Умножающий печаль Вайнер Георгий

Сергей Ордынцев: ваучер В. П. Чкалова

Есть вещи, которые не надо оговаривать, — они возникают явочно и существуют далее как нерушимый порядок. Когда мы шли куда-то вместе, Сашка Серебровский не обгонял меня на ходу, не отталкивал за спину, да и я не тормозил себя в движении, а вот как-то так получилось, что у нас уже сложился неизменный походный ордер: два охранника впереди, потом всегда быстро идущий мой друг-магнат, я — за правым плечом, на полшага сзади, и уже после меня — прикрывающий тылы, замыкающий конвой.

Вот так мы и протопали через гулкий вестибюль нашего зажиточного билдинга, и цокот каблуков на гранитных плитах пола эхом возвращался к нам, будто отбивал тревожный ритм движения. Вошли в персональный президентский лифт — концевая охрана осталась в вестибюле, Сашкин личный телохранитель Миша нажал кнопку, и кабина, зеркалами и обшивкой красного дерева похожая на ампирный платяной шкаф, взмыла.

Серебровский повернулся ко мне, и я уже почти открыл рот, но наш всемогущий и всеведающий босс неожиданно заорал:

— Только не вздумай сейчас мне говорить что-нибудь!

Я понимал, что он маленько не в себе, и миролюбиво пожал плечами:

— Просто я хотел…

— Знаю! Знаю все! Они, мол, люди другого времени, с другими жизненными ценностями, иными моральными целями… Нельзя их строго судить. Не нашими мерками…

— Но это правда!

— Никакой общей правды не существует! — заорал Серебровский так, что его тонкие разночинские очки подпрыгнули на переносице. — В условиях нынешней жизни эта правда означает переход бытового идиотизма в клиническое безумие!

Кабина лифта остановилась, растворились двери с мягким рокотом, охранник-столоначальник в холле, наблюдавший наше движение по монитору, уже стоял навытяжку. Перед входом в приемную, в конце коридора, Сашка взял меня крепко за лацкан пиджака — я испугался за сохранность заграничного конфекциона — и сказал со страстью:

— Серега, поверь мне, все эти бредовые разговоры о честной бедности и бедной честности — чушь, моральная шизофрения. Бедным быть нечестными никто не позволит — их за это в острог сажают!

— Ну, вообще-то говоря, во всем мире и богатых, случается, за это в узилище ввергают, — уточнил я.

— Не у нас! — Сашка рубанул воздух рукой, как чапаевской саблей. — Мы не весь мир! Мы другие! И у нас, слава Богу, все по-другому! У нас человек, ничего не укравший у своей родины, вызывает презрение! Ты знаешь хоть одного богатого, которого кинули на нары?

— Банкир Янгель… Тот, что в бане с министром юстиции отдыхал с барышнями, — напомнил я.

— Не смеши! Диспетчер! — с презрительной усмешкой кинул Серебровский. — Запомни накрепко: настоящее богатство у нас дает иммунитет похлеще, чем депутатам или дипломатам…

— Давай поговорим тогда о честном богатстве, — усмехнулся я. — Или о богатой честности…

— И не подумаю! — безоговорочно отказал мне Серебровский. — Это все из жанра нелепых мифов о душе, о грехе, о чистой совести. Нищенское наследие советских интеллигентских кухонь! Вся жизнь — вечером на кухне, в этом парламенте трусливых рабов, на арене кастрированных гладиаторов и трибунов-шептунов!..

— Если бы не было этих бессильных болтливых кухонь, ты бы сейчас таких высот достиг! Ого-го! Возможно, уже стал бы доцентом в Текстильном институте…

Серебровский отмахнулся от меня, охранник Миша распахнул дверь в приемную. Обычная картина — помощник президента Кузнецов, секретарь Надя, пара референтов, два охранника, несколько томящихся ожиданием посетителей.

В кабинете Сашка подошел к картине Тропинина, засунул руку за раму, видимо, нажал кнопку — отъехала в сторону деревянная панель, обнажив бронированную сейфовую дверцу с наборным замком. Что-то он там поколдовал с цифрами, мелодично звякнул замок, и Хитрый Пес стал торопливо перебирать какие-то бумаги. Вздохнул наконец с облегчением:

— Вот она… Наша реликвия… — и бросил мне маленькую серую книжицу.

