали? Он ведь не знает другой модели. А вот если его постоянно унижали, если он каждый раз сталкивался с какими-то глупыми запретами – ну как же он научится считаться с мнением других?

Так называемый подростковый максимализм – это реакция на запреты, особенность возраста или нормальное состояние ума для любого человека вне зависимости от возраста?

В первую очередь в подростковом возрасте начинают проявляться те модели, которые были заложены взрослыми. Если ребенок постоянно испытывает по отношению к себе принуждение, есть огромная вероятность того, что в переходный период он начнет возвращать это насилие. Переходный возраст – это один из кризисов. Есть, например, кризис трехлетнего возраста, связанный с тем, что человек вдруг обнаруживает, что с огромным количеством ситуаций он может справиться сам: может решить, что надевать, может самостоятельно поесть и т. д. Кризис семилетнего возраста обусловлен тем, что человек выясняет, что мир большой и не ограничен только его семьей.

В подростковом возрасте человек обретает уверенность в том, что он отдельная, самостоятельная личность. В этот период ребенок может отказаться от любой помощи взрослых и справиться сам. Но при этом он использует модели, полученные от взрослых. И если человек в 14 лет понимает, что ему есть за что мстить тем, с кем он общался до сих пор, то, конечно, жизнь окружающих будет похожа на кошмар.

В понятие «подростковый максимализм», кроме стремления к отрицанию, включают еще стремление к радикальности. Это социальные или психофизиологические возрастные особенности?

Эти вещи взаимосвязаны. Представьте: вы не умели плавать и вдруг поплыли. Ты ходил в школу с мамой и однажды понимаешь, что можешь ходить один. Тебе рассказывали, как выглядит жизнь вокруг, и внезапно ты открываешь, что сам можешь взаимодействовать с миром, судить о нем и даже влиять на него. Естественно, человека в этот момент заносит (в самом хорошем смысле этого слова). Это желание проверять себя и изучать окружающую действительность.

Есть пугающая русская пословица о том, что воспитывать ребенка нужно, только пока он помещается поперек лавки. Жуткая, потому что в ней заложена манипулятивная, насильственная модель, но выражение правдиво в том смысле, что если мы используем этот способ, то когда человека положить поперек лавки уже нельзя – с ним можно не справиться.

Таким образом, психофизиологическая особенность этого возраста заключается в том, что человек становится самостоятельной единицей, может напрямую строить отношения любого уровня с разными людьми, а социальная – в том, что общество провоцирует человека на то, чтобы он обращался к нему именно тем способом, которым общество обращалось к нему самому. К сожалению, часто способом слепого противопоставления.

Отказываясь от прямых запретов, родитель может выбрать более хитрый путь: использовать свой авторитет или самым демократичным тоном объяснять, почему ребенок должен выбрать именно это. Так взрослый навязывает то, что выгодно и приятно ему. Если это делается неосознанно, как понять, что под маской предоставления свободы ты продолжаешь все решать за ребенка?

Нужно отвечать на вопрос: «Зачем мне это надо?» Вообще, вопрос «зачем?» – это, напомню, отличный педагогический инструмент. Если использовать его почаще по отношению к самому себе, можно открыть много удивительного, в частности, что твои мотивы нечисты, что ты используешь скрытое насилие и подспудно добиваешься чего-то, чего ты в здравом уме и твердой памяти добиваться бы не стал. Так что нужно снова и снова задавать вопросы, работая с собой.

Как взрослые должны восприниматься детьми? Как быть равным, оставаясь более опытным и авторитетным? Как быть равным тому, чье физическое существование и благополучие зависит от тебя?

Ответ может показаться банальным: любить. Но это означает как можно чаще отвечать на вопрос, что такое любовь. Мы все в той или иной мере зависим друг от друга, и кичиться тем, что другой человек зависит от тебя, гадко и пошло. Нужно осознавать эту зависимость, защищать ребенка от себя, допускать, что мы являемся хищниками. Даже если это не так – подозревать себя в этом. Проверять, работает ли в данный момент моя хищническая натура или моя любящая натура. Пытаться не путать одно с другим. Тем более что родитель зависит от ребенка не меньше.

Эта формула – «защищать от себя других» – мне представляется очень честной и действенной, особенно если читатели будут готовы перевести это на язык практики. В человеке много инстинктов, в том числе плохих. Когда ребенок берет тарелку горячего супа, у меня внутри все переворачивается, как в сказке про глупую Эльзу, боявшуюся топора, который когда-нибудь упадет. Если поддаться этому инстинктивному, часто иррациональному позыву защитить ребенка от опасности, то можно развить привычку все решать за него и контролировать его каждый шаг. Остановиться можно только сознательно. А дальше рефлексия войдет в обыкновение.

