Отпусти меня Рубцова Марина

Шут с зелеными глазами.

В этот день катились один за другим уроки, звенели оглушительные звонки, стучал по доске мелок, мы что-то записывали в тетрадках. Тупо прошла информатика, я и так в ней не очень разбираюсь, а сегодня вообще тупак полный, если бы не Валька, можно было просто не открывать компьютер. Все было как обычно, но временами меня охватывало чувство стыда, я закусывала нижнюю губу, как всегда у меня бывало, если что-то не так, и внутри у меня все сжималось. Неуютно мне было под взглядами Соколовского… Вот он стоит у окна, опираясь о подоконник, смотрит на меня опять же свысока, и я снова краснею. Какой взрослый взгляд! Как у взрослых мужчин, когда они на некоторых женщин смотрят. На тех, которых хотят соблазнить! Или, точнее, уже соблазнили! Да, да! Именно так он смотрел! Тоже, Дон Жуан десятого «а»! Или как его? Казанова! Пошел он!

Но он никуда не пошел и в покое меня не оставил. На алгебре постучал в спину и спросил ответ на задачу.

Я показала ему тетрадь с ответом изза плеча. Я не хотела с ним разговаривать, я опасалась его после вчерашнего, но то, что он сидел за мной, мне нравилось. Теплые зеленые лучи грели меня с его стороны.

Сплошные противоречия!

На уроке литературы кто-то коснулся плеча. Кто-то! А кто за мной сидит? Я полуобернулась, скосила глаза в сторону и увидела конфету. Карамельку в невзрачном фантике Соколовский протягивал со своего места. Я помотала головой и плечом дернула: отвяжись со своей конфетой! Тогда он перегнулся и бросил конфету мне на парту. Она с негромким стуком шлепнулась передо мной. Я взяла ее и бросила назад. Он снова… Так мы перекидывались этой несчастной конфетой, пока Инга Владимировна не подошла к нашей парте и не забрала ее. И посмотрела неодобрительно – сначала на меня, потом на Соколовского.

– Приятного аппетита! – пробормотала я себе под нос. Мне жутко хотелось заполучить эту конфету! Я же просто так ее назад Соколовскому бросала, чтоб он не думал, что его конфета мне нужна. Куплюсь я на его конфету, ага! Сейчас!

– Дорогие мои, – Инга подошла к учительскому столу и положила мою конфету на классный журнал. – Давно хочу вам сказать. Хоть вы и взрослые, сегодня на классном часу буду вас снова рассаживать. Учителя жалуются на ваше поведение.

Класс недовольно загудел.

– Да-да! – подтвердила классная, – когда вы сидите мальчик с девочкой, то ведете себя лучше. Ничего не поделаешь.

– Мы уже не мальчики и не девочки, – пробасил кто-то. Кажется, Федька Черезов.

– Пусть так. Но для меня вы всегда будете мальчиками и девочками. Даже когда в колясках будете своих мальчиков и девочек возить.

Послышались смешки. Так, внимание! Представили себя с колясками! Прикольно! Соколовский коляску перед собой катит. Не, он будет на байке, а коляска – следом, на веревочке! А там бэби в шлеме вопит: уа-уа!

Класс гудел. Я знала точно – многие из девчонок хотят, чтобы их посадили с парнями. Юлька Ветрова – точно хочет! Может, даже с Соколовским хочет, что-то часто она на него оборачивается. Идет он с рюкзаком по коридору, головка Ветровой, как подсолнух за солнцем – медленно так – за ним! А что – Ветровой лишь бы человек модно одевался, а Соколовский ужас какой моднячий!

Мы с Валькой сидели в среднем ряду. За мной, как я уже говорила – Соколовский с Валеркой Тимошенко. Вот бы было здорово, если бы меня посадили с Соколовским, а Вальку – с Валерой! Мечтать не вредно…

Прозвенел звонок. Проходя мимо учительского стола на перемену, я неожиданно для себя самой цапнула с классного журнала свою конфету! Инга Владимировна не видела – обсуждала что-то с Кариной Кирилловой.

– Половинка – моя, – сказала свидетельница моего позора Валька. Голос у нее был слишком уверенный. – Дай откусить!

– Я тебе другую куплю, – я быстро развернула карамель и бросила ее в рот. – В тыщу раз лучше.

Я разгладила фантик, сложила его вчетверо и положила в карман джинсов, чтобы вечно хранить.

– Ладно-ладно, – Валька нахмурилась. – Это мы тебе припомним.

– Я тебя люблю, Валь, – я хотела обнять подругу, но она отстранилась.

– Не меня ты любишь, подруга, – ухмыльнулась и отошла к подоконнику с кактусами, задумчивая и сердитая.

– А кого же еще? Больше некого, – сказала я, наслаждаясь его глупой вязкой карамелькой, стараясь рассасывать ее как можно медленней, растягивая удовольствие.