От старости обложка земляного цвета приобрела грязно-желтый оттенок. На ней было напечатано: «Народный комиссариат финансов СССР. Управление гострудсберкасс. Сберегательная книжка 1/4 2137».

Перелистнул шершавую корочку — Серебровский Игнат Артемьевич, выписана книжка 18 февраля 1937 года. Это сберкнижка Сашкиного отца.

Подожди-подожди! Как это может быть? По-моему, он родился в тридцать седьмом году?

Вноситель вклада — Чкалов Валерий Павлович. Сумма вклада — 100 рублей 00 копеек.

Больше никаких записей на линованных страничках не было.

— Это что — тот самый Чкалов? Знаменитый летчик? — глуповато спросил я.

— Да, тот самый, — кивнул Сашка.

— Срочно передай в музей авиации с табличкой: «Даритель — Александр Игнатьевич Серебровский», — бесхитростно предложил я.

Сашка отрицательно помотал головой:

— Это экспонат для другого музея. Огромной экспозиции о бессмысленности, зряшности прожитой здесь жизни. Об идиотизме любой веры…

— Не подрывай во мне веру в тебя, — предостерег я, но он и не обратил внимания на подначку.

— Мой дед Артем был механиком у Чкалова, они и вне работы корешевали. Когда родился мой отец, геройский пилот, сталинский любимец подарил деду Артему эту сберкнижку, как ложечку на зубок. Вырастет, мол, парень, мой подарок вместе с процентами состоянием станет…

— Тогда, наверное, это приличные деньжата были…

— Наверное, — грустно согласился Сашка. — Только вскоре Чкалов разбился, а деда Артема расстреляли как вредителя. Бабка нищенствовала, но в сберкассу не пошла — боялась, что по этому чкаловскому подарку ее вспомнят и пригребут для комплекта.

— Грустная история…

Сашка пронзительно посмотрел на меня и едко, зыбким своим тоном сказал:

— Боюсь, ты меня не понял. Мне кажется, ты заподозрил меня в сентиментальной печали…

— Ну, знаешь, бодриться-веселиться тоже поводов не видно, — заметил я.

— А не надо грустить или веселиться — понимать надо! — яростно сказал Серебровский. — Наверное, ты уже плохо помнишь моего отца — он был гением. Безответным, тихим, занюханным гением. Ты знаешь, чем он занимался?

— Нет, конечно, — пожал я плечами. — Он, кажется, в каком-то ракетном ящике инженерил…

— Вот именно — безвидно и безнадежно инженерил. Но до этого он первым в мире придумал систему гироскопического управления летательными аппаратами. Понимаешь? — с напором спрашивал Сашка.

— Не понимаю, — честно признался я. — Я совсем не по этому делу…

— Да и все начальники, к кому он обращался с этим выдающимся изобретением, были не по этому делу. Потом он надоел начальству, его группу разогнали, а тему закрыли навсегда — разработки бесперспективны, научно-технической и оборонной ценности не содержат. Вот он в ящике и инженерил лет пятнадцать, пока не умер. Сорок шесть старику было. А рассчитались за него с нашими долболомами американцы…

— Каким образом? — удивился я.

— Они создали новое поколение оружия — крылатые ракеты. И все вооружение нашей непобедимой и несокрушимой перед этими ракетами стало горами металлолома. Крылатые ракеты работают на тех же системах, что придумал когда-то мой батька. Смешно, мой тихий бессловесный отец мог продлить век коммунизма. Но не случилось…

Сашка забрал у меня из рук старую сберкнижку, положил ее обратно в сейф, щелкнул замок на дверце.

— По этой книжке можно изучать историю нашей страны, — сказал он. — Мало кто понимает, что деньги, как состав крови, отражают состояние здоровья народа, самочувствие государства. То, чем с нами расплачивались семьдесять лет, были не деньги. Фалыдак, бумажки, талоны на питание. А у талонов не бывает долгий век. Ты чего улыбаешься?

— Смешная фантазия пришла — представляешь, если бы Чкалов положил на имя твоего старика сто франков в швейцарский банк, — предположил я. — Что стало бы с ними за шестьдесят лет с лихом?

