Отпусти меня Рубцова Марина

Валька полезла в рюкзак, рылась в нем непозволительно долго, наконец вытащила «Стрепсилс» в аптечной упаковке.

– Держи! Поправляйся! А то умрет твой возлюбленный с тоски!

– Валь, ты зачем так? Зачем… смеешься?

– А еще он спросил, когда ты придешь. И я ответила: завтра.

Посмотрели с Валькой «Виноваты звезды» онлайн.

Там была красивая чистая любовь, да, чистая, хотя все было у этих больных ребят.

И я подумала: может, у нас тоже чисто? Чисто, хотя была палатка в лесу. Чисто, хотя рука Соколовского на груди и ниже…

На школьном крыльце стоял. Высокий. С зелеными глазами. С родинкой на щеке. Цвет глаз, конечно, не виден издалека, но я-то знала: зеленый. Как листья ивы. Я издалека его увидела и даже замедлила шаг. С ним страшно встречаться. Хотелось повернуть назад. Ну ее, школу. Я еще больна, слаба, кашляю, могу оправдаться. Но ведь завтра все равно придется сюда прийти. И потом: я хочу его видеть. Страшно, а хочу его видеть. Хочу. Видеть. Его.

Меня увидел, сразу зашел внутрь. Может, тоже меня боится? А чего тогда спрашивал обо мне у Вальки? Каждый день подругу терзал. Но ведь и я хотела спросить, но боялась. И не спрашивала, терпела, пока Валька сама о нем разговор не завела.

Саня Глушенков, улыбаясь, сказал:

– Трофимова, ты прогуляла десять дней. Еще бы немного – место бы твое продал.

– Ой, Саня, да кто бы его купил? Кому ты его продашь, а?

Засмеялся.

– Не знаю. Аукцион бы объявил.

– Никто, Санечка, к тебе не сядет. Никто этого места не купит.

– Тю! Ты же купилась!

– Я? Потому что не хочу сидеть с Соколовским.

(Хочу, хочу, – заорало внутри.)

– Ну вот! А Соколовский – супермен. И если ты его на меня променяла, значит, и я чего-то да стою!

Санька смешной. Осанка, как у орангутанга. И шею держит как-то странно вперед. Отчего его голова впереди всего туловища, как у черепахи. А на личико он ничего, симпатичный.

– Сань, ты знаешь что? – говорю я и кладу руку на его спину. – Ты выпрямись.

Саня приосанился, голову поднял. Сразу стал выше.

– Вот так. Здорово! Да ты просто крутой мачо! – Я похлопала его по тому месту, где сходились лопатки. – А дома ходи с книгой на голове. Стройный станешь. И увидишь – к тебе валом будут валить девчонки.

– Правда, что ли?

– Да. Увидишь.

– Ладно, – Саня по привычке втянул голову в плечи и по-черепашьи медленно поплелся из класса на перемену.

Соколовский на меня не смотрел. Вообще не смотрел. Почему-у? В чем дело? Когда я увидела его на крыльце школы, у меня счастливая мысль мелькнула: может, он меня встречает. Но нет, оказывается, не меня. Может, он покурить тайком выбегал? Хотя он ведь не курит. Его вызвали к доске отвечать – он корпусом от меня даже полуотвернулся. Ладонью челку убирал, и мне казалось, что он этой ладонью от меня отгораживается, не может, не может, не может на меня смотреть. Или не хочет! Я тоже не могу, но все же искоса бросаю на него мгновенный взгляд исподлобья, вижу его ладонь и заливаюсь краской, а внутри меня что-то начинает томиться и ныть, сладко, так сладко, что мне становится стыдно. Я сложила на парте руки и опустила в них лицо.

– Леся, тебе плохо? – голос Власы-Дурасы надо мной.

Подняла голову, помотала: нет, нет, не плохо.

– Как ты себя чувствуешь? – математичка такая участливая. Может, она и не плохая совсем, зачем мы ее называем Дурасой?

Кивнула: хорошо.

– А то, может, сходишь в медпункт?

– Нет, спасибо, мне не нужно.

– Тогда возьми себя в руки.

– Я все-таки схожу в медпункт, – говорю через минуту. – Можно, Власа Григорьевна?

– Ну конечно, конечно… Иди.

Я вышла из класса и стала медленно спускаться по лестнице. Ага, пойду в медпункт, а что я спрошу у медсестры?

«Дайте мне таблеток побольше, таких, чтобы я не замечала нашего новенького. Мне от него что-то делается плохо».

«Как именно плохо? У тебя что-то начинает болеть?»