Взглянув на меня, мимо прошел Соколовский, и я застыла с кривым ртом, боясь как бы он не услышал, как конфета стучит о зубы. Пусть не думает, что мне нужна его несчастная карамелька. Пусть думает, что ее съела классная.

На классном часу, который был последним уроком, Инга Владимировна начала комедию:

– Подумала я в учительской, кому с кем сидеть…

Класс затаил дыхание. Я тоже не рыжая – ушки на макушку переместила. А что, это не шутка – сосед по парте! Ого! Он важнее, чем родственник: с ним целый год науку грызть, защищать друг друга перед учителями, одноклассниками, а еще – делиться ручками, ластиками, учебниками, телефоном, сухариками последними! Давать списывать и самой время от времени пользоваться его домашкой! Вот Валька моя – соседка подходящая по всем параметрам.

– …Леся Трофимова сядет с Сергеем Соколовским, Валя Донникова – с Валерой Тимошенко…

Да что же это такое? Классная, наверно, телепат! Как она догадалась, что я с Соколовским хочу? Ура! Спасибо!

– Юля Ветрова с Николаем Литвиновым…

Я подняла руку и затрясла ею так, чтобы классная остановилась перечислять. Все знают: если рукой сильно трясешь, воздушные волны достигают учителей, они ее не видят, но чувствуют.

– Что, Леся? – Инга Владимировна отвлеклась от списка.

– Я не хочу с ним сидеть, с Соколовским.

– Почему? – в голосе классной удивление. Она, наверное, тоже заметила, что он на меня смотрит. Конфетки на парту кидает… И… и что я тоже… мы пересматриваемся, у меня это независимо от себя самой теперь получается.

– Так. Просто не хочу.

– Врешь, – шепчет Валька и щиплет меня за руку. – Вот зачем?

Зачем? А вот зачем: пусть он видит и слышит, что я не хочу, пусть не думает, если я вчера с ним целовалась, значит – все, влюбилась по уши, и на все готовенькая теперь! Пусть не воображает и пусть не смотрит так свысока!

– И все же придется, – Инга Владимировна снова пошла по рядам, ритмично стуча каблучками и держа список в руках перед глазами. – Школа – не увеселительное заведение, и Лесе Трофимовой придется подчиняться ее правилам. Как и всем другим… Карина Кириллова – с Данилом Сергеевым…

Я сяду с Соколовским? Неужели?

Ни за что.

Ни за что.

Лучше останусь одна. С ним – ни за что.

На следующий день все расселись, как было велено, внеся в действо изрядную долю веселости и сумбура. Путались, сталкивались в проходах, смеялись, осваивались на новых местах, выбрасывали из ящичков чужие бумажки и кожуру мандаринов, переговаривались с новыми соседями. Телефончики повытаскивали и записывали номера друг друга, а как же – сосед по парте, близкий человек! Девчонки уже фотки с телефона парням демонстрировали – ну как же, без фоток парень и не поймет, красивая соседка по парте или нет.

Только Саня Глушенков был спокоен как слон, он как был один, так и остался, пары для него у Инги Владимировны не нашлось.

Валька села с Валеркой. Кандидатурой соседа она была довольна – Валера спокойный парень. Соколовский хотел сесть ко мне вместо нее, но я пересела на стул, на котором сидела Валька.

– Не хочу с тобой сидеть. Вали.

– Эй, нас же посадили вместе законодательным актом! – парень удивился моей агрессии.

– Подумаешь – актом! Хоть пактом! А я не хочу с тобой.

– Почму? – прищурил зеленые глаза. Смахнул чудесную длинную челку.

– Просто не хочу.

Не понимаю себя! Не. По-ни-ма-ю!

Не стал уговаривать. А я жутко хотела, чтобы поуговаривал! Да, именно так!

Сел на последнюю парту в первом ряду – камчатка была свободна. На его прежнем месте восседала Валька, которая уже балагурила о чем-то с Валеркой и смеялась. Она вообще коммуникабельна, моя подружка. Не то, что я.

Прозвенел звонок на историю.

Вошла историчка – маленькая, ну просто гномик, колпачка только не хватает. И голосок у Татьяны Сергеевны тонкий и глаза разные – желтый и зеленоватый. Она хорошая, иногда смешная, но главное в ее характере – спокойствие. Никогда не кричит, и я подумала, что ей-то уж все равно, кто с кем сидит, и вообще она про перемену мест и знать не знает.

Как же! В журнале уже был листочек со схемой нашего правильного расположения. Схему, наверное, и в электронный дневник успели внести. Инга быстренько постаралась! И Татьяна Сергеевна, Танюшка в просторечии, сразу увидела, что я сижу неверно.

– Трофимова, а ты почему одна? – спросила она звонким голосочком.

– Она еще не замужем! – воскликнул Захар Тимаков.

Все засмеялись, а Танюшка велела Захару не паясничать.

– Соколовский, а ты почему за последней партой прячешься? Ты должен сидеть с Трофимовой. Знаешь?

