Отпусти меня Рубцова Марина

– Ладно, Валь. Значит, если у меня начались эти самые… значит, я могу иметь детей?

Я про это знала, конечно. Но хотелось себя проверить.

– Несомненно, – Валька засмеялась. – А ты что, неграмотная? Ты даешь! Об этом уже в первом классе знают… Один сеанс с парнем и – готово!

– Один раз – и все? И попадешься? – вот эта информация меня потрясла. Вот это мне было неизвестно! – Ужас! Как дети легко получаются! – я удивленно крутила головой. – Но самое, Валька, ужасное – эти дни… Их просто придется вычеркивать из жизни. Столько дней, Валя!

– Вот дались тебе они… Подумаешь. У тебя они вообще поздно. Я уже два года как это самое. Забудь. Теперь всякие с крылышками… все просто. Вот мамы наши помучились. Представь себе: стирать тряпки, пользоваться ватой…

– Уф… – я брезгливо поморщилась, – кошмар, я бы не смогла так жить, Валька. Легче застрелиться.

– Куда бы ты делась.

Запел мобильник. Валька подала мне рюкзак, который висел на руле велотренажера и мешал ей «ездить», она крутила педалями и цепляла его коленями. Я вытащила из кармашка смартфон. Посмотрела на дисплей и поморщилась, нажав кнопку ответа.

– Да. Здравствуйте, Инга Владимировна.

Звонила классная.

– Ты почему ушла с уроков, Леся?

– У меня голова разболелась, Инга Владимировна.

– Хорошо. А почему ты нагрубила Власе Григорьевне?

Молчу.

– Тоже потому что голова разболелась?

– Да.

Я не виновата – она сама подсказывает ответы.

– Ну хорошо. Завтра в школе поговорим.

– До свиданья, Инга Владимировна.

Я отключила сотик.

– Завтра в школе поговорим, – процитировала я Вальке последнюю фразу классной. – Тоска. Вечером с мамой поговорим, завтра – с Ингой. Сплошные душеспасительные беседы.

На слове «душеспасительные» мое лицо само собой перекосилось. Жутко кислое слово!

– Но Инге же ты не расскажешь про аэропорт?

– Нет, конечно. Про футболку придется. Власа же ей поведала, изза чего сыр-бор.

– Да не изза чего! Цепляться к одежде! Фигня какая-то! – Валька снова изо всех сил закрутила педалями, зашевелив правой коленкой рюкзак. – А представляешь – с Нового года форма! Ну тогда вообще капец полный.

– Сами без формы на работу ходят…

Учителя ходили в школу кто в чем. Толстая Власа вполне могла приползти в брюках. Почему бы директору ей не сказать: «Власа Григорьевна, вы не могли бы надеть в школу что-нибудь поприличней?». Нет, только дети страдают, а взрослым все можно.

Вечером дома была разборка. Я – тупая, бессердечная эгоистка, не думаю о родителях, шляюсь где попало, может и с парнями сплю, и скорее всего – сплю, потому что распущенная, потому что ночами меня нет дома… Мама снова вспомнила о чурке, что она никакой чурки в своем доме не потерпит, выгонит обеих… Я старалась все выслушивать молча. Изо всех сил держала зубами нижнюю губу, чтобы не нагрубить, не ответить, не накричать в свою очередь. А мама кричала, кричала, кричала. Отчим Рома молчал. Но в самом конце взбучки тоже не выдержал:

– Еще раз сделаешь так – балалайку свою разобью. О твою голову.

Я побежала в комнату, где на стене висело его деревянное приданное, и сдернула с гвоздика. Вернувшись, протянула ему:

– Пожалуйста, можешь сейчас бить.