— Я на них себе дом под Лозанной купил бы, — сказал зыбко Сашка — не то всерьез, не то шутил. — А книжечка сберегательная — мой расчетный чек с державой! Больше я ей ничего и никогда не должен…

Негромко загудел зуммер на переговорнике, замигала лампочка, и голос секретарши Нади нас мгновенно вздрючил:

— Александр Игнатьич, в приемной Людмила Андреевна. Она хочет вас немедленно видеть…

— Пригласи, — сказал Сашка и уже шел к двери, навстречу Люде, бледной, в смазанном макияже и растрепанных чувствах. — Что случилось? — быстро спросил Серебровский.

— Здравствуй, Саша! — Она вглядывалась в его лицо, будто стремилась понять или вспомнить что-то безнадежно ускользнувшее из памяти.

— Здравствуй, Люда, здравствуй… Почему ты здесь?

Она расстегнула замок сумки, достала запечатанный конверт и молча протянула Серебровскому.

Тепло, теплее…

В «Бетимпексе» начальник поисковой группы докладывает Павлюченко, бывшему Николай Иванычу.

— Вот эту группу домов мы прочесали, — показывает он пальцем на схеме. — Вы обещали добавить людей, тогда перейдем на левую сторону улицы Огурцова…

— Сегодня же, — кивает Павлюченко. — Бойко вполне мог обмануть этого придурка водилу — дать ему ложный след.

— И еще! Нас аккуратно, но вполне профессионально пасут.

— Плевать! — отмахивается Павлюченко. — Это люди Серебровского. У них вообще нет никаких концов, поэтому они от безнадеги пытаются раскинуть сети на ловца. Мы все равно на шаг впереди…

Поисковик протягивает ему газету «МК», показывает объявление — «Верный Конь, Хитрый Пес, Бойкий Кот…».

— Этого парня из Интерпола зовут Ордынцев?

Павлюченко читает объявление, хмыкает досадливо:

— Ты смотри — куда конь с копытом, туда и пес с клешней! Придется всерьез присмотреть за этим вонючим режиссером… Не думаю, что Кот ему поверит, не такой он дурак — самому в пасть Серебровскому лезть. Но вообще-то жизнь штука сложная, чем черт не шутит. Было бы хорошо их вдвоем надыбать на встрече… Очень хорошо было бы!

— Простите, не уловил…

— Не бери в голову, потом поймешь. Запомни одно: сейчас Ордынцев — никто, и имя ему — никак. У него здесь игры нет — он болван в польском преферансе. Но если он действительно такой умник, как мне шептали, и он сообразит что к чему, а дружки из Интерпола всерьез подсобят — вот тогда он может стать очень, ужасно опасен… Ладно, займись делом. Вы используете этого дурня — водилу?

— Еще как! Я дал ему деньжат — он с двумя нашими парнями полный день утюжит на своей «шестерке» все окрестные дворы и улицы.

— Дельно! Дуракам — счастье, может, встретит Кота, — задумчиво говорит Павлюченко. — В этом случае позаботься обо всем…

Александр Серебровский: несрабатывающая цепь

Изо всех сил сдерживаясь, стараясь не выдать своего отвращения, я негромко, как бы спокойным голосом спрашивал генерала Сафонова:

— Хотелось бы знать, что делала наша охрана?

Шеф безопасности тяжело вздыхал:

— Хлопала ушами…

Людмила попыталась вступиться:

— Но он действительно выглядел неузнаваемо… С ним была очень привлекательная женщина — может, это сбило охранников с толку?

— А по-твоему, киллер должен ходить по городу в пулеметной ленте, как матрос Железняк? — любезно поинтересовался я и снова спросил Сафонова: — Сколько у нас там людей?

— Четыре наряда по два человека.

— Прекрасно! Всех уволить… Сегодня же…

— Александр Игнатьич, прошу вас, не горячитесь, — стал заливаться бурым склеротическим румянцем Сафонов. — За этот прокол отвечаю я. Из-за ошибки или нерадивости одного охранника, наверное, не правильно наказывать еще семерых людей…

— Я понимаю — семьи, дети, безработица на дворе, — кивнул я. — Кузьмич, дорогой мой, ты меня не правильно понял. Я их не наказываю. Они мне просто не нужны, они — слабое звено в неработающей цепи. Как системщик, я не могу этого допускать. Уяснил?

Цвет лица Сафонова приобрел черно-багровый оттенок, как уголь в горне.