Серега встал.

– Знаю. Меня не пускают.

– Как это – не пускают? Трофимова, ты что же самовольничаешь? Соколовский – иди к ней!

Вот еще – «Иди к ней!» Это я буду решать, идти ему ко мне или нет.

Соколовский взял рюкзак и направился к моей парте – то есть шагнул, до нее один шаг был. Но я сидела с левого края, и ему пришлось обходить ряд. Но когда он обошел, я пересела на стул рядом.

– Сокол, с другого края иди, с другого! – завопили парни. Им бы лишний повод поржать, повеселиться.

Широкими мужскими шагами Соколовский снова обошел ряд и наткнулся на занятый стул – я на него живо перелетела.

Класс хохотал. Соколовский размеренно ходил туда и сюда, я перескакивала со стула на стул, справа налево, наоборот. Урок подходил к концу, а наша с Соколовским история не завершалась.

– Трофимова! Ты что же делаешь? – звонко закричала историчка. – Ты срываешь историю!

Точно, точно – я срываю историю! Нашу с Соколовским!

Танюшка кричала на меня, но не зло, она просто старалась перекричать общий хохот. Ребята лежали на партах. Видимо, спектакль получался забавный, если даже она, учительница, смеялась вместе со всеми!

Дверь класса открылась, и на сцену явилась Инга. Наверно, проходила по школьному коридору и услышала смех в родном коллективе.

– Посмотрите, Инга Владимировна, что Трофимова вытворяет! – Татьяна Сергеевна утерла платочком слезы смеха.

– Соколовский! Живо марш на место! – крикнула классная, не пожелав войти в курс дела. Да и так все было ясно!

Соколовский снова обошел ряд и все-таки шлепнулся на стул рядом со мной. И уставился на меня с видом победителя. Опять же «с горки», свысока.

– Не буду с ним сидеть. Я же сказала!

Я схватила рюкзак и выскочила изза парты, словно рядом со мной сел маньяк. Стояла в обнимку с рюкзаком, как столб, и гадала, что предпринять. А потом в глаза мне бросился Саня Глушенков – один-одинешенек.

Я рванула к нему.

Пусть Соколовский знает, что он мне без-раз-ли-чен!

Инга не стала уговаривать, чтоб я вернулась на место. Все равно же получилось, как она хотела – парни сидели с девушками. Все были довольны – и она, и класс, особенно девчонки. Что я, не знаю, что ли!

Остаток урока к Сане приходили записки – парни поздравляли его с «новой девушкой». А историчка взяла мой дневник и написала родителям, что я сорвала урок истории. А что? Так ведь и было! И по поведению мне поставила пару.

Да ладно! Пусть! Мама мой дневник не проверяет сто лет, а отчиму Роме – что, ему нужно? Скорее всего, он даже не знает, в каком я классе учусь.

Мне понравился урок истории: я повеселила класс. Правда, не по душе итог: я сижу не с Соколовским, а с сутулым Саней Глушенковым.

Почему я делаю не так, как хочу, кто мне объяснит?

Уже две недели сижу с Саней в первом ряду. Он – у окна, я – у прохода. Соколовский сел на мое место и если бы мы оба протянули руки друг к другу, они бы встретились.

Так что он все равно рядом. Мало что изменилось. Мощный черный магнит физически притягивает меня. Только теперь не сзади, а сбоку. Странно, как я не вываливаюсь в проход.

Мои первые «женские прелести» давно закончились, уже и вторые отгоревались, и постепенно я привыкала к мысли, что мне с этим жить. Я смирилась. С природой не поспоришь. Но вот с тем, что на уроках технологии необходимо шить, не могла смириться. Ненавижу шить! Да еще и кроить в придачу! Бред какой-то – в двадцать первом веке самому кроить и шить одежду! А что же китайцы тогда делать будут? Что я, не могу в магазине фартук купить? Или ночную рубашку? Нет, надо снимать мерки, кроить, резать ткань с какими-то напусками на швы здоровыми тупыми ножницами… И за эту фигню в двадцать первом веке ставят оценки! И у меня за четверть выходит двойка! Ха-ха и еще раз – ха!

Однажды в коридоре меня остановила трудичка Вера Петровна.

– Леся, подожди, – она тронула меня за руку, – у тебя должок по моему предмету.

Я закатила глаза к потолку и с ненавистью вздохнула, демонстрируя тем самым отношение к технологии.

– Сегодня у меня свободное время и ты можешь прийти в кабинет, я тебе помогу сшить ночную рубашку.

– Вера Петровна, у меня дома десять ночнушек! Что мне их, солить?

– Леся, не в этом дело. Надо учиться шить. Ты девушка.

– Вера Петровна, я от смеха просто скончаюсь! Сейчас все можно купить – в магазинах, на рынке, в бутиках! А шить – ужасно, ужасно трудно!

Думала еще добавить «ужасно скучно», но остановилась. Веру Петровну обижать не хотелось.