Вот зачем я не сдержалась? Надо было сдержаться! Мама уже почти перестала меня ругать, все слова и угрозы у нее иссякли, но тут все началось по новой…

Перед тем как заснуть, я думала о продлении человеческого рода. Да! Ни больше ни меньше. Валькина информация о том, что ребенок может получиться после одного только раза «общения» с парнем, меня потрясла. Вот почему люди женятся, осенило меня. Потому что ребенок может получиться после первой же ночи!!! Но… но как же так? Как же внебрачные связи? Их же вокруг миллион! Значит, все предохраняются? Все-все? Мысли о детях немного заслонили мои горестные переживания о несчастливых ежемесячных днях. Я еще немного подумала о женской доле, и снова она показалась мне жутко несправедливой. Почему ничего такого у парней, почему?

С этими горестными мыслями я заснула.

На следующий день в наш город вернулось лето. Точно говорят: туман – к перемене погоды. Так и было. Мы еле высидели шесть уроков, на каждой переменке малышня выбегала на улиц подзаряжаться теплом. Охранника никто и не думал слушаться.

Бывает так: приходит весна, уже совсемсовсем весна, все потекло, все надели легкие весенние куртки, и вдруг – бах – старушка-зима вернулась. Забыла свой ридикюль. Засвистело, запуржило, даже снег полетел – а как же, зимушка без соплей не бывает. Все недовольны, «всё гонит зиму вон», а она упрямится и властвует еще несколько не положенных ей дней.

Так же и с летом. Кончилось летушко, улетело на крыльях птиц, осень зарядила дождями, туманами, и вдруг – тепло. Лето забыло легкую косынку, вернулось с теплом, с ласковым солнцем, но, в отличие от зимы, его не гонят, ему радуются: ура, лето, погости подольше, родимое!

В такую погоду сразу после школы никто не делает домашку. Народ выползает погреться, пожмуриться на осеннее солнышко. Как кошки… В парке, где мы с Валькой сейчас прохаживаемся, миллионы тонн листвы. И сверху, и снизу. Она желтая на желтом солнце. Осенняя листва создает имитацию солнечного света; даже когда солнце за облаками, кажется, что оно есть. Даже в самый пасмурный день листва освещает окружающее, а уж при самом-то солнце до чего она, ярко-желтая, хороша – она тогда золотая! И так на душе хорошо и уютно, словно все проблемы засыпаются этой прохладной пахучей медовой листвой!

В парке все в золоте. Листья как медом облитые. И солнце медовое. Все такое расчудесное, как будто на земле у всех-всех людей день рождения, и красоту предоставили всем в качестве драгоценного подарка, упаковав в лучезарный день! Уроки в школе кончились. Вообще-то, когда погода прекрасная, учеба кажется дикостью. Должны быть каникулы. Солнечные каникулы! Надо так: в дождливые дни летних каникул учиться, а в теплые солнечные дни осени – отдыхать. Следует выступить с законодательной инициативой по этому поводу. Только вот куда обратиться, чтобы услышали? Не поймут ведь нас, школяров. Думаю, что учителя тоже были бы не против. Им же на дачах урожай убирать. В теплые дни сентября это в самый раз делать.

Мы с Валькой уже больше часа гуляли в парке. Конечно, не мы одни! Многие после школы пришли побродить, наслаждаясь последним теплом. Трескали мороженое, пили лимонадик: все столы в летней кафешке «Слоник» были заняты школярами.

Летом Валька гостила у тети с дядей в Петрозаводске. Мы бродили по аллеям парка, и подружка рассказывала о городе, о синем Онежском озере, о тамошних ребятах, особенно о Коле Котсолайнене, с которым подружилась. Коля Котсолайнен был финн. Там, в Карелии, оказывается, полно финнов живет.

– Многие в Финляндию переселились, – рассказывала Валька. – А семья Кольки не хочет, Колькин отец говорит, что они там будут последними людьми, потому что там признают только своих граждан. А переселенцы из России сидят в безработных, живут на тощее пособие и вообще числятся в отщепенцах.