Тело как педагогический инструмент

(Для тех, кто хочет получить конкретный и однозначный ответ на вопрос: «Что делать?»)

А сейчас, когда наш разговор неуклонно близится к концу, вниманию тех, кто рассуждениям, воспоминаниям и сомнениям предпочитает четкие и понятные ответы, я предлагаю специальную главу.

Для начала – очередное небольшое наблюдение. Однажды я стоял на автобусной остановке. Рядом находились девочка лет четырех и ее папа. Дочь вполголоса что-то напевала, подпрыгивала и хлопала в ладоши. После того как подошел автобус, девочка, продолжая напевать, попыталась подняться на ступеньку и случайно задела женщину, которая тоже желала войти. Женщина недовольно на нее посмотрела, а папа резко и грубо выдернул дочь из автобуса и зашипел: «Ты что, не умеешь себя вести?» Вот, собственно, и все. Конец сцены. Девочка, естественно, перестала петь, встала около отца настоящим истуканом, и ее глаза наполнились слезами.

В этой ситуации девочку очень жаль, многое можно было бы написать и о ней, и о вероятном воздействии происшедшего на ее характер (не исключено – даже на ее будущее), но давайте сейчас поговорим не о ней, а о папе. Ведь и ему по-настоящему плохо. В этом, поверьте, нет никакого сомнения. Он скрежещет зубами, его тело напрягается, настроение портится (рискну предположить, что еще и пересыхает во рту, учащается пульс, стучит в висках). Что же происходит? Неужели его состояние объясняется тем, что дочь сделала что-то не так, по его мнению? Или тем, что он решил защитить от своей девочки какую-то незнакомую женщину (предварительно, видимо, пережив галлюцинацию на тему «женщина в опасности»). Этого же просто не может быть! Ведь даже если на минуту согласиться с тем, что девочка совершила какой-то неприличный поступок, подобная реакция является просто неадекватной. Тем более если мы вспомним, что речь идет о человеке четырех лет.

Заявляю с полной ответственностью: воспитывать папу совершенно бесполезно. Дело в том, что эту реакцию выдает его тело, причем почти вне всякой связи с интеллектом. Как будто просыпается какое-то воспоминание, как будто его организм защищается от чего-то, как будто злой дух действует вместо него. Я берусь утверждать, что папа, скорее всего, и не знает, что и почему с ним произошло. Если попытаться убедить его, что так поступать неправильно, он, вероятно, удрученно согласится. Только какой в этом толк? Ведь в следующий раз все повторится… Знакомо? Думаю, знакомо многим. Почему так происходит? Почему мы, даже понимая, что все делаем неправильно, раз за разом воспроизводим те же ошибки? Повторяем, осознаем, сокрушаемся и… повторяем снова.

Чтобы понять, в какую ловушку мы неизбежно попадаем, воспользуемся простейшим примером: если вы нечаянно прикоснетесь к раскаленному утюгу, то, несомненно, сначала отдернете руку и лишь потом осознаете, что с вами произошло. Вы, возможно, удивитесь, но примерно по такой же схеме устроено множество родительских реакций на поведение детей, как, впрочем, и вообще взрослого мира на детский. Сначала возникает реакция и только потом приходит понимание. Не согласны? Звучит парадоксально? А вы попробуйте вспомнить! Как часто бывает, что ребенок только начинает задавать вопрос: «Мам, а можно…», а наши уста уже выдают категоричное «нет», и лишь несколько мгновений спустя мы удивленно спрашиваем себя: «А почему нет-то?» Как часто – как в случае с девочкой – мы воздействуем на человека физически и только потом останавливаемся и размышляем?

Или другая знакомая многим ситуация: ребенок «плохо» ест. Размазывает кашу по тарелке, подолгу сидит над каждой ложкой, роняет – о ужас! – еду на пол. Забудьте о вопросе: «Почему нам не все равно?», как и об ответе: «Как почему, это же мой ребенок», и вспомните, пожалуйста, что в это время мы испытываем в первую очередь сильнейшие физические ощущения, которые провоцируют наше последующее поведение. Чаще всего мы не обращаем на ребенка никакого внимания (в точности как в ситуации с утюгом: сначала реакция, потом – осознание), а просто действуем – каждый своим способом. И действия эти, к сожалению, нередко имеют насильственный характер. И даже если не насильственный – было ли необходимо в данном случае что-то предпринимать?

Почти всегда, советуясь со мной, как избежать подобных ситуаций, родители сокрушаются: «Я и сам не знаю, почему так поступаю». А вот когда мы начинаем разбираться, в ответ на просьбу вспомнить и описать свои ощущения – не мысли, не эмоции, а именно физические ощущения – отец или мать с удивлением говорят, например, о тянущей боли в руках и ногах, бабочках в животе, тяжести в груди, влажных ладонях. Да-да! Наша реакция, как правило (если не всегда), не интеллектуальная, а физическая! Вспоминаете? Не правда ли, любопытно?