— Уяснил, Александр Игнатьич, уяснил, — вздохнул он тяжело. — Как системщик, вы должны начинать с меня — я руковожу этой несрабатывающей цепью…

— Я об этом подумаю, — спокойно, без нажима пообещал я.

— Хорошо, — сказал Сафонов, глядя в стол. — Дайте, пожалуйста, указания относительно охраны офиса Людмилы Андреевны.

Я прошел за свой стол и снова вставил дискету в гнездо компьютера. На экране монитора поплыли символы загадочных процессов пробуждения зловещей памяти. Там сейчас дремал оживающий демон.

— Охрану в офисе «Уорлд трэвел» снять, — решился я наконец. — Людмиле Андреевне она больше не нужна…

— Как?! — в один голос воскликнули Сафонов, Людмила и немо молчавший до сих пор Ордынцев. Они заголосили хором. Греческий хор ужаса и гнева.

На экране монитора, который виден был только мне, всплыли из необъятной глубины электронных волн слова:

ПРЕЗИДЕНТУ ХОЛДИНГА «РОСС и Я»

А. И. СЕРЕБРОВСКОМУ

ЕСЛИ СО МНОЙ ПРОИЗОЙДЕТ НЕЧТО ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ, СОДЕРЖАНИЕ ЭТОЙ ДИСКЕТЫ БУДЕТ НА ДРУГОЙ ДЕНЬ СБРОШЕНО В СЕТЬ ИНТЕРНЕТА И СТАНЕТ ОБЩИМ ДОСТОЯНИЕМ.

Ну скажи на милость, Алексей Кузьмич, дорогой ты мой охранно-сыскной бык-ветеран, какую ты можешь обеспечить охрану моей неугомонной семье — при условии, что с Котом Бойко не должно происходить ничего чрезвычайного?

Нет, об этом мне надо позаботиться самому. Мне вообще не на кого рассчитывать, кроме себя самого. Он, Хитрый Пес, тебя, Мидас, не подведет. Вы уж давайте держитесь и дальше друг за дружку.

Я выключил компьютер и сказал ровным голосом своей бывшей любимой жене:

— Люда, опустим сто страниц объяснений… Сразу — к делу. Ты берешь Ваньку и вылетаешь с ним в Швейцарию. На сборы — два дня…

— Подожди, Саша, как это можно? У меня…

Я вылез из кресла, подошел к Людмиле, нежно обнял ее за плечи, поцеловал в щеку, раздумывая с удивлением о том, что когда-то я вожделел к этой крупной тетеньке с тяжелым красивым лицом римского памятника. Непостижимо!

— Людочка, перестань… У тебя дела!.. Я понимаю. И у меня дела!.. Но все они ничего не стоят! У нас есть с тобой только одно настоящее дело — сын! Вот это серьезно! И мы за него отвечаем. У меня дом под Лозанной, поживете, отдохнете, погуляете. Запомни — никому не сообщай свой адрес и телефон, тебя Кузьмич подробно проинструктирует. Мне будешь звонить по спутниковому телефону. На следующей неделе мне надо по делам в Париж — заверну к вам, проведаю. А через месячишко здесь все утрясется — сразу вернетесь…

Она смотрела на меня так, будто пыталась запомнить, словно прощалась навсегда. Против воли из глаз ее катились слезы, она некрасиво, неопрятно плакала, негромко всхлипывая:

— Не утрясется… Саша… Я его видела… Прошу тебя — сделай что-нибудь! Не по уму, а по сердцу…

Кот Бойко: в добрый час, друзья

По радио, наверное, специально для меня пел Андрей Макаревич:

Он мне пел, а я готовил пулю для своего друга Серебровского. Я сидел за столом, который был мне сейчас как верстак. В центре — яркая настольная лампа. Слева — мой изумительный разобранный бельгийский карабин. На столешнице — миниатюрные инструменты для ремонта часов, аптекарские весы, ручные тиски, несколько вынутых из обоймы патронов.

Из-за неплотно прикрытой двери в ванную я слышал шелестящий шум душа и голос Лоры, подпевающий Макаревичу:

Пассатижами я вынул пулю из гильзы, высыпал на лист бумаги порох. Потом повторил эту операцию со следующим патроном. Порох ссыпал на чашку весов, очень аккуратненько добавляя смертельные черно-серые крупинки. Как сказал классик — порошок Бертоле успешно лечит зубную боль в сердце.