Валька шла по-кошачьи мягко, осторожно наступая на кучи осенних листьев. Она так наступала, чтобы куча растеклась у нее под ногами. Наступит тихонько на кучку и ножкой по всей поверхности – вжи-ик… Листья все – за ее ботинком. Ужасно приятно ходить по осенним листьям. Я недавно тоже любила на лиственных кучах топтаться и расшвыривать их по сторонам, но сейчас уже понимала, что это работа дворников, это они сметали листву в кучи. Мне не хотелось, чтобы их работа была насмарку.

– …Но язык они учат, – продолжала Валька, – так, на всякий пожарный. Коля по-фински здорово шпрехает. Представляешь, в языке шестнадцать или даже двадцать падежей!

– Упасть можно!

– Да. Полный падёж.

Валька посмотрела на меня: поняла я игру слов «падеж – падёж» или нет? Она поняла, что я догадалась, и мы расхохотались.

– И вот этот Колька Котсолайнен за мной два раза заходил на дискачи, специально за мной к тете и дяде заходил, представляешь? – Валька посмотрела на меня и сощурила синие глаза. – Так приятно, когда за тобой парень заходит!

– А почему только два раза?

– Да я тоже думаю – почему? – Валька смотрит на меня так, словно я сама и отвечу на вопрос. – В следующую субботу – уже не зашел! Хотя обещал… – Валька грустно кривит губы. – Не понравилась я ему почему-то, – сокрушается подруга. – Потом мы с ним только здоровались, и все. Танцевать он меня больше не приглашал, – Валька замолчала и снова прошаркала ботинком по очередной лиственной куче.

– Может, ты его чем-то обидела? Ну, сказала, что он лох, или еще что подобное.

– Ты что! – Валька таращит на меня синие глаза. – Какой же он лох?

– Да я же говорю – например!

– Нет. Ничего подобного, ничего обидного… Не знаю причины. – Валька опережает меня на шаг, поворачивается ко мне лицом и по слогам произносит: – Не зна-ю! И потом, Лесь, мне так скучно было на дискачах. Смотрю на него, как он с другими девчонками танцует, и чуть не плачу. Сходила два раза, и все. Баста!

– Может, ты в него влюбилась?

– Кто знает… может, и влюбилась. Но вот он в меня – нет.

– Он красивый?

Валька задумалась.

– По-моему, обычный. Стрижка короткая, почти ежик, глаза небольшие. Кажется, они серые, – Валька задумалась. – Да, серые. Губы… губы полные. Он чуть-чуть толстоват, по-моему. Фигура у него точно не спортивная, по-моему.

– Не переживай, – успокаиваю я. – Нужен тебе этот финик.

– Леська! – Валька остановилась, топнула ногой по асфальту, глядя на меня с возмущением.

– Что, Леська?

– Дура ты! Дело ведь не в том, что он финн. Да пусть хоть негр! Дело в том, что – парень!

– Ясное дело – парень. В девушку же не влюбишься, – я.

– Да уж, конечно… Это у них, в Скандинавии, с ума сходят, – Валька.

– Теперь уже не только в Скандинавии. Теперь во всем мире браки геев разрешены. Дурость.

– Глупость.

– А этого… финна… выбрось из головы. Этого… Косоланена…

– Котсолайнена, – поправляет Валька.

– Да хоть Песолайнена! – я начинаю злиться.

Валька симпатичная. Очень! У нее красивые синие глаза. Нос немножко подкачал – широковат и плосковат, ну и что? Я бы обязательно дружила с ней, если бы была парнем. И даже бы влюбилась в нее… Она человек хороший. И еще она жутко справедливая. Дурак этот Колька-финик.

– Вот почему в тебя, Леська, все парни влюбляются? – Валька снова остановилась, подобрала с земли осиновый красный лист и стала изучать прожилки.

– Кто это в меня влюбился? – я удивилась.

– Кто-кто? Дед Пихто! А кто на тебя все время пялится? Новенький!

– Да ничего он на меня не пялится!

– Пялится! Еще как!

– Не выдумывай!.. Ну да, он смотрит, – я соглашаюсь, немного помолчав. – Я это тоже заметила. А что, если смотрит – значит, влюбился?