Приведу для верности еще один пример. Мама жалуется мне на себя. Рассказывает о том, как «уничтожила семейное счастье» (это цитата). А дело было так: они с десятилетним сыном гуляли по прекрасному осеннему Петербургу, смеялись, ели мороженое, у обоих было чудесное настроение, пока черт не дернул ее за язык (ее слова) и она не спросила, кто был архитектором Эрмитажа (господи, ну как же это происходит в голове у нас, взрослых!). Уже через пару секунд несчастная обнаружила себя в состоянии дичайшего раздражения, орущей на мальчика, давшего неверный ответ, а его – стоящим перед ней со слезами на глазах. Всё, праздника, естественно, как не бывало. И вы что же, хотите убедить меня в том, что подобное поведение умной взрослой женщины явилось результатом ее интеллектуального выбора? Иными словами, что она сознательно разрушила ту волшебную атмосферу выходного дня? Этого просто не может быть! А с другой стороны, разве у большинства из нас бывает по-другому?

Не буду вас томить и опишу счастливый конец этой истории. Мы довольно долго работали с этой мамой. И она вспомнила, что ее тело реагирует на подобные ситуации всегда одинаково: потеют руки и дико ломит спину. Ей ФИЗИЧЕСКИ плохо, организм будто нарочно играет с ней злую шутку. Раз за разом все это происходит по следующей схеме: она гуляет – возникает резкая боль в спине – женщина задает сыну «образовательные» вопросы и демонстрирует неадекватную реакцию на его незнание или ошибку. Замечаете странность? Сына в этой схеме нет! «Как же нет, – возразите вы, – ведь он действительно не знал, кто архитектор Эрмитажа».

В том-то и дело, что это совершенно неважно. Если бы мама осознавала, что с ней происходит, разве она стала бы портить прекрасный день? Она просто поняла бы, что нужно присесть и отдохнуть, например. И возможно, если для нее это действительно имеет такое значение, лишний раз рассказала бы сыну о великом Растрелли. Вот и все. В тот момент, когда мама начала осмысливать происходящее с ней, с ее телом, 90 % конфликтов с сыном исчезли из ее жизни. Надеюсь, навсегда.

Вы можете спросить, почему у женщины вообще возникли такие реакции? Отвечу: строго говоря, это не играет большой роли. Реакции, их совокупность составляли ее сущность, самость, если хотите. Даже если бы сын выучил наизусть имена всех архитекторов мира, это никого не спасло бы. Равно как и если бы психотерапевт определил, в чем состоит причина ее реакции. Будут новые и новые поводы. Пока человек не осознает эту ситуацию как личную, касающуюся только его. И не начнет собой заниматься{ Специально для интересующихся могу рассказать следующее. В процессе нашей работы женщина неожиданно вспомнила: когда она была совсем маленькой (в возрасте шести-семи лет), дедушка водил ее по музеям. Каждые выходные. «И вот идем мы уже несколько часов, сесть негде, спина болит, а дедушка все говорит и говорит…» При этом замечу еще раз: почти не имеет значения, откуда возникла эта связка. Важно другое: к сыну она совершенно точно никак не относится.}.

Удивительно, но так устроены почти все «сложные» детско-родительские ситуации.

Хотите правдивый ответ на вопрос: «Что делать?» и честную рекомендацию? Пожалуйста: просто занимайтесь собой! ФИЗИЧЕСКИ. Когда ребенок размазывает по тарелке еду, в этом нет ничего плохого (как, впрочем, и хорошего). Все, что с вами в этот момент происходит (а происходит многое), не имеет к нему никакого отношения. Это реакции вашего тела на старые воспоминания, обиды, страхи и прочее. Если в те отведенные нам судьбой доли секунды перед совершением действия по отношению к ребенку мы проверим самих себя (проверим физически: как мы дышим, не сжались ли у нас кулаки, удобно ли нам стоять, не нужно ли сделать глоток воды), 90 % сложных ситуаций исчезнут из нашей жизни без следа. Они ведь, по сути дела, никогда и не возникали. Подумайте, как прекрасно, когда четырехлетняя дочь прыгает, поет и смеется; как восхитительно проводить время с сыном, просто гуляя, ни о чем не думая и не занимаясь при этом воспитательно-образовательным процессом; как чудесно ужинать с любимым человеком (да, и трех лет тоже) и помогать ему, если еда упала на пол (или, напротив, как положено в «приличном обществе», тактично не замечать этого). Ведь это так здорово: понимать, что с тобой происходит, и уметь защитить от себя дорогих и любимых людей.