— Порядок! — скомандовал сам себе. Через бумажную вороночку загрузил порох в пустую гильзу, отставил ее в сторону. Взял пулю, зажал в тиски и хирургическим скальпелем сделал на головке тонкие спиральные надрезы.

А Макаревич пел, подбадривал меня, обещал:

Я вынул из тисков пулю и закрепил в них гильзу с порохом, потом очень осторожно ввинтил в горловину пулю, тщательно обжал пассатижами и на пламени зажигалки обжег поясок гильзы. Потом долго дул на нее и перекидывал снаряженный патрон с ладони на ладонь.

Усиленный дальнобойный патрон я поставил в шеренгу уже готовых, грозно поблескивающих рыжей бронзой в желтом световом кругу под лампой. Потом встал из-за стола, потянулся, напрягся и с удовольствием почувствовал, как играют все мышцы тела. Взял со стола детали, узлы карабина и со скоростью, наработанной бессчетными сотнями часов тренировок, с коротким металлическим пощелкиванием и лязгом собрал несколько безобидных матовых железяк в смертоносную машину.

Карабин больше не существовал отдельной неодушевленной жизнью — он стал частью меня, мы слились в один боевой механизм, который не может ошибаться, не знает пощады.

Я поднял карабин и прицелился в далекую телеантенну за окном, она плавала тоненькой ниточкой в натекающей вечерней мгле, в подступающей ночи, в мире, который почему-то хочет вытолкнуть меня из этой яркой праздничной жизни.

Я стоял недвижимо, чувствуя, как теплое дерево приклада врастает в мое плечо. Как легко поразить любую цель, плюнув на версту раскаленным куском свинца! Указательный палец начинает почти неощутимое, невидимое глазу движение, ниточка замерла в кольцевом створе мушки, дыхание остановилось, и — щелк — негромкий щелчок холостого выстрела!

Серия — щелк! — щелк! — щелк!

Бесшумно я упал на пол, быстро, плавно — перекат через спину — щелк! — щелк! — щелк! Ах, как жалко, что стальное чмоканье курка быстрым злым пунктиром рассекает песню Макаревича!..

Я спружинил на ногах, вскочил, упал и снова дал серию: щелк! — щелк! — щелк! Прыжок, кульбит, и опять серия — пока еще холостых выстрелов. И все надо делать очень быстро, беззвучно, неслышно, только Макаревич — под негромкое частое клацанье затвора автомата — пусть поет свою грустную песню о дружбе, об ушедших временах, о разведенных путях:

Я должен двигаться гибко, стремительно, бесшумно. Это не тренировка, не разминка. Это репетиция. Как языческий шаманский танец войны, пусть это будет ритуал неотвратимой смерти.

Я услышал шорох за спиной, опустил карабин и обернулся — в дверях ванной Лора с ужасом смотрела на меня.

Сергей Ордынцев: малява на дискете

Когда я пришел к себе в кабинет, мой личный секретарь, именуемая Леной Остроумовой, сидела с телефонной трубкой в руках за моим столом. Закрывая ладонью микрофон, она сообщила мне:

— Ленин прав, кино — важнейшее искусство для народа! Житья нет от сумасшедших, — убрала руку и сказала в микрофон: — Я вам все объяснила, присылайте в письменном виде, до свидания…

Положила трубку, встала из-за стола.

— С чужого коня — посреди грязи… Хотя вы не чужой, а Верный Конь…

Я хмыкнул, усаживаясь в кресло. Вообще-то кресло было огромное, мы бы там и вдвоем поместились. Вполне возможно, было бы удобнее. Или приятнее.

— What's up? — запросил я свой рабочий аппарат. — Что происходит в нашем милом зверинце?

— Я получила для вас еще несколько справок из Интерпола от вашего коллеги Пита Флэнагана. — Лена положила на стол пластиковую папочку и деловито спросила: — Как я поняла, Хитрый Пес — это Александр Игнатьич?

— Да. А что?

— За что это вы его так?

— А он сам придумал для нас эту игру. Нам было лет по десять… Индейцы… Рыцари тайного ордена… Потом мы превратились в пиратов. Потом были космические разведчики… Потом мы были ремарковскими товарищами… Потом мы были очень многими… Пока не превратились в сегодняшних уродов.

— Занятно, — усмехнулась Лена. — Сейчас уже, наверное, никто не играет в такие игры… И никто так не дружит.