– Леся, солнышко, шить так легко, так легко, что я даже представляю, что трудно! Я тебе помогу. Не хочу, чтобы у тебя выходила двойка – и по какому предмету? – Вера Петровна вопросительно уставилась на меня. – По технологии! Ты этого не достойна!

– Ладно, – я вздохнула. И не смогла ей отказать, потому что она хорошая. Очень. Ко мне вон как по-доброму относится: «Ты не достойна двойки». Правильно же сказано! Правда, до этого она мне двойки лепила. Наверно, сейчас ее совесть замучила.

После уроков Вера Петровна почти сшила за меня эту рубашку. Я только подол подрубила. И поставила пятерку против моей фамилии в классном журнале. Себе поставила пятерку. Классная же учительница, а?

На улице рядом со школьным крыльцом стоял байк Соколовского. Мотик у него обычный, не «Ямаха», я не знаю, какая марка. А сам парень сидел на корточках на газоне и что-то рассматривал на земле, ковыряя ее палочкой.

– Привет, Лесь! – сказал он, поднявшись и держа палочку в руке. – Довезти до дома?

– Привет, Соколовский! Ты что там делаешь – на газоне? С муравьями знакомишься? Предлагаешь им прокатиться?

– Нет, я на предмет червей… может, на рыбалку сгоняю. Закрою сезон рыбацкий. А то на природу поедем? А? Давай?

Странно, но он вовсе не сердился за то, что я не захотела с ним сесть. Я бы точно обиделась! А он – хоть бы что! Как всегда, в школе здоровался, улыбался. И по-прежнему на меня смотрел без конца. Но взгляд его опустился с «горки». Ровно смотрел, не свысока, не выпендривался. Я видела это, когда оборачивалась к Вальке. Он даже ближе, чем Валька, от меня был. Скоро он на мой щеке дырку высверлит своим взглядом. Щека уже истончилась, чувствую.

– Нет, спасибо, – я быстро зашагала по улице, чтобы он меня еще о чем-нибудь не спросил. Сердце мое стучало, вот как мотор его мотоцикла.

Но от него не убежишь, у него же колеса! Завел мотор и ме-едленно поехал вдоль тротуара вровень со мной. Длинной ногой по тротуару тормозил.

– Я тебя ждал, Лесь.

– Незачем меня ждать. Кто тебя просит?

…Как это здорово – мчаться на байке, не разбирая дороги! ак здорово сидеть у костра, глядя на языки пламени… Как это здорово… целоваться. А его губы… такие мягкие… и глаза как листва…

– Не поедешь? – еще раз спросил он, прищурив один глаз, а второй спрятав за челкой.

– Нет.

А внутри меня вопило: «Да! Хочу! Хочу! Хочу!»

Я говорила по-болгарски!

Мотик взревел мотором, и Соколовский с треском укатил. Я чуть не заревела, глядя в его стремительно удаляющуюся спину. Ну что мне стоило сказать – да, довези до дома, а что до поцелуев, от которых нужно сдерживаться, не позволять ему себя целовать, так ведь в городе он не посмел бы. Ну почему, почему я такая тупая: хочу сделать одно, а делаю другое?

Это Валька сказала ему, что я задержалась в школе. Поэтому он ждал меня со своим коняшкой. Она говорит, что мы влюбились друг в друга. Она говорит, что я стала ненормальной, она не понимает, что со мной происходит. Я все делаю наоборот. Радуюсь, когда его вижу, а на моем лице злость, радость куда-то в живот прячется. Хочу, чтобы он меня проводил домой, а когда он это предлагает, говорю «Не надо» и убегаю. Я краснею, бледнею, зеленею, синею – все при виде Соколовского, особенно когда он непосредственно ко мне обращается. Я даже иногда не понимаю, о чем он говорит. Вчера я послала его к черту, а оказывается, он просто хотел донести мой тяжелый рюкзак от кабинета химии на физику. Позавчера он открыл в классе окно, а я закричала, что холодно. Он его снова закрыл. А ведь и правда было жарко, и я сама об этом Вальке сказала за пять минут до того, как он распахнул оконные створки.

Он донес до стола мой горячий чай в буфете, чтобы я не обожгла пальцев, а я взяла и переставила стакан на другой стол около раздаточной стойки и долго дула на обожженные пальцы.

– Ну и всяко разно так, – сказала Валька, прищурив глаза. – По-моему, ты все делаешь назло ему! Тебе надо в больницу, – добавила подруга в следующую минуту, – по-моему. В психушку, – уточнила.

Она права?

Права, конечно! Я согласна, согласна, только что я могу поделать?

Сама Валька заболела. Вчера она чихала, и в основном на меня – на всех переменах, так что и у меня простуда не за горами – я заражаюсь мгновенно, даже по телефону могу. А вчера мы с ней общались лично, и на телефоне я висела около часу. Отчим подошел и ласково отобрал трубку – ему нужно было куда-то звонить. Я схватилась за мобильник, но потом подумала, что и уроки нужно поделать, и Вальке дать отдых – чихает, бедняжка, каждую секунду, пора ей в постель с грелкой. И шарфиком горлышко перевязать.

Когда я на следующий день зашла с переменки на алгебру, то увидела, что из учебника выглядывает лист. Закладка? Ее не было тут раньше!

– Сань, ты чего мне подложил?

– Я-а? Ничего!

И правда – зачем ему? Он может мне просто сказать, что хочет, а не подкладывать записки в учебники. Глушенков такой простецкий. Над каждым пустяком смеется. Палец ему покажи – захохочет!

Я вытащила записку. Почерк незнакомый. Крупный. Мужской. Я сразу поняла, что это Соколовский! Больше некому! Сложила лист вчетверо и убежала читать в коридор, а то Саня что-то мне уже говорил в ухо и смеялся. Мешал. Власа Григорьевна еще не в классе, звонок на урок только-только прозвенел, я успею прочесть!

Леся (от слова ЛЕС). Стоит отличная погода (ПОСЛЕДНИЕ ДНИ). Нас ждет Природа (с большой буквы). После уроков поедем за город? (ПЖСТА!)

«Пожалуйста» – слово волшебное. С детства известно. Отказывать нельзя после «пжста». И эти скобки… Слова в скобках говорили больше, чем остальные. Мне очень понравились слова в скобках, у них всех были свои домики, свое пространство.

Автор сидел на своем – прежде моем – месте. Готов к уроку. Учебник алгебры, толстая тетрадь. Руки сложил перед собой. С ума сойти. Как первоклассник. Я зашла в класс и пока шла на свое место, несколько раз взглядывала на него. На него – в окно. На него – в сторону. На него – в пол. Он смотрел на меня как собака. Ждал моего взгляда, как подачки. Взгляд снизу. Сни-зу!!! А раньше был сверху. Потрясающе! Большой, красивый, а смотрит заискивающе. На меня! Обалдеть. Почему-то сейчас мне показалось, что Валька права – он влюбился. В меня. Конечно, я была не против, если бы меня кто-нибудь полюбил. А кто против любви? Есть такие? Да? Не знаю, есть или нет, но раньше такие были. Я такая была. Недавно совсем. Я не верила в любовь, еще в сентябре не верила, в аэропорту не верила, я психовала и прощалась с жизнью, когда у меня началось это дело. Вот тогда я думала: не полюблю никогда никого… И вот! Прошел только месяц! Ну пусть полтора! А я уже другая. Да, я думала, что это когда-нибудь да случится, я полюблю, и меня полюбят, но чтобы вот так, сразу, в десятом классе, в самом начале учебного года? Как-то я не была к этому готова.

Он влюбился… И я вляпалась туда же, в любовь, как в лужу, но я еще не могла в этом признаться, сама себе не могла. Может, начинала влюбляться – с этим я была пожалуй что и согласна. Прямо на ровном месте влюбиться… На ровном месте – в яму – ух! Или не в яму, а к облакам?..

Туман был внутри меня, такой же плотный, как тогда, осенним утром в аэропорту.

Я кивнула Соколовскому. Да. В лес. На Природу.

Он возликовал.

Поставил локти на стол, сжал пальцами голову, наклонился над партой, лица не видать, волосы торчат из сжатых кулаков, как черные перья.

Я села к Сане Глушенкову, со смехом рассказывавшему мне о том, что у него сломался карандаш.

Вошла Власа Григорьевна.

Сердце бухало так, что я боялась: Власа-Дураса подойдет и спросит, что это у нас на парте стучит.

С ужасом ждала, что кончатся уроки, и мы поедем на мотике на Природу в последние дни перед снегом.

Ждала с ужасом и ликованием.

Одно было плохо. Я чувствовала, что все-таки заразилась от Вальки – в горле першило. Но пока еще я не чихала, только иногда предательски хлюпал нос. Я согласилась поехать с ним на природу и теперь винила себя за это. А вдруг я уже точно заразилась от Вальки, и теперь буду передавать ему микробы. Он ведь захочет снова поцеловаться? А я? А я этого не захочу? Я уже сейчас этого хочу! Ужас, как хочу! У меня щекотит губы. Но как ему сказать – начинаю болеть?! Разве можно? Он просто умрет, если я откажусь. И я тоже умру, если откажусь. И вообще, нельзя же все время быть девчонкой-наоборот! А заболею – пусть! И если он заболеет – ничего, переживем мы кашель и сопли!

Соколовский привез меня в бор.

У нас великолепный лес. С рыжими стволами сосны. Шепчутся соседка с соседкой, а когда налетает ветер, то возмущаются хором. Под ногами мох – ягель. Белый. Кружевной. Если рассматривать его, опустившись на корточки, он похож на миниатюрные купы деревьев в парках. А поверху этих моховых деревьев чуть-чуть инея. Уже были первые заморозки. И мох сверкает на солнце алмазами.

Выходим на луг. У нас прекрасные травы. Сейчас они разноцветные: красные, желтые, розовые. Верхушки седые от инея. Каждый колосок в серебряной шапочке. Каждая травинка – в хрустальном футляре.

Брели мы лугами – парень и девушка, брели, вцепившись в руки друг друга, как бы опасаясь, что нас разлучат. Иногда он подтягивал меня к себе, и мы целовались. Поцелуи были особенно вкусны посреди морозной седины. Когда мы разъединялись и дышали, трубочкой вытянув губы, из них шел пар. Мы брели, никого не боясь: ни учителей тут не было, ни мамы с отчимом Ромой, ни даже Вальки. Мы дышали тем воздухом, который лет через сто будут продавать в аптеках. У меня даже в горле перестало першить.

Мотик мы оставили у палатки. Соколовский зачем-то разбил палатку на границе леса и луга. Когда мы вернулись к ней, Соколовский развел костер с одного язычка зажигалки и вскипятил чай в котелке. Воду набрал из родника – крошечной струйки, пробирающейся через корни и коряги в лесу. Эта струйка напоминала тоненькое серебряное горлышко, еле-еле звенящее, то есть звонко шепчущее что-то окружающим соснам. Как малыш: «Слушайте, слушайте, я звеню, это я звеню, я!» Сережка побросал в закипающую воду мяту и листья брусники. Сейчас он не предлагал никакой «Орбит». Никакая мятная жвачка не сравнится с настоящими листочками мяты. У него было две эмалированные кружки, сахар в бумажных трубочках, которые в кафе подают к чаю-кофе. Ко всему подготовился! И место он знал, случайно же родник не найдешь. Как же он журчит тихо-приятно! До чего же вкусен родниковый, с травами, чай! Он пах мятой, и все кругом было мятное, прохладное. Казалось, что и родник пахнет мятой. И сосны. С рыжими стволами с болтающимися туда-сюда ветками. И палатка тоже была мятная, в ней пахло мятой, мы забрались в нее после вкуснейшего чаепития. Уже чуть-чуть наступал вечер. Наступал на землю, на луг, на палатку голубыми шуршащими, как сухая трава, бахилами.

– Давай отдохнем, – предложил Соколовский.

– Давай. Только я не устала. Нисколько!

Он поцеловал меня мягко и мятно.

– Все равно – отдохнем, полежим, Леся…

Он сказал это «Леся» нежно и тихо, как будто родник звенел.

– Давай, – мне так страшно-страшно стало, когда он сказал: «полежим, Леся…» И сердце заколотилось, как будто «полежим» означало сейчас что-то совсем другое, более глубокое, а не просто лежать – на боку, на спине. Совсем это было другое слово. Не знаю, как объяснить.

– Иди сюда.

– Я тут.

Уткнулась ему в шею. Его родинку на щеке пальцем потерла. Не нарисована, нет. Настоящая. На стволе одной сосны я увидела капельку янтарной смолы. Она украшала дерево. На рыжем – янтарь. Так и родинка украшала Соколовского.

– Не холодно?

– Нет. Очень тепло.

Шепчу. Почему-то шепчу. Как родник.

Он прижал меня к себе. Крепко-крепко. Наши куртки зашуршали, смялись. Я чувствовала на себе его дыхание. Мое сердце билось. Он расстегнул свою и мою куртку. Я услышала, как громко затрещали молнии. Теперь мое сердце билось о его сердце. Мы живые. Тук-тук. Часто. Тук-тук.

Тук-тук, а тихо. Птичка тенькает за капроновой стеной. Тук-тук… Тень-тень… И все равно тихо. По-природному тихо. Хорошо тихо. Руки его подлезли под полу моей куртки. Тронули мою грудь. Я поняла, для чего мне грудь. Чтобы ее гладил Соколовский. Пусть. Это для него. Почему сердце так громко стучит?.. Его рука нащупала мой живот. Она стала мять живот, а рот искал мои губы. Нашел. И я не сделала попытки убежать, уползти. Зачем? Мне не хочется. Мне хорошо. Мне так хорошо, как никогда не было в жизни. В палатке уютно. Сверху сквозь нее просвечивает небо, сбоку – догорающий костер. Я закрыла глаза. В животе что-то сладко ныло. Потом рука его опустилась ниже. Я замерла. Почувствовала, как его трясет. Открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Его глаза были дикие, казалось, что он ничего не понимал. Он встал на колени, отодвинул меня повыше, так, что моя голова коснулась скользкого материала палатки, повернул на спину, рукой властно, но нежно сдавил грудь – один раз, другой, третий… Какие у него сильные руки… и нежные руки… вот как – сила бывает нежной. Я и не знала… Под полом палатки хвоя. Соколовский, прежде чем ее поставить, столько нарубил лапника. Так вкусно пахнет. Нежные руки, нежные пальцы…

И вдруг вспомнила, как говорила Валька: «С первого раза может получиться ребенок». И еще вспомнила: глядя на меня с бесовской хитринкой, сказала мама: «Смотри, принесешь чурку – обеих выставлю за дверь».