«Нет, ничего не болит, просто мне становится неспокойно. Что-то нервное, да? Дайте что-нибудь против нервов. Транквилизаторы… антидепрессанты…»

«У тебя от него депрессия?»

«Не депрессия, наоборот».

«Возбуждение?»

«Да, это вернее. Возбуждение. И еще я его боюсь».

«Выпей-ка ты валерьянки, девушка».

У мамы, кажется, есть валерьянка. Она иногда пьет, когда мы с ней поскандалим. Двадцать, нет, тридцать, сорок капель накапаю в воду и выпью. Может, перестану думать о нем. Я направилась к выходу из школы.

– Куда? – спросил охранник.

– Подышать, – я закашлялась, не нарочно закашлялась, в самом деле приступ напал.

– Что, воздуха не хватает?

– Да.

Ничего не сказал усатый дядька.

Я вышла на улицу. Моросил дождь. Шел с неба пунктиром, словно шагами. Я постояла под его тупыми холодными подошвами.

А вот Соколовского охранник не выпустил.

Он стоял у поста и ждал, пока я зайду. Тоже отпросился с урока?

– Леся!

Я шарахнулась от него на лестницу, выше, выше, скорее, скорее в класс!

– Леся, подожди. Ну подожди, Лесь!

Нет, нет, нет, не надо ничего.

Я влетела в класс, как будто за мной гнались враги.

– Что с тобой? – встревоженный голос учительницы.

– Ничего, – отрицательно трясу головой. – Все в порядке.

– Садись.

Он зашел минут через десять. Власа Григорьевна стрельнула глазами в него, в меня.

– Садись быстрее, – Соколовскому.

И снова на меня смотрит.

Сел на своемое место, и с той стороны заработал магнит.

Ото всех отворачиваюсь, всех стыдно. Мне кажется, все знают, что произошло десять дней назад, все хихикают в спину.

Он меня тоже стал сторониться.

Встретились в коридоре, отлетели на два метра. Мой «отлет» независимо от меня происходит, мне вовсе не противно его видеть, но – страшно, но как-то по-особому страшно, не страшно в смысле «опасно», а страшно в том смысле, что вдруг снова это повторится, а это нельзя. Мне даже взглядом с ним встретиться боязно. Но почему он-то стал шарахаться? Что такого страшного он увидел во мне? Я, наверное, как-то неправильно устроена, ведь там все так сложно, если получается сложный ребенок. Не может быть, чтобы у меня, которая болеет ангиной по пять раз в году, было все так же, как у других, правильно и хорошо.

Но я заметила, что, шарахаясь, он все же смотрит на меня, смотрит глубоко и грустно.

После школы я отправилась домой одна. Валька ушла в другую сторону и даже не сказала куда. И тут за спиной я услышала глухой, непонятно почему глухой, голос Соколовского:

– Прости.

Он мимо пролетел и даже немного задел меня широким плечом. Я смотрела в его спину в красной куртке, на его длинные ноги в кроссовках с белыми задниками, и во мне колотилось сразу в двух местах, в сердце и там…

Я встретила его на крыльце своего дома. Он меня ждал. Я приложила магнитный ключ к домофону, и когда дверь запиликала, он открыл ее передо мной. Я влетела под его рукой. Без «спасибо» (за то, что открыл дверь), без «уйди, дурак» (за тот раз).

Он остался на улице. Я боялась, что он тоже зайдет, и сердце колотилось. Я хотела, чтобы он зашел. Чтобы обнял меня в темноте подъезда. Чтоб сердца рядом… Много хотела! Глянула в окно – специально сбежала к окошку с лестничной площадки: может, увижу красную куртку?

Шел, сутулясь, прочь, прочь от нашего дома. Руки в карманах. Школьный рюкзак на одном плече. Внезапно повернулся, посмотрел на мой дом, на окно, откуда я за ним наблюдала, я быстро спряталась за косяк. Прислонилась к стене, не дышу. Он меня увидел? Невозможно, расстояние слишком большое, уже далеко ушел. Но меня словно ледяной водой окатил его далекий взгляд.

Не хочу о нем думать. Но сильно бьется сердце, когда его вижу в школе, когда он смотрит на меня. Его взгляд убегает, и я от его взглядов убегаю, прячу глаза, а однажды сказала себе: не спрячу, не посмотрю вниз, что я как стыдливая невеста, я ему не невеста, я вообще никто, да пошел он… Он вообще не имел права так делать в палатке, он даже меня не спросил… И когда он взглянул на меня в очередной раз, я сощурилась и – в упор на него, закусив губу, сначала глазами: «Да, да, это я! Чего смотришь? Не узнаешь?»

– Чего смотришь? – спросила вызывающе.

Он покраснел как индюк и сам отвернулся.

В нашем городе в позапрошлом веке жил композитор. Очень талантливый, известный на весь мир. Так что мы тоже «могём». В доме, где он жил, теперь музей. Во дворе – старые кусты сирени. Ветки сейчас без листвы, и видно, насколько они густые – как серые огромные щетки с щетинками в разные стороны. Они тут, наверное, вообще с девятнадцатого века. На клумбах – засохшие цветы, припорошенные снегом. Летом тут, наверное, обалденно красиво, но на экскурсию нас повели сейчас, поздней осенью, перед снегом. Домик небольшой, сейчас у людей дачи крупнее, семья композитора была, видать, небогатой. И вот в этот небольшой уютненький дом мы пошли всем классом, потому что любой нормальный человек должен знать своих знаменитых земляков.

Мы с Валькой, как всегда, шли под ручку. Соколовский тоже присутствовал, а как же. Экскурсия была вместо классного часа, так что обязательно. Я старалась быть от него подальше. Но с той стороны, где он находился, по-прежнему работал невидимый магнит, он тянул меня в его сторону, и я прилагала немало усилий, чтобы сопротивляться. Наш класс поделили на две группы, потому что ни в одной из маленьких комнат весь наш дружный коллектив бы не поместился. Одна часть пошла в одну сторону, другая – в другую, с разными экскурсоводами. По кругу. Старинные диванчики без спинки, с узорными ножками в форме фантастических лап, стеллажи со старинными книгами, теперь они раритеты, а ведь тогда ими пользовались, как мы сейчас пользуемся своими книжками в красивых гламурных обложках… Массивные кожаные кресла, печи в искусных изразцах. На всем налет древности, который все на свете делает бесценным и притягательным. Фисгармония, на которой маленький композитор сочинял первые пьески. Стеклянные витрины с простыми документами семьи, которая совсем не представляла, что будет знаменитой и что письма и записочки будут разглядывать любопытные глаза потомков.

Под одним стеклом в витрине была записка, на которую никто не обратил внимания, кроме меня. Написана крупным почерком, похожим на почерк Соколовского, чем она меня и привлекла. Только начальные буквы были с завитушками, а на концах слов «Ђ» (ять)… Я наклонилась прочесть, что же написано в этой записке и осталась одна в зале. Наша половина класса уже прошла в «детскую» вслед за молоденькой девушкой-экскурсоводом.

«Надя, прости, я виноват был сегодня» – вот что было в записке.

За что извинялся юный композитор перед сестрой Надей, было непонятно, и я думала о том, что «прости» – это тоже волшебное слово, как и «пожалуйста», и мы тоже почему-то стесняемся его говорить. Соколовский передо мой извинился, сказав «прости», пролетев мимо, как ветер, и мне надо простить! Надо простить!

Но за что? За то, что мне было так хорошо посреди мяты и леса рядом с родником и костром, рядом со стучащим его сердцем? За что простить? В чем он виноват? Он виноват? Разве? В том, что мне… хорошо? А может, мне благодарить его надо за чудо общения? С Природой и с ним? За каплю янтаря на сосне, журчание воды, за луну?

За то, что сердце парня билось совсем рядом. Тук-тук в мою дверь. И мое в его дверь: тук-тук. Откройте!

Открыла ему дверь и тут же захлопнула…

Над запиской склонился еще один человек, и мы даже немножко соприкоснулись плечами. Плечо было широкое, сильно знакомое, почти родное.

Соколовский!

Я отлетела в сторону. Сердце запрыгало вверх-вниз, прыгало и стучало, прыгало и стучало, мне показалось, я потеряю сознание. Я бросилась вон из зала вслед за своей группой, бегм, бегом от него… Вот и наши, они уже через зал были… от спешки я наступила Вальке на пятки.

– Осторожнее! – прошипела она.

– Извини!

– Что с тобой? – Валька посмотрела за мою спину – никого, она даже вышла в другой зал проверить, кто меня напугал.

Никого… Соколовский смылся в свою группу.

А потом класс вновь соединился в зале, где композитор и его сестра музицировали и давали семейные концерты перед гостями. Тут был рояль на невысокой сцене. Я стояла у одной стены, а Соколовский – у другой, и он пялился на меня, он смотрел не на меня даже, а в меня: глубоко-глубоко, до самой моей изнанки, может быть видел, что запрещено, что не нужно видеть…

Он не слушал экскурсовода.

Сердце мое тоже билось и, казалось, касается его сердца, как тогда в палатке, хотя между нами сейчас было не менее десяти метров. Да что же это такое, да что же он делает со мной одним только своим присутствием, одним только взглядом и за что мне такие муки?

– …В возрасте пятнадцати лет композитор испытал первую влюбленность в свою соседку Лесю Виджитскую, – говорила молоденькая экскурсовод, та самая, что водила нашу группу.

– А ее тоже Леся зовут! – перебил экскурсовода Саня Глушенков и показал на меня пальцем.

Девушка, ничего ему не ответив, улыбнулась. Она была маленького роста, с длинной толстой косой, перекинутой через плечо. Казалось, что она сама из позапрошлого века, что была знакома с композитором и рассказывала нам о нем, как его добрая знакомая. Девушка посмотрела на меня. Взгляд у нее был добрый. Как будто ей было приятно, что меня зовут так же, так ту, которую любил юный музыкант.

– …Чувства юноши были сильными, но, к сожалению, родные девушки не принимали его к себе в дом и были против того, чтобы молодые люди встречались. Испытывая душевные муки, композитор решает покинуть город и в начале двадцатого века уезжает к родственникам в Петербург, чтобы больше никогда не возвращаться в город своего детства.

Девушка с косой закончила лекцию и снова взглянула на меня. Как будто она для меня только одной все это рассказывала.

Соколовский все еще смотрел на меня. Он словно приклеился к стенке. Оперся о нее и голову чуть откинул, чтобы челка в глаза не лезла.

Ха! Как памятник.

И тут меня осенило!

Душевные муки! Вот оно что! Наконец-то я нашла определение своему состоянию! У меня же самые настоящие душевные муки, и они тоже связаны с ней… с тем, что называют «любовью»! И нет у меня теперь сомнения в том, что я болею той же болезнью. И вот что мне надо сделать – мне надо тоже уехать! Я хочу выздороветь и не могу, я хочу быть с ним и не могу, не могу, потому что еще маленькая, потому что мне всего пятнадцать, а ждать до восемнадцати невыносимо… Вот что он смотрит на меня, он прожигает меня насквозь, и что ему надо? Опять, как тогда? Неужели он не поймет, что мне рано, очень рано ребенка, и что он все равно не будет отцом, он не женится, потому что кто же женится в десятом классе? А может, правда не понимает, а если так – как ему объяснить?

За семью морями, за семью долами в маленькой деревне жили мои бабушка и дедушка. Бабушку звали Маня, а чаще – Манечка, бабушка Манечка, дедушку – Николай, но я его просто дедушкой называла, без имени. До пяти лет, пока мне не достали места в детском саду, я жила у них в доме, в месте, где не было даже мобильной связи. Но сейчас-то она есть, мама с бабушкой изредка переговариваются. Дедушка уже умер.

Я помнила бабушку полной женщиной, с добрым лицом и ясными голубыми глазами. У них был большой дом, и мне нравилось обходить его, перемещаясь из комнаты в комнату. Вот как тут, в музее. В одной из них, самой маленькой, был лес из южных растений, которые росли в деревянных кадках. Пальма – бабушка вырастила ее из финиковой косточки, достигала потолка и свешивалась вниз ребристыми ветвями, лимон – тоже из косточки, с темно-зелеными кожистыми листьями, фикус с листьями, как обувные стельки, елочка… Елочка не была похожа на обычную елочку, это был какой-то огромный пушистый зеленый шар с миниатюрными неколючими иголками. В этой комнате я любила рассматривать книжки с картинками, сидя на маленькой табуреточке под пальмой.

А большие картины я впервые увидела не в выставочных залах, а в доме бабушки – на окнах. Зимой в доме окна были сплошь замороженные, но замороженные не скучными белыми пеленками, а картинами. Их рисовал Мороз Иванович. Я верила, что ночами ходит вокруг дома Дед в огромных белых валенках и рисует картины волшебной кистью, макая ее в снеговую краску. Картины сплошь состояли из еловых веток, но какие это были ветки! Никогда я больше не видела такого разнообразия ветвей, и все они были белого, серебряного и голубого цвета. Я думала, что где-то далеко, где-то в другой стране в самом деле существуют белые, серебряные и голубые ели…

На подоконниках, впритык к стеклам, были выдолблены узкие корытца – когда картины таяли, они стекали сюда ледяной водой. Но я совсем не печалилась, что они таяли, зная, что ночью Мороз Иванович нарисует другие картины, еще получше. Моей обязанностью было забирать воду из корытец в миску оранжевым гусаком. Гусак – резиновая груша – с урчанием пил воду длинным клювом, и миска скоро наполнялась. Позже бабушка поливала этой водой комнатные растения. Я навсегда запомнила зимние утра, когда комнаты постепенно нагревались от затопленных печек и приятно пахло дымом, несильно, чуть-чуть. Когда я заходила в ту «южную» комнату со своим гусаком и миской, там уже было тепло, и мне казалось, это оттого, что тут растут южные «деревья»…