— Так, как мы дружим сейчас, кажется, дружат все…

Лена рассмеялась — лицом она была похожа на куклу-«неваляшку»: круглая мордашка со вздернутой носопыркой и огромными синими, якобы простодушными глазами. Такие беспомощно доверчивые очи бывают только у аферистов «на доверии».

— Мой отец говорит, что раньше дрались до первой кровянки, а сейчас — до последнего издыхания…

— Ну, Лена, ваш отец, — замминистра, он-то уж знает, о чем говорит. — Я начал просматривать содержимое папки.

— Родней попрекаете? — со вздохом спросила Лена.

— Ни в коем случае! Завидую… — рассеянно ответил я, читая документы — увлекательнейшие изыскания моего друга Флэнагана. Потом поднял голову: — Лена, я не хочу, чтобы эти бумаги шли через нашу службу безопасности…

— Не доверяете?

— Лена, о чем вы говорите? — с возмущением откликнулся я. — Доверяю! Конечно, доверяю. Но хочу дышать отдельно.

— Я вам сегодня же открою отдельный интернетовский адрес, — пообещала Лена, а я думал о том, что никакой новый адрес не решает моих проблем. При желании можно будет снимать информацию с интернетовского провайдера, на который выходят связи всего холдинга.

Ничего-ничего, как когда-то меня подбадривал Кот хохляцкой поговоркой, — ще конячья мама нэ сдохла!

— Сергей Петрович, а что вы собираетесь делать вечером? — оторвала меня от раздумий Лена.

Я удивленно воззрился на нее:

— Сегодня? Вечером? Не знаю… Работать, наверное… А что?

— Нельзя так стараться на работе, — уверенно сообщила Лена. — Жизнь пройдет, скоро состаритесь — потом и вспомнить нечего будет. Пойдемте вечером куда-нибудь! Попьем пива, пожуем креветок, потанцуем… Вы танцевать-то умеете?

— Умею, — неуверенно ответил я, пытаясь вспомнить, когда это я танцевал последний раз. Встал с кресла, подошел к ней и уставился с интересом в ее бездонные наивные девичьи глазки. — Лена, я вам в отцы гожусь… — сказал я достаточно трагически.

— Не хвастайтесь! И не выдумывайте! В ваши времена в седьмом классе еще не жили половой жизнью, так что не рядитесь мне в папаши. Не обижайте девушку отказом — у меня может вырасти комплекс. Пойдем?

— Меня Хитрый Пес загрызет, если узнает, что будет ужинать без меня, — начал я трусливо отнекиваться.

— Я надеюсь, вы не кормите его грудью? И вообще, мне кажется, ему сейчас не до вас…

— Почему вы так решили? — насторожился я.

— Мне так показалось, — неопределенно сказала Лена.

— Креститься надо…

— Я крещенная.

Распахнулась дверь, и вошел, пыхтя, Сафонов. Здесь бытует милый товарищеский добрососедский обычай — входят без стука. При этом наверняка без «стука» мышь не пробежит.

— Я к тебе на минутку…

Лена собрала все бумаги:

— Сергей Петрович, документы я принесу через сорок минут…

Кузьмич уселся поудобнее, спросил:

— У тебя в холодильнике есть холодное пиво?

— Не знаю, я не покупал.

— Ты и не должен покупать, обслуга, надеюсь, позаботилась…

Я открыл дверцу заделанного под темное дерево холодильника — елки-палки, настоящий мини-бар, как в хорошей гостинице. Только по размерам его надо было бы называть макси-баром. Взяли по бутылке «хайнекена», присосались, и Сафонов, сглотнув до половины, наконец спросил:

— Кот не объявлялся у тебя?

— Нет, пока молчит, — вздохнул я. — Алексей Кузьмич, а что вы вообще думаете о действиях Кота?

— Кота? Думаю, что он лихой парень. Ему бы не из винтаря на бегу стрелять, а с Каспаровым играть — может быть, тоже стал бы чемпионом… Тебе босс сказал, что на этой дискете?

— Нет.

— И мне не сказал. Предупредил лишь, чтобы в Кота ни при каких обстоятельствах не стреляли. Я полагаю, если бы Люда — простодушная дуреха — не сунула дискету прилюдно у тебя на глазах, он бы и не сказал нам об этой весточке. Уверен, что это — «малява», письмо блатное…

— Мне кажется, это ультиматум, — предположил я. — Не знаю, что там есть на этой компьютерной «маляве», но у меня ощущение, что Кот сделал «рыбу», как в домино. Нет хода.