– Ясное дело! – Валька подобрала еще один лист, желтый, с зелеными прожилками и протянула мне: – Смотри, Лесь, как карта.

– Точно! Похоже! Прожилки, как реки!

– А вдоль них – зеленая зона, оазисы, глянь! А дальше – пустыня, желтый!

Валька ступила с дорожки на ухоженный газон и помчалась к реке. Я бросилась за ней, спотыкаясь о корни деревьев, перескакивая аллейные бордюры, потом раскинула руки, как будто лечу, и помчалась на «крыльях», с меня слетел газовый шарфик, повязанный поверх легкой светлой блузки, в которой я хожу в школу. Я поймала его на лету, зажала в кулаке один конец, и шарфик полетел параллельно со мной, прозрачно-желтый, как длинный прямоугольный лист неизвестного дерева. Так и летели с этим прозрачным листом – клево так, весело! Я совсем забыла о вчерашнем ночном происшествии, как будто и не со мной это было, там, вчера – темнота была, страх был, голод, а здесь и сейчас – свет, море света и радость от чудесного осеннего дня и еще непонятно от чего, от чего-то безумно хорошего, от взглядов Соколовского, быть может.

Парк террасами спускался к реке. Вдоль нее по берегу проложили неширокую асфальтовую дорожку. Почему-то все хотели гулять именно по ней. Я думаю, это изза воды. Почему-то людей дико притягивает вода. Синяя, в морщинках – в ветреную погоду, коричневая – в тихую, когда она не морщинится, а отражает небо, ветки деревьев, летящие самолеты, облака, птц… Река магнитом притягивает людей. И вот по этой дорожке все прогуливались, тут же катались велосипедисты и даже ездили парни на мотиках – с самого краю или чаще – не по дорожке, а по неровной высохшей глине сбоку от асфальта.

Соколовский тоже! Рубашка защитного цвета с коротким рукавом, на голове шлем. Смешно – в шлеме, как космонавт, а руки голые.

Он стоял на краю асфальта и ждал. Нас ждал.

– Хотите прокатиться? – спросил он, когда мы с ним поравнялись. В его глазах прыгали задорные зайчики.

– Хотим! – быстро ответила Валька и стрельнула глазами – в меня и в него, словно связала нас невидимой осенней паутинкой.

– А ты? – спросил меня Соколовский. И тут у него запел телефон. Он достал его из верхнего кармана сорочки и стал слушать, и все это время неотрывно смотрел на меня, а потом сказал в трубку: – Да я знаю! Филя мне говорил. Хочет так делать – пусть делает. Да блин! Я ему не помощник!

И отключил сотик. Он был раздражен после разговора. Кто-то что-то не так делал, как нужно. И я думала: теперь он отвяжется от нас и покатит один своей дорогой. Исправлять это «что-то». Но его взгляд снова воткнулся в меня:

– Едем?

– Лесь, – Валька на два шага отступила в сторону и поманила меня пальцем, – иди-ка сюда!

Я подошла, и Валька прошипела мне в ухо:

– Вспомни, что ты мне вчера рассказала. Про этих…

Черт… да лучше бы не рассказывала! Разве можно сравнить? Те, двое – незнакомые, молчащие, страшные, они хотели посадить меня в свою тачку насильно. И это было ночью… А тут – приглашает одноклассник, красивый, стильный… и сейчас день! Почти летний, прекрасный! Всем подарок на день рождения!

– Ну так что? – тоже шепотом спросила я. – Что ты сравниваешь?

– Да езжай же ты! – вдруг крикнула Валька, но не ему – мне! и тоже как-то раздраженно. Она даже меня чуточку толкнула в сторону Соколовского.

Ее-то что завело? А, вот что: она ответила Соколовскому: «хотим», а он не обратил на это внимание и позвал одну меня: «Едем!». А может, она разозлилась потому, что меня не испугало ее напоминание о вчерашнем?

– А ты, Валь?

– Да я тебя сюда же верну, а Валя немного погуляет, правда? – Соколовский дружески улыбнулся Вальке и даже, кажется, ей подмигнул.

– Тебя не спросили, – ответила Валька, гордо подняв подбородок.

«Нет, почему не прокатиться? – вдруг подумала я. – Сяду к нему. Прокачусь! Никогда не каталась на мотике. Что, мне за это двойку по поведению поставят? Хочу!»

Я села за ним на мотик, и мы помчали. Я почувствовала, как его спина подалась к моей щеке. Потому что на скорости был жуткий ветер, и я припала к его спине щекой. Так было уютней. И спина подалась к моей щеке. Может и нельзя так сказать: спина подалась, ведь маленькое к большому подается, а не наоборот. Но мне вот так показалось. Мы мчались по этой асфальтовой дорожке, распугивая людей, лавируя между ними, велосипедистами, собаками – всеми встречными существами, а потом выехали на грунтовую дорогу, а потом ехали вообще без дороги, подпрыгивая на ухабах, вваливаясь в ямы, выскакивая из них с мощным рокотом мотора… Словом, «Формула-1» была на этом байке с этим Шумахером Соколовским. Золото деревьев сливалось в одну сплошную полосу золотого дня, я изо всех сил сдерживалась, чтобы не ойкать и не визжать: да ну, скажет, кобыла такая здоровая, а визжит, как мелкая. Сжала зубами нижнюю губу, держусь за его пояс, щека к спине, а потом, когда бездорожье началось, голова начала из стороны в сторону мотаться, как тряпочная, ну вообще круто… Кстати, шлема он мне не предложил, у меня волосы стояли на голове щеткой. Честно скажу, было страшновато. Это вообще было не катание, а испытание. На прочность – не развалилась на кусочки, на смелость – не струсила, не пищала.

Завез…

Лужайка размером в пятирублевую монету с щетинистой травой. Золотые березы с одной стороны, а с другой – старые дуплистые ивы. Мы прямо на байке пронырнули в арку, образованную двумя старыми, близко стоящими друг к другу, ивами. Странно, что не запутались в ветках. Скорее всего, Соколовский тут уже был не раз и не два и знал, что мотик проскочит.

– Позвони подруге. Пусть не ждет, – сказал Соколовский, остановив машину и снимая с мокрой башки шлем. Черные волосы вывалились на лоб, челка закрыла глаз, и он дважды пятерней откинул ее назад.

– Как это – не ждет? Почему – не ждет? Она – будет!

– Мы с тобой у костра посидим, – сказал – точку поставил, не вопрос.

Костер тут, видно, тоже не раз горел. Справа было кострище – черное пятно в середине пожухлой травы.

– А ты у меня спросил – хочу я у костра сидеть? Больно ты шустрый парень, – усмехнулась я, приглаживая щетку на голове.

– А что, не хочешь разве? Это ведь здорово! – он глядел на меня задорно. И только сейчас я увидела, что его зеленые глаза просто чудесные!

И вообще: зеленые глаза – это редкость!

– Нет, – ответила я.

– Да ты просто не знаешь, что такое костер, – говорил он, собирая коряги, сухие ветки, бревнышко какое-то старое прикатил. Все это, видать, приносил сюда разлив по весне. Река текла в двух метрах, за деревьями. Слышно было, как слегка позванивает течение.

– Позвони, – уже разжигал костер зажигалкой.

Где его «пожалуйста», а? Отдает приказы по-командирски. А если возьму и не послушаюсь?

Запахло дымком, огонек пробежал по сухой листве, взметнулся языками по сухим веткам, вырос в оранжевое соцветие.

Костер я правда люблю. Очень. И я сто лет у него не сидела. Соскучилась.

– Валь, ты где? – спросила я, найдя в смартике ее номер.

– А ты где? Я тебя жду.

– Да я у реки, только не знаю, в каком месте. Тут почти лес, представляешь?

– А я говорила – тебя завезут! – Валькин голос был зловещим.

Я рассмеялась.

– Не боись, Валька, если что – ты видела моего похитителя! Не скроется! Ты его приметы доложишь!

– А я в парке тебя жду, – Валька сбавила тон, голос ее погрустнел. – Гуляю по набережной – взад-вперед, туда-сюда, влево-вправо. Как старушка-пенсионерка. Собачки только не хватает, – Валька грустно хихикнула.

– Не жди.

– Почему? – Валькин голос прибавил оборотов. – Мы как договаривались? А? Леська! Убью!

– Да этот дурак Соколовский костер разжигает и не собирается ехать обратно.

При слове «дурак» я понизила голос и произнесла слово в сторону. Я не знала, как отнесется к этому мелкому, но оскорблению одноклассник. Знакомство наше было еще совсем шапочным. Да он и не услышал, далековато был. Тащил к костру еще одну здоровенную палку. Натаскал целую кучу дров – мы что, тут ночевать собрались?

– А! Ну ладно. Пока, – согласилась Валька.

Вот она молодец! Как быстро соглашается, даже объяснять ничего не надо.

– Не обижаешься, Валь?

– Да что с тобой сделаешь-то? Стукнула бы, да ты ведь далеко. Жгите костер, пеките картошку, вспоминайте меня.

– Спасибо, Валь. Жалко, картошки нет.

– Няйкемин!

– Что?

– Это по-фински – пока!

Валька отключилась.

Она хорошая, Валя. Очень хорошая. А Колька дурак.

– Жвачку хошь? – спросил Соколовский. Он присел на край бревна, которое лежало рядом с кострищем. Я уже сидела на нем – с другого края. Больше здесь негде было сидеть. Бросил себе в рот подушечку «Орбита».

– Не хочу. Жвачка хороша после еды. Пятнадцать минут, – сказала я.

– А, ну ладно. Ты вся такая правильная девочка. А я пожую.

– Жуй.

Он сидел, жевал и смотрел на меня, сидя вполоборота.

– Чего уставился?

– Знаешь, на что можно смотреть бесконечно?

– Все знают. На огонь и на воду.

– И на тебя.

– Ха! – я вспыхнула, как костер. Болтает всякую ерунду, а мне слушай тут.

Что-то мне даже не по себе стало с этим Серегой. Я ведь его совершенно не знаю. Кроме того, что он новенький в нашем классе. Любит кататься на мотике. Зачем я с ним поехала? Может, он какой-нибудь маньяк? Может, Валька права?

Я уставилась на огонь. Он плясал, как осиновый лист, раскачиваемый ветром на ветке. Стремился улететь от земли, как жар-птица.

Соколовский поднялся, обошел костер и встал за моей спиной. Чего он? Вдруг его руки легли мне на плечи. И когда я повернула голову чтобы посмотреть, в чем дело, он наклонился и поцеловал меня в губы. Я хотела сказать, что он ненормальный, но не могла, он меня целовал, и слова, а вернее, слоги, летели ему прямо в рот. Пришлось затихнуть. Я затихла и обмякла. У него были мягкие губы, пахнущие мятой. «Орбит».

Когда он от меня отстранился, я вскочила и, спотыкаясь, убежала на берег. Продралась сквозь ивы, поцарапав щеку, и оказалась на песчаном берегу. Он был такой ровненький, теплый, хотелось бродить по нему босиком. По реке, как маленькие байдарки, плыли желтые ивовые листочки. Другой берег был высокий, на нем росли рыжие сосны.

Губы мои горели. И лицо. Саднила царапина на щеке. И я не знала, что делать, как реагировать на выпад Соколовского. Я вообще в первый раз целовалась с парнем. Но ведь это плохо! Ведь я его совсем не знаю! И поддалась! Можно было колотить руками по его груди, можно было царапаться, да, да – можно было отбиться! Что я и хотела сделать в первые минуты, а потом… потом мне понравилось. Скажу честно. Но я знала, что это плохо, плохо! В первую же встречу! Даже не встречу, а в какую-то случайную поездку! И сейчас я здорово расстраивалась, что это состоялось. Но дуться на Соколовского не хотелось. Я вспоминала, какие у него сильные руки. Как властно он повернул меня к себе. Как обнял за плечи. Почему мальчишки такие сильные? И те, которые вели меня к тачке, тоже были такими… Я бы не смогла от них вырваться, если бы не закричала. А ты, блин, как растение, как цветок, ветер тронул за стебель, ты гнешься к земле… Девчонка!

– Эй, где ты там? – позвал Соколовский за ивами. – Возвращаемся в город или что?

Пусть один уезжает! Я остаюсь. Но где я? Смогу ли выбраться отсюда самостоятельно?

Да пусть хоть где. Меня это не волнует сейчас. Как-нибудь выберусь. Город – он за деревьями. Пойду в его сторону. А этот… Соколовский… Ха! Хоть бы раз по имени меня назвал. Может, он и не знает до сих пор, как меня звать.

В двух шагах от меня проплывал листик ивы. Словно крошечная байдарка. А на нем сидел муравьишка. Вернее, он не сидел, а метался из стороны в сторону, шевеля усиками. Говорят, муравьи переговариваются усиками. И вот этот подавал сигналы соплеменникам: «SOS! Погибаю! Вокруг меня океан!» И другие муравьишки наверно принимали его сигналы, но что они могли поделать? У них же нет вертолетов! А муравьишка паниковал: добежит до края листка – вода. До другого края добежит – снова вода. Для него вокруг океан. Тоже, байдарочник! Сидел на листочке ивы, грелся на солнышке, а тут ветер. Скинул его в воду вместе с листиком. Так и поплыл, путешественник. Стихийное бедствие. Форс-мажор.

Мне захотелось спасти муравья. Но с берега до листика не дотянуться. А пока я буду снимать кроссовки… да нет, не успеет уплыть далеко.

Я расшнуровала кроссовки, сдернула носки и ступила в речку… холоднющая она уже в сентябре. Лист уплыл по течению. Я его догнала, попыталась схватить листочек, схватила, а муравьишка… скользнул по листу прямиком в воду. Ну вот, спасла, называется! Утопила!

Когда подошел Соколовский, я стояла в воде и от обиды кусала губы.

– Ну ты чего? – спросил он.

– Ты вообще-то знаешь, как меня звать? – со злостью спросила я, не глядя на парня. Я злилась на себя, что так получилось с муравьем.

– Знаю, конечно.

– Ну и как?

– Леся. А как меня звать, знаешь?

– Соколовский.

– Вообще-то Сергей.

– Сергей. Ладно. Будем знакомы.

Я подала ему для знакомства мокрую руку. С нее еще стекали капли. Он протянул свою, потрясли руками. Я – стоя в воде. А потом он меня – раз – и выдернул из воды, как какую-нибудь маленькую сорожку. Он так выдернул, что я почти влетела в него.

– Эй, осторожнее!

Я провела рукой по волосам, поправляя прическу. У меня – короткая стрижка, ее можно вообще-то не поправлять.

– Почему? – спросил он, – почему осторожнее?

Я вспомнила свое раздражение, связанное с ним. Что можно было его оттолкнуть, а не целоваться. Что нужно было оттолкнуть. Я была жутко недовольна собой и им.

– Потому что… потому что… потому что я тебе не б… Понял?

– Ого! Какие ты слова знаешь!

– А ты думал? И не смей больше трогать меня, понял?

Он точно думал, что я девица легкого поведения. Потому и набросился с поцелуями. А я? Что я? Я не отказалась целоваться с ним – и, может быть, я действительно такая?

Хорошо бы поговорить об этом с Валькой. Мне так захотелось оказаться сейчас рядом с подругой и все ей рассказать!

– Ты поцарапалась, – сказал он. И наклонился, хотел поцеловать то поцарапанное место. Он точно хотел поцеловать! Не ошибаюсь!

– Не смей! Не трогай меня!

– Вот здесь, – он показал у себя щеке, около своей родинки. И усмехнулся.

В город возвращались по шоссе. Рядом с тем местом, где мы жгли костер, пролегало шоссе. А я и не знала! Правда, машины проезжали тут редко. До города можно было дойти пешком. Можно было и одной возвращаться – делов-то. К утру бы дошагала. К утру! Это значит, вторую ночь не ночевать дома? Меня бы мамаша просто убила. Нет уж, лучше с Соколовским. Езда по шоссе понравилась мне гораздо меньше. Не трясло, да, но пыли наглотались от проносящихся мимо редких машин – мама, не хочу.

Теперь я как можно дальше старалась держать голову от его спины. И ухватилась не за пояс Соколовского, а за ручку своего сиденья. Так вот и ехала, в натуре отстраняясь от него и – в воспоминаниях – от его губ.

Он подъехал прямо к нашему дому. Откуда-то знал, где я живу. Въехал в ущелье между двумя крутыми иномарками. Рисковый парень. Чуть зеркало у одной не своротил.

– Приехали! – на меня оглянулся. Улыбнулся и подмигнул.

Я слезла, пошла. Безо всяких прощальных слов.

Он крикнул вслед:

– Пока, Леська! Эй, Ле-еська!

Я не ответила. Не оглянулась.

Взревел мотоцикл. Уехал.

…У него такие мягкие губы… весь день я помнила их мятный вкус. Вот почему он жвачку жевал… чтоб целоваться вкусно…

А муравьишка утонул. Я это тоже помню. Лучше бы не спасала его. Может, прибило бы листик к берегу, он бы спустился с листика, как с плота, спокойненько так, деловито и поспешил бы по своим великим делам, к своим великим соплеменникам.

Вечером так и подмывало рассказать обо всем Вальке. Она прибегала ко мне на минутку узнать, как у нас все прошло. Он меня не обидел? Он хороший? Я рассказала про костер, про речку. Даже про муравья. Но о том, что мы целовались… нет. Конечно, сначала я хотела с ней поделиться, хотела спросить, очень ли это неприлично: в первый раз – и сразу целоваться. И вообще, кто я такая, раз целовалась в первую встречу… Но я сдержалась. Не потому, что это была тайна. От подруги у меня тайн нет. Просто я вспомнила, как она рассказывала про петрозаводского Кольку. У нее разладилось с ним. И если бы я рассказала об этих поцелуях, ей, может быть, было бы горько.

Потому что целоваться с Сережкой было сладко. Зачем же добавлять горечи моей любимой Вальке? Перед тем как заснуть, я вдруг вспомнила себя на аэровокзале несколько дней назад. Как я смотрела телевизор и плевалась, когда на экране парень с девушкой целовались. Я вспомнила это и удивилась: это была я? Мне было противно смотреть? Почему? Почему? Ведь целоваться сладко…

…А глаза у него, как листья ивы.

А губы его как мед.

Назавтра в школе Соколовский смотрел на меня внимательно и вместе с тем как-то задорно, весело. И как-то так… свысока. С горки. Я отводила глаза в сторону и краснела. Чего он? Почему он так смотрит? Презирает меня после вчерашнего? Да я сама себя презираю!

На перемене загородил мне вход в класс, когда я решила вернуться туда за смартфоном.

– Привет! – сказал, улыбаясь и прищурив ивовые глаза. – Лесь! Как поживаешь?

Как будто бы что-то со вчерашнего дня изменилось. Стоп! А разве нет? Разве не изменилось? Наверное, он думает, что теперь может делать со мной, что захочет!

– Свали, – я оттолкнула его и прошла в класс. Он отклонился к косяку и руки прижал к бокам – иди, мол, не притронусь, вообще боюсь тебя касаться.