Мне запомнилась атмосфера покоя и счастья в этом большом деревенском доме. Бабушка доставала из печи деревянной лопатой противни с плюшками, и после привычной работы с холодной грушей-гусаком я пила чай с теплыми сладенькими плюшками. Дедушка сидел на скамье рядом, поджав под себя ногу в валенке. Он выпивал пять чашек и когда заканчивал чаепитие, ставил чашку на блюдце вверх дном. Чай он пил только из блюдца, громко фырча.

Вся эта деревенская идиллия живо пронеслась у меня в голове, и когда мы шли толпой на автобус, я уже приняла решение. Я тоже уеду. К бабушке. И там пережду, пока не кончится наваждение с Соколовским.

Узнать бабушкин телефон было нетрудно.

Я набрала номер:

– Бабушка, это я, Леся. Можно я приеду к тебе? Можно я у тебя поживу?

– Что так, дитятко? Этот, мамин Рома, тебя обижает?

– Да, бабушка.

Отчим меня ни капельки не обижал. Он ко мне хорошо относился, даже лучше, чем мама. Он работал на стройке и хорошо зарабатывал, и мне перепадало. Я смогла накопить приличную сумму из тех денег, что давал мне отчим, и на них купила билет на самолет. Я расскажу бабушке про Рому, ну, что он не обижает, а то получается, будто я клевещу.

– Бабушка, я с тобой хочу пожить. Я соскучилась.

– Хорошо, Лесечка, приезжай… – после паузы. – А вдруг ты со мной, старой, ужиться не сможешь?

– Смогу, бабушка! Вот увидишь!

– Приезжай, дорогая. Жду.

Хорошо, что паспорта теперь с четырнадцати, а не с шестнадцати. Можно улететь на любой край света. Бабушка встретит меня в городе, а потом мы вместе поедем к ней в деревню.

Поживу у нее полгода, остыну. На будущий год вернусь в свой класс, когда Соколовский будет для меня уже неопасен.

Мама увидела, как я чемодан собираю. Я и не скрывала особенно. Даже хотела, чтобы она это заметила. Мне хотелось уехать, а не сбежать.

– Что это? Ты куда это собралась? А?

Мы сначала позлились, покричали друг на друга. Ну, это как водится… А потом расплакались и обнялись. Я не сказала маме причину. Талдычила только одно: «Хочу к бабушке… хочу к бабушке…» Как маленькая.

И вот я лечу. Вечер. Сверху звезды, внизу огни. Огни внизу такие же далекие, как звезды вверху, и можно вообразить, что самолет – это космический корабль, и мы в открытом черном космосе посреди звезд.

Город кончился – огни кончились – какая-то галактика кончилась. Теперь внизу встречались только редкие огонечки. Деревеньки, а то и отдельные дома в глухой-преглухой тайге. Днем бы мы ни за что не узнали, что в этих лесах живут люди, а сейчас нам это подсказали огоньки. Наверно, лампа горит в избушке. Дедушка, сидя у печки, подшивает валенки, рядом мурлычет кот…

Где-то там остался на земле мой Соколовский. Моя неразгаданная любовь. А я лечу в своем космическом корабле, и буду лететь долго-долго, может всю жизнь, и когда вернусь на землю, его уже не будет, потому что время в космосе длится гораздо медленнее. Я вернусь, а его нет.

Нет! Не хочу! Пусть будет! Высокий, с глазами цвета ивы, с родинкой на щеке, со своей челкой дурацкой. Пусть будет! Хочу слышать сердце его, хочу слышать всего, хочу его всего чувствовать, вверху, внизу, его твердость, мягкость, его теплоту, холодность, смех, слезы, силу его… слабость свою…

Силу его. Очень сильный. Он меня победил. Я слабая, мягкая, гибкая, я не знала, что я гибкая, пока не побывала в его руках. Как ива… у него глаза как листья ивы…

Муравьишка на байдарке из листика ивы.

И я вдруг почувствовала себя маленьким муравьишкой на листике ивы. Так же мечусь по жизни. Летит в безбрежном пространстве листок-самолет. Хоть бы никто не вздумал его спасать.

Эй, там, внизу! Соколовский! Я освобожусь от тебя?

Да?