– Нет! – я поймала его руку, ту, которая хозяйничала внизу, и отбросила ее от себя. – Нет! Уходи!

Он взглянул на меня дико, горячо задышал, у него раздулись ноздри… Задом выполз из палатки…

Я сидела у костра на лесном бревнышке, успокаивалась. Смотрела, как колышутся травы. Они махали верхушками из стороны в сторону: нет, нет, нет.

Стемнело. Все вокруг приобрело неясные формы. Выползла луна изза деревьев. У нее одной была ясная круглая форма. Полнолуние. Улыбается спокойно, во все лицо. Что ей наши тревоги! Ей хоть бы что. Я подбросила дров в догорающий шепчущий костер. Дров Соколовский притащил на неделю. Принялась разбирать палатку. Я умела – ходили в походы с классом, не раз ночевали в палатках. Мальчишки – в одной, девчонки – в другой. Развязала веревки от колышков, вытащила колышки из земли, аккуратно сложила. Палатка обмякла – как девчонка, когда ее обнимает парень. Потом заколыхалась под ветром – как девчонка, которая пытается освободиться из его объятий. Какая-то у меня была странная тема в мозгах. Она касалась единственно парней и девчонок. Их отношений странных и взрослых.

Мне захотелось плакать. Я бросила разбирать палатку, снова села к костру. Оставил меня. Где-то бродит. Ему нелегко, а мне разве легко? Мотик, вон, к сосне прислонен. Возьму да и уеду, как-нибудь с управлением справлюсь. А он? Не пропадет, он все тут знает. Он все про природу знает. Про Природу, про ту, что с большой буквы. В скобках от всего остального.

Шаги за спиной. Я знаю, что это не волк, не медведь. Не боюсь. Обнял меня за плечи со спины, повернул голову и властно поцеловал. Как тогда, в первый раз. Простил? Простил, что его прогнала. Я ничего не сказала. Да и как скажешь? Слова бы улетели в рот и там бы заглохли. Как тогда, у реки. Я поддалась его объятиям, его поцелуям. От этого не получаются дети. Его нежные руки на моей груди. Когда они поползли вниз, я переместила их снова на грудь.

Тепло.

Я подняла голову в небо. На одной стороне прямо над верхушками деревьев красовалась голая луна. На другой – на горизонте, со стороны лугов, была такая яркая ослепительная полоса, словно поднялась завеса над раем.

Я опять же не рассказала Вальке о том вечере, как меня трясло от ужаса и еще от чего-то томного, сладкого. О том, какие нежные у него пальцы. Как мне было страшно в первую минуту, а потом настигла сладость и томность. И я поняла, что ничего не будет плохого в том, если это случится, если это совсем случится. И что я хочу, чтобы все было – до последнего, что бывает у взрослых. Я тоже хотела стать взрослой. По-настоящему взрослой. Ничего плохого от него, Соколовского, только хорошее, сладко-мятное.

Но… но я не хотела ребенка! Нет, я вообще-то хотела ребенка, перед Валькой я только бравировала, когда говорила, что у меня не будет детей. Я люблю малышей, таких смешных, неумелых, глупеньких, пускающих пузыри в кроватках… Девочек или мальчиков – все равно. Но сейчас, именно сейчас, я его не хотела. Ведь нам еще столько учиться, и я не замужем… Я хочу, чтобы у ребенка был отец, отец, а не отчим. Отец – Соколовский. Муж – Соколовский. А кто он мне сейчас, кто? Одноклассник.

И еще вот почему я не рассказала подруге ничего: берегла в себе то удивительное чувство, которое накрыло меня с головой и которое тоже было Природой, той которая с большой буквы, без скобок… Какая-то жуткая глубокая тайна пронизывала меня всю, как будто меня завернули в эту тайну, и в свитке не осталось ни для чего больше места, и вся эта тайна была еще обернута в луг, и в лес, и в пахнущую мятой палатку.

А потом я заболела. Ангина. Три дня температура держалась под сорок, я не могла говорить, и глотать было так зверски больно, что я эти дни даже ничего не пила, а о еде и вспоминать было невыносимо. Десять домашних дней. Заботливые мама и Рома, табуретка у кровати, на ней древний ртутный градусник в картонном футляре. Сбивать с градусника температуру у меня не хватало сил. Это делали мама или отчим. Забирая у меня термометр, Рома делал круглые глаза и, взглянув на шкалу, бежал докладывать маме. Это было вечером, когда взрослые возвращались с работы. Днем я была одна. На табуретке на блюдечке стояла чашка с чаем. В чае кружок лимона, солнечно-лунный… За весь день я отпивала несколько глотков…

Валька тоже болела, но у нее был просто чих и кашель, и температуры не было, она звонила и ныла, что ей жутко скучно, комп уже надоел, ВКонтакте одни глупости, только есть красивые фотки, и она проверила Контакт на предмет Соколовского, а его там нет. И в Одноклассниках его нет, похоже, что он игнорирует социальные сети.

– Это так, да? – спросила Валька.

– Не знаю, – прохрипела в трубку. Я и правда не знала, как-то у нас с Соколовским не заходил разговор о гаджетах, у меня не было даже номераего телефона, как и у него моего. Валька удивилась и назвала нас отсталыми, а потом спросила:

– А в другом вы тоже отсталые?

– Что ты имеешь виду, Валь? – сиплю я.

– Ну… я в том смысле, что пора целоваться… по-моему…

– Горло болит, – просипела я, замяв разговор.

Потом она стала меня навещать, приносить тексты и тесты, заставляла решать задачки, чтобы Власа меня не съела, ведь скоро кончалась четверть.

Я смотрела на Вальку, слушала, как она тараторит, и она казалась мне маленькой первоклассницей, а я вот себе казалась взрослой и мудрой. Мне даже не всегда хотелось, чтобы она приходила, меня что-то отталкивало теперь от нее. Как будто она бэби, а я уже взрослая. И что свое взрослое ни в коем случает нельзя рассказывать таким мелким, как Валька. Я чувствовала себя такой же взрослой, как мама, как отчим, и такой же умной, конечно. Я столько узнала за последние дни. Сидела дома, учила уроки, читала книжки и вдруг останавливалась на самом неожиданном месте, как будто меня загоняли в угол, и начинала думать совсем о другом и смотреть в одну точку, в одну букву, и вспоминала палатку и то, что в ней происходило. И еще я почему-то вспоминала небо в тот момент, когда я вышла из палатки. Небо над сосновыми верхушками было какое-то капроновое, прозрачный серый капрон, и этот капрон рвался и метался под ветром, образовывались узелки, узлы, ветер их разрывал, сминал капрон в комья, разглаживал, снова рвал крепкий прочный капрон в клочья. А потом вышла луна, как ребенок, родилась, разорвав капрон, и я сидела у огня, как древняя женщина, ожидающая мужчину.

Все десять дней на душе было так же рвано, как тогда в небе, рвано и непонятно, сладко и горько, я жалела, что не произошло большего, и в следующую минуту жалела, что произошло даже это малое, зачем я ему позволила, зачем мне хотелось, ведь это стыдно, ведь я девушка и должна беречь свою честь, свою грудь, свое все.

Вспоминала, как пришел он из лугов, тихий, без слов. Я слышала, как он приближается сзади – затрещали сучки, захрустели шаги по чуть замерзшей траве. Я не оглянулась. Подошел, со спины меня обнял. И я снова от него не отстранилась, а ведь надо было, надо, да? Раньше я бы спросила у Вальки, но сейчас уже не хотелось, потому что Валька – девчонка, девочка… У нее даже с Колькой Котсолайненом в Петрозаводске не получилось поцеловаться.

Он ни разу не позвонил. У него не было моего номера. Но я ждала звонка. Захотел бы – узнал номер, он записан в классном журнале, да и половина девчонок его знает.

Значит, он обо мне и не думал. А я-то, я-то, без конца, без конца, весь день, и особенно перед тем как заснуть, вспоминала палатку и свои ощущения, и сладко ныло внизу живота…

Валька приносила уроки, давала переписать новые английские слова. А я все ждала, когда она заговорит о Соколовском. Но Валька и не думала этого делать, болтала о каких-то пустяках.

Наконец:

– Что же ты о своем Соколовском не спрашиваешь? – подруга искоса глядит на меня.

– А… а чего про него спрашивать? – я покраснела.

– Ну хоть что… спроси: как поживает мой Сергей Соколовский, как учится, что ест в буфете…

– Ну… что он ест там? Только он вовсе не мой.

– Откуда я знаю? – удивленно. – Ты даешь, подруга! Тебя это интересует? Что он ест? И все? И это называется любоффь?

– Валь… ну ты что… какая любовь? – смотрю в сторону, кашляю, прикрываю рот ладонью.

– А вот он про тебя спрашивает! – Валька взглядывает с упреком. – Каждый день. Почему ты не в школе.

– И почему? Что ты говоришь? – с ужасом жду ответа.

– Болеешь.

– А он?

– А он – а что с ней. Как болеет? Горло болит? Живот? – Валька расхохоталась. – Или… или, говорит, другое место?

Я похолодела. Что? Неужели он так спросил?

– Валь? Ты что? Он так спросил – про другое мес…то?

– Да смеюсь я! Смеюсь! Спросил про горло, сказал мед и молоко потреблять, а потом на перемене вот это принес, сказал, помогает!

– Что принес? – хриплю я. Меня трясет, и пересыхает в горле.