— Беда в том, что Кот — камикадзе, — покачал тяжелой головой Сафонов. — Он топчет тропу в один конец, он будто не собирается возвращаться…

— А что с мальчиком? С Ванькой?

— С Ванькой все нормально. Мы дружим — я его прикрываю, а он меня ненавидит.

— Почему? — удивился я.

— А ты поставь себя на его место… Большой уже парень — ему охота с друзьями погулять, в футбол он хорошо играет, девочками стал интересоваться. А с ним повсюду три амбала: один за рулем, два — впритык за спиной. В школу, в кино, на дискотеку… Ванька на стадионе по полю с мячом бегает, а они, как тренеры, за сеткой стоят. Это для мальчишки — жизнь? Он и уверен, что всю эту неволю устроил я…

— Еще два дня, и Ванька — в Швейцарии.

— Честно сказать — не дождусь этого. Гора бы с плеч свалилась…

Кот Бойко: рекогносцировка

Ржавый вездеходный танк Карабаса притормозил в слабо освещенной аллее около стадиона «Ширяево поле» в Сокольниках. Я мазу держу: если Карабас, напившись, оставит его здесь, придется ему переходить на пеший ход — сроду он в этих местах не сыщет свой «ровер»!

Неуютно здесь ночью. Мне лично, во всяком случае, здесь не нравится.

Желтые пятна редких фонарей, сизая мгла, корявые кроны старых деревьев, черные полосы неровных теней. Пустынно кругом. Не парк, а кладбище какое-то. И ветер с присвистом носит по мостовой клочья бумаги, обрывки афиш, перекатывает пустые жестянки кока-колы. Мне бы совсем боязно стало, если бы ногой я не упирался в лежащее под сиденьем помповое ружье «мосберг» — эта штука по мощности залпа сравнима с баковой пушкой крейсера «Аврора».

Карабас, сидящий за рулем, показывал мне:

— Вот у этих ворот они стопорят свой «мерс» — наверное, ехать дальше мальчишка не велит. Отсюда они топают пешком в раздевалку. Два ломовых чудозвона все время с пацаном… На разминке и игре они стоят с обеих сторон поля у вратарской площадки. Ломовики хорошо тренированные, дело знают. Финальный свисток — они пацана мигом перекрывают и сразу в раздевалку. Один у входа, другой — к дверям душа… Водила в «мерсе» уже дожидается их с включенным движком. В кабине у него — автомат «узи».

— Глупости все это, Карабас! — посмеивался я. — В случае вооруженного нападения им наверняка запрещено стрелять — чтобы пацана не задеть в боевом контакте.

— Кто его знает? — рассудительно заметил Карабас. — Работа лихая, ремесло стремное, нервы ниточные… Свинцовый душ все инструкции, как мыльную пену, мигом смывает… Ты-то сам — как?

— Сказка! Как еврейский былинный богатырь — Еруслан Лазаревич!

— Смотри! Не завалишься? Трюк дожмешь?

Я похлопал другана по плечу:

— Не бздюмо! То, что мы с тобой, Карабас, забыли, молодые еще не выучили…

Сергей Ордынцев: шестая пуля

Я ее крепко держал ее за маленькую круглую попку, прижал к себе еще теснее, еще глубже — и самого закружило, подняло вверх, как в воронке смерча, завертело, понесло над землей надувным цветным шариком, а она тоненько, счастливо заголосила — ой-ей-ей-ей-ей-ой… ма-а-мочка ма-а-я!..

Ночной сумрак в комнате, еле подсвеченный шкалой радиоприемника, сочащегося песнями Патрисии Каас. И голос у нее был такой довольный, будто она с нами в койке валялась. Полоса света на полу — луч из неплотно прикрытой двери в кухню.

Лена, закрыв глаза, шепнула:

— Господи, как это замечательно придумали…

Обнявшись, мы долго молча лежали, потом Лена осторожно сняла с себя мою руку, встала и направилась на кухню. Стукнула дверца холодильника, Лена вернулась с откупоренной бутылкой шампанского, снова обняла меня за шею и приложила холодное горлышко к моим губам. Жадно глотнул несколько раз и хрипло поделился со своим персоналом: