Дзэн и искусство ухода за мотоциклом Пёрсиг Роберт
– Все в порядке, – сказал Федр. – Мы тут случайно споткнулись о настоящий вопрос, и от шока пока трудно оправиться.
Кое-кто с любопытством прислушался, и шум постепенно стих.
Тогда Федр взял быка за рога и ненадолго вернулся к своей теме «Разложение и загнивание в Храме Разума». Вот мера разложения, сказал он: студенты негодуют, если их пытаются использовать для поисков истины. Обычно эти поиски симулируются, имитируются. А искать истину – ну вот еще, здрасьте.
А если по правде, говорил Федр, сам он действительно хочет знать, что они думают, – не ради оценки, а потому что хочет.
Они смотрели непонимающе.
– Я просидел всю ночь, – сказал один.
– Так разозлилась, что хоть плачь, – призналась девушка у окна.
– Предупреждать же надо, – произнес кто-то еще.
– Как я мог вас предупредить, – спросил Федр, – если понятия не имел, как вы это воспримете?
Кое-кто из удивленных начал что-то понимать. Федр их не разыгрывал. Он действительно хотел знать.
Очень странная личность.
Потом кто-то поинтересовался:
– А вы что думаете?
– Я не знаю, – ответил он.
– Но что вы думаете?
Повисла долгая пауза.
– Я думаю, Качество существует, но едва попытаешься его определить, все идет прахом. И не получается.
Одобрительное бормотание.
Федр продолжал:
– Почему так, я не знаю. Я рассчитывал найти какие-то мысли в ваших работах. Просто не знаю.
Теперь класс молчал.
Другие группы в тот день шумели примерно так же, но по паре-тройке студентов в каждой отвечали благожелательно: очевидно, в обеденный перерыв занятие первой группы широко обсуждалось.
Через несколько дней Федр сформулировал собственное определение и записал его на доске для потомства. Определение было таково: «Качество – свойство мысли и утверждения, признаваемое немыслительным процессом. Поскольку определение суть продукт жесткого, формального мышления, качество определить нельзя».
На самом деле, «определение» было отказом определять, но это не вызвало комментариев. У студентов еще не имелось формального образования, которое подсказало бы им, что утверждение Федра в формальном смысле иррационально. Если не способен что-либо определить – не можешь и формально, рационально знать, что оно существует. Да и рассказать кому-нибудь, что это такое, тоже не можешь. Формальной разницы между неспособностью дать определение и глупостью фактически нет. Если я говорю: «Качество нельзя определить» – на самом деле я формально утверждаю: «В Качестве я дурак».
К счастью, студенты этого не знали. Выступи они с такого рода возражениями, Федр еще не смог бы им ответить.
Однако под определением на доске он написал: «Но хотя Качество нельзя определить, вы знаете, что это такое!» – и буря поднялась снова.
– Нет, не знаем!
– Нет, знаете!
– Нет, не знаем!
– Нет, знаете, – сказал он: у него под рукой был кое-какой демонстрационный материал.
Для примера он выбрал два студенческих сочинения. Первое было хаотично и бессвязно, с интересными мыслями, которые ни к чему не приводили. Второе было великолепной работой студента, который и сам не знал, отчего получилось так хорошо. Федр прочитал оба, затем попросил поднять руки тех, кто считал лучшим первое. Поднялось две руки. Он спросил, кому больше понравилось второе. Двадцать восемь рук.
– Как ни назови, – сказал Федр, – но то, что заставило подавляющее большинство поднять руки за второе сочинение, – вот это «что-то» я и считаю Качеством. Значит, вы знаете, что это.
Наступило долгое глубокомысленное молчание, и Федр не стал его нарушать.
Он знал, что в интеллектуальном смысле это возмутительно. Он больше не учил – он внушал. Воздвиг воображаемую сущность; определил ее как не способную быть определенной; несмотря на протесты студентов, сказал, будто они знают, что это такое; и продемонстрировал это столь же логически запутанно, сколь запутан и сам термин. Ему сошло с рук, поскольку всем его студентам, вместе взятым, попросту не хватило бы таланта логически его опровергнуть. После этого Федр все время нарывался на опровержения, но опровержений не поступало. И он импровизировал дальше.
Дабы укрепить мысль, что они уже знают о Качестве, он разработал такой порядок: в классе зачитывались четыре студенческие работы, а Федр задавал всем ранжировать их по Качеству на листке. То же проделывал сам. Собирал листки, подбивал итог на доске и выводил среднее мнение класса. После чего объявлял собственные оценки – и они почти всегда оказывались близки к средним классным, если не совпадали полностью. Расхождения возникали, только если примерно совпадало качество работ.
Сначала группы увлеклись, но со временем заскучали. Что Федр считал Качеством – ясно. Студенты тоже вполне очевидно знали, что это, поэтому слушать им стало неинтересно. Теперь их вопрос звучал так: «Ладно, мы знаем, что такое Качество. Как нам его добиться?»
Вот наконец и пригодились стандартные учебники риторики. Те принципы, что в них разжевывались, больше не выглядели правилами, против которых надо бунтовать; сами по себе они перестали быть истинами в последней инстанции и превратились в навыки, трюки для производства того поистине важного, что не зависело от технических навыков, – Качества. Была ересь, отколовшаяся от традиционной риторики, – стало прекрасное введение в нее.
Федр вычленял аспекты Качества: единство, наглядность, авторитетность, экономия, внимание к оттенкам, ясность, выделение главного, гладкость, напряжение, яркость, точность, пропорциональность, глубина и так далее; давал им такие же скверные определения, как и Качеству, но демонстрировал их тем же способом – чтением в классе. Показывал, как аспект Качества, называемый «единством», цельность повествования, можно улучшить применением навыка под названием «составление плана». Авторитетность довода можно усилить методом «примечания», дающего отсылку к авторитету. Планы и примечания – дело обычное, этому учат еще на первом курсе, но теперь они – инструменты улучшения Качества, у них есть задача. И если студент сдает кипу невнятных ссылок или небрежный план ради галочки, ему теперь можно говорить: ваша работа вроде бы отвечает букве задания, однако очевидно, что цели Качества она не отвечает, стало быть, она не имеет ценности.
Теперь в ответ на вечный студенческий вопрос: «Как мне это сделать?» – который раздражал Федра так, что хоть в отставку подавай, он мог ответить: «Без разницы как! Делай хорошо». Упорствующий студент спрашивал в классе: «Но откуда нам знать, что хорошо?» – однако не успевал вопрос смолкнуть, понимал, что ему уже ответили. И кто-нибудь произносил: «Это просто видишь». А если тот стоял на своем: «Нет, не вижу», – ему отвечали: «Нет, видишь. Он доказал». И студенту – никуда не денешься – приходилось самостоятельно выносить суждения о Качестве. Именно это – и только это – учило его писать.
Прежде академическая система вынуждала Федра говорить, что он хотел, – хоть он и знал, что от этого студенты вынуждены подчиняться искусственным формам, которые уничтожают их творчество. Студентов, принимавших его правила, потом осуждали за неспособность творить – или за то, что их работы не соответствуют их личным меркам того, что хорошо.
Теперь же с этим было покончено. Вывернув наизнанку основное правило – все, чему надо учить, сначала следует определить, – Федр нашел выход. Он не совал студентам под нос ни принципов, ни правил хорошего письма, ни теорий – но вместе с тем показывал нечто весьма реальное, чью реальность они не могли отрицать. Пустота, созданная отменой оценок, вдруг заполнилась позитивной целью, Качеством, и все встало на места. Изумленные студенты приходили к нему в кабинет и говорили: «Я раньше просто ненавидел английский. А теперь только им и занимаюсь». И не один-два – многие. Понятие Качества было прекрасно. Получилось. Качество было таинственной личной, внутренней целью каждой творческой личности. И его наконец обозначили на доске.
Оборачиваюсь – как там дела у Криса? По лицу видно – устал.
– Как ты себя чувствуешь?
– Нормально, – отвечает он, но голос злой.
– Можно когда угодно встать лагерем, – предлагаю я.
Он мечет в меня свирепый взгляд, и я больше ничего не говорю. Вскоре замечаю, как он пытается обойти меня по склону. Трудно ему – но вырывается. Идем дальше.
Со своим Качеством Федр зашел так далеко, потому что намеренно отказывался смотреть за пределы школьной аудитории. Тут уместно изречение Кромвеля: «Никто не забирается так высоко, как тот, кто не знает, куда идет»[19]. Федр не знал, куда шел. Он знал только, что у него получается.
Со временем, однако, он стал задаваться вопросом, почему у него получается – уже ведь ясно, что это иррационально. Почему работает иррациональный метод, когда все рациональные – такая дрянь? В Федре крепло интуитивное ощущение: он наткнулся отнюдь не на диковину. Тут все не так просто. А вот насколько непросто, Федр не знал.
Так началась кристаллизация, о которой я уже говорил. Окружающие недоумевали: «Чего он так переживает из-за этого «качества»?» Но видели они лишь слово и его риторический контекст. И не ведали былого отчаянья Федра от абстрактных вопросов самого существования, которые он, сдавшись, бросил.
Спроси кто угодно: что такое Качество? – это был бы просто вопрос. Но когда спрашивал он, само его прошлое разносило этот вопрос одновременно во все стороны кругами волн – то была не иерархическая структура, а концентрическая. Волны из центра пускало Качество. Пока эти волны мысли расходились, я уверен, Федр ожидал, что каждая достигнет некоего берега существующих порядков мысли и сам он вольется в эти мыслительные структуры. Но ни до какого берега ничего не докатывалось – вплоть до самого конца. Да и особого берега не возникло. Лишь вечно разбегающиеся волны кристаллизации. Я теперь как смогу попробую за ними проследить – это вторая фаза его исследования Качества.
Впереди Крис каждым своим движением показывает, как он утомился и сердится. Спотыкается, не отгибает ветви – они по нему хлещут.
Жалко это видеть. Видимо, отчасти тут виной бойскаутский лагерь, где он пробыл две недели до нашего отъезда. Из того, что он мне рассказывал, ясно: они там все эти выходы на природу превратили в сплошное выпячивание собственного «я». Докажи, что ты взрослый. Крис начал с низшего звена, и его тыкали носом: в низшем звене быть довольно позорно… первородный грех. Затем ему дали себя проявить длинной цепочкой свершений – плавать, вязать узлы… он перечислил десяток, но я их забыл.
Я уверен: если перед пацанами в лагере ставят цели «эго», они преисполняются и энтузиазмом, и духом товарищества, но в конечном счете такая мотивация разрушительна. Любое усилие с самовосхвалением в конечной точке неминуемо завершится катастрофой. И вот мы за это платим. Если взбираешься на гору, чтобы доказать, какой ты большой, вершины почти никогда не достигнешь. А если и взойдешь, победа окажется пустой. Чтобы добиться победы, придется проявлять себя вновь и вновь другими способами, опять и опять, вечно стремиться наполнять пустой образ – с неотступным страхом, что образ ложен и рано или поздно кто-нибудь это поймет. Так не годится.
Из Индии Федр написал письмо о паломничестве на святую гору Кайлас – к истоку Ганга и обители Шивы, высоко в Гималаях. Он ходил туда с одним святым и его последователями.
Федр так и не дошел до горы. На третий день он в изнеможении сдался, и паломники ушли дальше без него. Он писал, что физическая сила у него была, но ее недостаточно. Интеллектуальная мотивация тоже была, но и это не все. Он не считал себя самонадеянным, но шел в паломничество, чтобы расширить собственный опыт, достичь понимания ради себя. Он пытался использовать гору в своих интересах – да и паломничество тоже. Воображал неизменной сущностью себя – не паломничество и не гору, а потому оказался не готов. Другие паломники, размышлял он, – те, что дошли до горы, – вероятно, ощущали ее святость так сильно, что каждый шаг для них был актом преданности, покорности этой святости. Святость горы вселилась в них самих и давала им силы вынести гораздо больше того, что мог вытерпеть он, несмотря на большую физическую силу.
Со стороны эгоистическое карабканье в гору и самоотверженное восхождение кажутся одинаковыми. И те скалолазы, и другие передвигают ноги. И те, и другие вдыхают и выдыхают воздух с равной частотой. Останавливаются, когда устанут. Идут вперед, когда отдохнут. Но разница, разница! Эго-скалолаз подобен инструменту со сбитой калибровкой. Он переставляет ногу на секунду раньше или позже, чем нужно. Скорее всего, не увидит прекрасных лучей солнца, пронизывающих кроны. Он продолжает идти, даже когда небрежность шага показывает, что он устал. Отдыхает, когда не надо. Пытается разглядеть, что его ждет выше по тропе, хоть и знает, что там, ибо смотрел секунду назад. Он идет чересчур быстро или медленно, а говорит всегда о других местах, о другом. Он здесь, но его здесь нет. «Здесь» он отрицает – оно не приносит ему радости, он хочет быть где-то дальше на тропе, а когда доходит – опять несчастен, потому что это снова «здесь». Искомое, желаемое – вокруг него, но он его не желает, потому что оно – вокруг. Каждый шаг – усилие и физически, и духовно, ибо для него цель внешня и отдаленна.
Вот в чем, похоже, сейчас беда Криса.
18
Определением Качества занята целая ветвь философии. Ее называют «эстетикой». Она задает вопрос: что означает прекрасное? – и вопрос этот уходит корнями в античность. Но Федр, изучая философию, яростно открещивался от этой ветви знания. Чуть ли не нарочно провалил единственный курс по ней, на который ходил, и написал несколько рефератов, где обрушивался и на преподавателя, и на его материал с возмутительными нападками. Федр ненавидел и поносил все.
Так он относился не к одному конкретному эстетику. Ко всем вместе. Его бесила не чья-то конкретная позиция в эстетике, а то, что Качество должно подчиняться вообще какой-либо позиции. Интеллектуальный процесс порабощал Качество, проституировал его. Сдается мне, от этого Федр и злился.
В одной работе он написал: «Эти эстетики полагают, что их предмет – некая мятная карамелька, а у них привилегия обсасывать ее своими жирными губами; ее можно поглощать, можно интеллектуально разделывать, насаживать на вилку и отправлять ложкой в рот, кусок за куском, с подобающе гурманскими замечаниями, – блевать тянет. Они обсасывают гниль с того, что сами давно убили».
Вот первый шаг в процессе кристаллизации: Федр увидел, что, если Качество не метить определениями, напрочь стирается целая сфера под названием «эстетика»… лишается прав на существование… капут. Отказавшись определить Качество, Федр полностью вывел его за аналитический процесс. Не можешь определить Качество – не подчинишь его никакому интеллектуальному правилу. Эстетикам больше нечего сказать. Вся их наука – определение Качества – исчезла.
Эта мысль привела его в восторг. Будто он открыл средство от рака. Никаких больше толкований, что есть искусство. Никаких замечательных критических школ, где знатоки живут ради того, чтобы рационально определять, в чем композитор преуспел, а что ему не удалось. Всем, вплоть до распоследнего всезнайки, придется наконец заткнуться. Это уже не просто интересная мысль. Это мечта.
По-моему, в начале никто и не разглядел, на что он нацелился. Все видели интеллектуала, который пытается донести до них нечто облаченное в рациональный анализ преподавания. Никто не заметил, что цель Федра была совершенно противоположна всему, что им привычно. Он не развивал рациональный анализ. Он его блокировал. Обращал метод рациональности против него же, против своих же – в защиту иррационального понятия, неопределенной сущности, называемой Качеством.
Он писал: «(1) Каждый преподаватель английского знает, что есть Качество. (Любому преподавателю, который этого не знает, следует сей факт тщательно скрывать, ибо это непременно послужит доказательством его некомпетентности.) (2) Любой преподаватель, который полагает, будто качество письма может и должно быть определено прежде, чем его преподавать, пускай возьмет и его определит. (3) Всем, кто чувствует, что качество письма существует, но его нельзя определить, а обучать ему следует все равно, окажется полезен следующий метод обучения чистому качеству в письме – но без определения Качества».
И дальше Федр описывал некоторые методы сравнения, которые разрабатывал в классе.
Сдается мне, он надеялся, что кто-нибудь клюнет, кинется оспаривать и попробует дать определение Качества. Но никто не рискнул.
Тем не менее уже от вводного замечания: мол, неспособность определить Качество – доказательство некомпетентности – некоторые брови на отделении удивленно поползли вверх. В конце концов, Федр – младший преподаватель, никто не ждет, что он станет учить старших коллег работать.
Его право говорить, что вздумается, ценили, и старшим коллегам вроде бы пришлась по душе его независимость мышления, они поддержали его как и полагается в храме. Но, вопреки убеждениям многих противников академической свободы, храмовое отношение никогда не подразумевало, что учителю позволено болтать что ни вздумается вообще без всякой ответственности. Храм просто полагает, что ответственность должна быть перед Богом разума, а не перед идолами политической власти. Федр оскорблял людей – этот факт не имел отношения к истинности или ложности того, что он говорил, и сразить его за это этически было невозможно. Но его готовы были сразить – этически и со смаком – за любое отсутствие смысла. Он мог делать что угодно, пока оправдывал это с точки зрения разума.
Но черт возьми, как оправдать отказ давать определение? Определения – основа разума. Без них нельзя рассуждать. Можно некоторое время сдерживать нападки причудливыми диалектическими кренделями и оскорблениями по части компетентности и некомпетентности, но рано или поздно придется выдвигать кое-что посущественней. Попытка Федра предложить что-то существенное вызвала дальнейшую кристаллизацию за традиционными границами риторики – она уже уводила в царство философии.
Крис оборачивается, измученно глядит на меня. Уже недолго. Еще до выхода наблюдались признаки того, что это случится. ДеВиз сказал соседу, что я знаю горы, и глаза у Криса восхищенно блеснули. Вот это да! Скоро он выдохнется, тогда и остановимся на ночевку.
О-оп! Вот так. Упал. Не встает. На редкость аккуратно упал, не очень случайно. Вот смотрит на меня с болю и злостью, думает, буду осуждать. А я нет. Сажусь рядом и вижу, что он почти сдался.
– Ну, – говорю я, – можем остановиться здесь. Или идти дальше. Или вернуться. Чего ты хочешь?
– Все равно, – говорит он. – Не хочу…
– Чего не хочешь?
– Мне все равно! – зло бросает он.
– Ну, раз тебе все равно, идем дальше. – Я поймал его на слове.
– Мне не нравится этот поход, – говорит он. – Неинтересно. Я думал, будет интересно.
Злость и меня чуть не застает врасплох.
– Может и так, – отвечаю я, – но ты б лучше подумал, прежде чем такое говорить.
Страх мелькает у него в глазах, и он поднимается.
Идем дальше.
Небо над другой стеной ущелья затягивает тучами, а ветер в соснах становится холодным и зловещим.
По холоду идти хотя бы легче…
Я говорил о первой волне кристаллизации за пределами риторики, которая пошла с отказа Федра определять Качество. Следовало ответить на вопрос: если не можешь его определить, откуда ты знаешь, что оно есть?
Федр взял старый ответ – его дала философская школа, называемая реализм. «Нечто существует, – говорилось в нем, – если мир без него не может нормально функционировать. Если мы способны показать, что мир без Качества функционирует ненормально, мы тем самым покажем, что Качество есть, определено оно или нет». И Федр принялся вычитать Качество из описания известного нам мира.
Первой жертвой подобного вычитания, говорил он, падут изобразительные искусства. Если в искусстве не можешь отличить плохое от хорошего, искусство исчезает. Нет смысла вешать на стену картину, если голая стена тоже смотрится неплохо. Нет смысла в симфониях, когда шорох царапин пластинки или гудение проигрывателя тоже ничего звучит.
Исчезнет поэзия: смысл в ней бывает далеко не всегда, а практической ценности никакой. Интересно, что пропадет комедия. Все перестанут понимать шутки, поскольку разница между чувством юмора и его отсутствием – Качество в чистом виде.
Затем исчез спорт. Футбол, бейсбол, всевозможные игры – испарятся. Счет больше не будет осмысленным мерилом, останется пустой статистикой, как количество камней в куче гравия. Кто будет ходить на матчи? Кто будет играть?
Потом он вычел Качество из системы рыночных отношений и предсказал грядущие перемены. Поскольку качество вкуса смысла иметь не будет, в магазинах останутся лишь самые основные крупы – рис, например, кукурузная и прочая мука и соевые бобы; возможно, какое-нибудь неопределенное мясо, молоко для грудных детей, а также витаминные и минеральные добавки для восполнения недостатка в питательных веществах. Алкогольные напитки, чай, кофе и табак пропадут. Равно как танцы, кино, театры и вечеринки. Все будем ездить общественным транспортом. Все будем носить армейские сапоги.
Очень многие останутся без работы, но это скорее всего временно – пока не переориентируемся на рудиментарный труд без Качества. Прикладная наука и техника изменятся в корне, а вот чистая наука, математика, философия и особенно логика изменений не претерпят.
Вот это последнее до крайности заинтересовало Федра. Чисто интеллектуальные занятия менее всего пострадают от вычитания Качества. Откажешься от Качества – неизменной останется лишь рациональность. Странное дело. С чего бы?
Федр не знал, но понимал вот что: если вычесть Качество из картины известного нам мира, понятие это окажется велико и важно – он поначалу и не подозревал, насколько велико и важно. Мир может функционировать без Качества, но жизнь будет так скучна, что хоть вообще не живи. Да и не стоит. Слово стоить – понятие Качества. Жизнь просто будет проживаться без ценностей и без целей.
Он оглянулся: вот куда завела его эта линия мысли, – и решил, что еще как доказал свою точку зрения. Раз очевидно, что мир без Качества нормально не функционирует, Качество есть, определено оно или нет.
Вызвав это видение мира без Качества, Федр вскоре обратил внимание: он же читал о похожих социальных раскладах. На ум пришли Древняя Спарта, коммунистическая Россия и ее сателлиты. Красный Китай, «Дивный новый мир» Олдоса Хаксли и «1984» Джорджа Оруэлла. Да Федр и сам встречал людей, которые только радовались бы этому миру без Качества. Например, те, кто заставлял его бросить курить. Они требовали от него рациональных причин: почему он курит? А когда таковых не отыскивалось, вели себя очень надменно, будто он перед ними опозорился. Им подавай причины, планы и решения для всего. Сородичи его. Вот на кого он сейчас нападает. И Федр долго шарил в поисках подходящего имени, которое полностью бы их характеризовало, – лишь бы как-то постичь этот мир без Качества.
В первую очередь, мир этот интеллектуален, но покоится не на одной разумности. Еще есть некое подспудное мировосприятие, отношение к тому, каков этот мир, – презумптивное видение того, что он работает по законам, разумно, а совершенствуется человек главным образом через открытие этих законов разума и применение их к удовлетворению собственных желаний. Эта вера все и связывает. Сощурившись, Федр поразглядывал картину такого мира без Качества, проработал некоторые детали, подумал, затем поглядел еще немного и еще немного подумал – и наконец, вернулся к тому, с чего начал.
Квадратность.
Вот этот взгляд. Вот полное описание. Квадратность. Вычитаешь Качество – получаешь квадратность. Отсутствие Качества – суть квадратности.
Федр вспомнил своих приятелей-художников, с которыми как-то путешествовал по Штатам. Те были неграми и все время сетовали на эту Бескачественность, которую он описывал. Квадратный. Их слово. Тогда его еще не подхватили СМИ, не запустили в национальное употребление белыми, а приятели Федра уже называли интеллектуальное барахло квадратным и не хотели иметь с ним ничего общего. И у них с Федром в разговорах и отношениях воцарилась фантастическая мешанина: он служил первоклассным примером этой квадратности. Чем упорнее он пытался их на чем-то подловить, тем туманнее они изъяснялись. А теперь у него это Качество – и он сам, похоже, говорит то же самое и так же смутно, хотя оно жестко, ясно и плотно, как любая рационально определенная сущность, с которой он когда-либо имел дело.
Качество. Вот о чем они все время говорили. Федр вспомнил, как один его приятель сказал: «Чувак, ты уж будь добр, врубись, а эти свои чудненькие семидолларовые вопросы придержи, а? Если все время спрашивать, что это, не хватит никакого времени узнать». Душа. Качество. Одно и то же?
Волна кристаллизации катила дальше. Федр видел сразу два мира. С интеллектуальной – квадратной – стороны он теперь понимал: Качество – термин разъединения. Его ищет каждый интеллектуал-аналитик. Берешь аналитический нож, суешь кончиком прямо в понятие «Качество», постукиваешь – не сильно, легонько, – и весь мир раскалывается, расщепляется ровно на две части: хипповый и квадратный, классический и романтический, технический и гуманитарный. Раскол чистый. Нет путаницы. Нет грязи. Нигде ни малейшей двусмысленности – может, так, а может, и эдак. Не просто умелый разлом, а очень удачный разлом. Иногда и лучшие аналитики, ведя пальцем по самым очевидным линиям раскола, постукают так, что лишь куча мусора останется. Однако вот оно, Качество; крошечная, едва заметная линия дефекта; трещинка алогичного в нашем понятии вселенной; а постукал по ней – и вселенная распалась, да так аккуратно, что почти не верится. Был бы жив Кант. Старик бы оценил. Искусный гранильщик алмазов. Он бы увидел. Не определять Качество. Вот в чем секрет.
У Федра забрезжила мысль: он, видимо, занимается неким интеллектуальным самоубийством. Он писал: «Квадратность можно сжато и в то же время исчерпывающе определить как неспособность видеть качество до того, как оно интеллектуально определено, то есть изрублено на слова… Мы доказали, что качество, хоть и не определенное, есть; его существование можно эмпирически удостоверить в классе и продемонстрировать логически – показать, что без него мир не может существовать в известном нам виде. Остается убедиться, проанализировать не качество, а странные привычки мышления, называемые «квадратностью», которые иногда мешают нам его видеть».
Вот так тщился он отразить нападение. Предметом анализа, пациентом на столе, было уже не Качество, а сам анализ. Качество здорово и в хорошей форме. Это с анализом что-то не то, раз он не видит очевидного.
Оглядываюсь: Крис сильно отстал.
– Пошли! – кричу я.
Не отвечает.
– Пойдем же! – кричу я снова.
Он заваливается на бок и садится в траву на склоне. Я оставляю рюкзак и спускаюсь. Склон так крут, что приходится слезать боком. Когда я подхожу, Крис плачет.
– Я ногу подвернул, – говорит он и не смотрит на меня.
Когда эго-скалолазу надо оберегать собственный образ, он, естественно, лжет. Но видеть такое отвратительно, и мне стыдно, что я это допустил. Мне уже не хочется идти дальше – желание разъели его слезы, я заразился его внутренним поражением. Сажусь, свыкаюсь с этой мыслью, не отбрасывая ее, поднимаю рюкзак Криса и говорю:
– Я понесу рюкзаки по очереди. Сейчас этот подниму туда, где лежит мой, а ты останешься там ждать, чтоб мы его не потеряли. Свой отнесу дальше и вернусь за твоим. Так ты отдохнешь. Будет медленнее, но дойдем.
Однако я поторопился. В моем голосе еще звучат отвращение и негодование – Крис это слышит, и ему стыдно. Видно, что он злится, но ничего не говорит – боится, что снова придется взваливать на себя рюкзак; он лишь хмурится и не обращает на меня внимания, пока я перетаскиваю рюкзаки наверх. Теперь надо таскать за двоих, но досаду я вытесняю, осознав, что на самом деле работы не больше, чем раньше. Работа бывает лишней только в смысле достижения вершины, а это у нас цель номинальная. В смысле же подлинной цели это нескольких лишних хороших минут, тик-так – выходит то же самое; и даже лучше. Медленно карабкаемся вверх, негодование испаряется.
Следующий час мы медленно перемещаемся все выше и выше; я по очереди переношу рюкзаки к истоку ручейка, который давно заметил. Посылаю Криса принести воды в котелке; он уходит. Вернувшись, спрашивает:
– Почему мы остановились? Пошли дальше.
– Это, наверное, последний ручей, Крис, дальше их долго не будет. К тому же я устал.
– А почему ты устал?
Он хочет разозлить меня? Удалось.
– Я устал, Крис, потому что несу рюкзаки. Если ты спешишь, бери рюкзак и иди вперед. Я догоню.
У него в глазах снова проблеск страха. Потом Крис садится.
– Мне это все не нравится, – произносит он почти в слезах. – Ненавижу. Жалко, что пошел. Зачем мы вообще сюда поперлись? – Он плачет. И сильно.
Я отвечаю:
– Ты и меня заставляешь об этом пожалеть. Лучше съешь что-нибудь.
– Ничего я не хочу. У меня живот болит.
– Как угодно.
Он отходит, срывает травинку и сует в рот. Потом садится, уронив голову на руки. Я готовлю себе обед, ложусь отдохнуть.
Когда я просыпаюсь, он по-прежнему плачет. Некуда уйти ни мне, ни ему. Делать нечего, придется лечить ситуацию. Но честное слово, я не знаю, какова она, эта ситуация.
– Крис, – наконец говорю я.
Не отвечает. Я повторяю:
– Крис.
По-прежнему нет ответа. Наконец он агрессивно произносит:
– Чего?
– Я хотел тебе сказать, Крис, – не нужно ничего мне доказывать. Понимаешь?
Его лицо озаряет вспышка подлинного ужаса. Он яростно дергает головой. Я говорю:
– Ты не понимаешь, о чем я, да?
Он все так же не смотрит на меня и не отвечает. В соснах стонет ветер.
Ну, я не знаю. Просто не знаю, что это. Не только угроза бойскаутскому самомнению так его расстраивает. На нем плохо отражается какая-то мелочь, и это конец света. Пытается что-то сделать, не выходит – и тут же взрыв или слезы.
Я ложусь на траву, отдыхаю еще. Может, мы оба сдаемся, потому что нет ответов. Я не хочу идти вперед: впереди, похоже, ответов тоже нет. И позади нет. Просто боковой дрейф. Вот что между нами. Дрейфуем вбок, ждем чего-то.
Позже я слышу, как он шарит в рюкзаке. Я переворачиваюсь, а он зло смотрит на меня.
– Где сыр? – спрашивает он. По-прежнему агрессивно.
Но я не поддамся.
– Угощайся сам, – говорю я. – Обслуживать тебя не собираюсь.
Роется в мешке, находит сыр и крекеры. Я протягиваю ему охотничий нож – намазать сыр.
– Я думаю, Крис, нужно сделать так: я положу все тяжелое к себе, а легкое – тебе. Так не придется ходить туда-сюда с двумя рюкзаками.
Он согласен, настроение улучшается. Кажется, для него этим что-то решилось.
Мой рюкзак теперь, должно быть, фунтов сорок – сорок пять, и через некоторое время устанавливается равновесие: где-то вздох на шаг.
Мы подходим к подъему еще круче, и оно меняется: уже два вздоха на шаг. На каком-то участке склона доходит до четырех. Огромные шаги, почти вертикальные, надо цепляться за корни и ветки. Вот дурак – надо было предвидеть. Вот и пригодились осиновые палки – с палкой Крису идти интереснее. С тяжелым рюкзаком шагаешь неустойчиво, а посох не дает опрокинуться. Ставишь ногу, ставишь посох, РЫВКОМ подтягиваешься вверх, делаешь три вдоха, ставишь другую ногу, ставишь посох, РЫВОК вверх…
Не знаю, хватит ли меня еще на шатокуа. Обычно днем, примерно в это время у меня путаются мысли… ладно, еще один обзор, и на сегодня довольно…
Давным-давно, когда мы только начинали это странное путешествие, я говорил, что Джон и Сильвия вроде как бегут от некой таинственной силы смерти, которая для них воплощена в технике, – и таких, как они, много. Говорил я и о том, что кое-кто из «технарей» тоже вроде стремится ее избежать. Внутренняя причина такой беды вот в чем: они рассматривают технику из некоего «оттяжного измерения», где главное – видимость, а меня больше заботит внутренняя форма. Стиль Джона я назвал романтическим, свой – классическим. На жаргоне шестидесятых, его был «хипповый», мой – «квадратный». После чего мы углубились в этот квадратный мир, чтоб разобраться, как он работает. Говорили о данных, классификациях, иерархиях, причинах-следствиях и анализе – и где-то по ходу завязался разговор про горсть песка – сознаваемый нами мир, – взятую из бескрайнего пейзажа осознания. Я сказал, что с этой пригоршней начинает работать процесс различения – который и делит ее на части. Классическое, квадратное понимание касается кучек песка, природы песчинок и основы для их сортировки и взаимосвязей.
Отказ Федра определять Качество через эту аналогию был попыткой сломать хватку классического способа просеивать песок, попыткой отыскать точку общего понимания между классическим и романтическим мирами. Такой точкой вроде бы и стало Качество, элемент раскола между хипповым и квадратным. Оба мира пользуются этим понятием. Оба знают, что это такое. Разница лишь в том, что романтический его не трогает и ценит как есть; классический же старается превратить в набор интеллектуальных кубиков для строительства чего-то другого. А когда определение заблокировано, классический ум вынужден рассматривать Качество романтически – не искаженным мыслительными структурами.
Я сильно раздуваю эти классико-романтические различия, а Федр нет. Его не интересовали сплавы различий между двумя этими мирами. Он искал другого – свой призрак. И в погоне за ним достигал более широких значений Качества, а те увлекали его дальше и дальше, до самого конца. Но у меня-то нет ни малейшего намерения доходить до этого конца. Федр лишь прошел по этой территории – и раскрыл ее. Я намерен здесь остаться, возделывать ее и смотреть, не вырастет ли чего.
Думаю, референтом этого понятия, способного расколоть мир на хипповый и квадратный, классический и романтический, технический и гуманитарный, является сущность, что способна воссоединить мир, уже расколотый по этим линиям. Подлинное понимание Качества не просто служит Системе, не побеждает ее, даже не бежит от нее. Подлинное понимание Качества пленяет Систему, укрощает ее и заставляет приносить кому-то личную пользу, а этот кто-то меж тем совершенно свободен следовать своей внутренней судьбе.
Мы уже высоко на стене ущелья, можно оглянуться и посмотреть вниз на другую сторону. Такая же отвесная, как эта: темная подстилка черно-зеленоватых сосен до самого хребта. Визированием можно измерить, сколько прошли, надо только прикинуть азимутальный угол.
Сдается мне, разговоров о Качестве на сегодня хватит, и слава богу. Я не против Качества, просто классические разговоры о нем – не оно само. Качество – лишь точка, а вокруг нее двигают всякую интеллектуальную мебель.
Останавливаемся передохнуть и смотрим вниз. Настроение у Криса получше, но я боюсь, что это снова играет его «я».
– Смотри, как много мы прошли, – говорит он.
– А идти нам еще дальше.
Потом Крис орет – слушает эхо, – и швыряет вниз камни – смотрит, куда упадут. Уже почти самонадеян, поэтому я подстегиваю темп ходьбы, дышу раза в полтора чаще прежнего. Это его несколько отрезвляет, и мы лезем дальше.
Около трех часов дня ноги у меня становятся резиновыми, пора останавливаться. Я не в лучшей форме. Если с таким резиновым ощущением идти дальше, потянешь мышцы, и назавтра будет мука смертная.
Выходим на плоское место – из склона выпирает бугор. Я говорю Крису, что на сегодня все. Он вроде доволен и весел; может, сегодня я с ним чего-то и достиг.
Я готов вздремнуть, но в ущелье собрались тучи – видимо, к дождю. Они так набили собой ущелье, что не видно дна, а хребет напротив проглядывает еле-еле.
Открываю рюкзаки, вытаскиваю части палатки, армейские плащи, пристегиваю их друг к другу. Беру веревку и натягиваю между деревьев, потом набрасываю на нее половинки укрытия. Из стволов кустарника вырезаю колышки, вбиваю, плоским концом мачете выкапываю неглубокую канавку вокруг палатки – отводить дождевую воду. Едва успеваем затащить все внутрь, падают первые капли.
Крис дождю рад. Мы растягиваемся на спальниках, смотрим, как льет, и слушаем глухой стук по палатке. Лес – как в дымке, мы оба впадаем в созерцательность и наблюдаем, как листочки вздрагивают от капель, – и сами вздрагиваем, когда грохочет гром; но мы довольны – вокруг мокро, а мы сухие.
Немного погодя лезу в рюкзак за книжкой Торо, выуживаю и щурюсь, чтобы почитать Крису при сером свете дождя. По-моему, я уже объяснял: раньше мы так читали и другие книги, «серьезные», сам бы он в них не разобрался. Делается так – я читаю фразу, он встревает с длинной серией вопросов, а когда его любопытство удовлетворено, я читаю следующую.
Мы так читаем Торо, но через полчаса я, к своему удивлению и разочарованию, соображаю: Торо не доходит. Крис отвлекается, я тоже. Структура языка не годится для горного леса вокруг нас. Такое ощущение, по крайней мере. Книга кажется ручной и запертой в темницу – никогда б не подумал так о Торо, а вот поди ж ты. Он разговаривает с другой ситуацией, с другим временем, открывает для себя лишь зло техники, а не решение его. Он не с нами говорит. Я неохотно убираю книгу на место, и мы оба молчим и размышляем. Только Крис, я, лес и дождь. Никакие книги уже не могут вести нас за собой.
Котелки, выставленные наружу, наполняются водой, а когда набирается достаточно, мы сливаем ее в один, добавляем кубики куриного бульона и варим на маленькой печке «Стерно». Как любая еда или питье после трудного подъема в горы, бульон – вкусный.
Крис говорит:
– А с тобой ходить в поход лучше, чем с Сазерлендами.
– Обстоятельства другие, – отвечаю я.
Допиваем бульон, я достаю банку свинины с бобами и вываливаю ее в котелок. Разогревается она долго, но нам торопиться некуда.
– Вкусно пахнет, – говорит Крис.
Дождь перестал, лишь случайные капли стучат по палатке.
– Наверное, завтра будет солнце, – говорю я.
Мы передаем друг другу котелок, отъедая с разных сторон.
– Пап, о чем ты все время думаешь? Ты всегда все время думаешь.
– Ох-х-х-х… обо всем.
– О чем?
– Ну-у… о дожде, обо всяких возможных гадостях, обо всем.
– О чем – всем?
– Например, как тебе будет, когда ты вырастешь.
Ему интересно:
– А как будет?
Но в его глазах зажигается огонек эгоизма, поэтому ответ выходит замаскированный:
– Не знаю, – говорю я. – Я об этом думаю, и все.
– А завтра мы дойдем до вершины?
– Конечно, не так уж много осталось.
– Утром?
– Думаю, да.
Потом он засыпает, и влажный ночной ветер слетает с хребта, а от него вздыхают сосны. С ним вместе плавно качаются контуры древесных верхушек. Подаются и возвращаются на место, потом опять со вздохом гнутся и выпрямляются – их беспокоят силы, что вне их природы. Бок палатки трепещет от ветра. Я встаю и укрепляю плащ колышком, потом немного брожу по влажной пружинящей траве, заползаю обратно в палатку и жду, когда придет сон.
19
Хвойная подстилка у самого носа, освещенная солнцем, медленно подсказывает, где я, и сон рассеивается.
Во сне я стоял в комнате, выкрашенной белым, и смотрел на стеклянную дверь. С другой стороны были Крис, его брат и мама. Крис махал мне из-за двери, а брат улыбался, но у его матери в глазах стояли слезы. Потом я заметил, что улыбается Крис стыло и натянуто – на самом деле он сильно испуган.
Я шагнул к двери, и его улыбка потеплела. Он показал, чтобы я открыл дверь. Я уже почти собрался – но не открыл. Страх возвратился, но я отвернулся и ушел.
Этот сон мне раньше снился часто. Его смысл очевиден, он под стать моим вчерашним мыслям. Крис пытается установить со мной связь и боится, что не получится. Здесь, наверху, все гораздо яснее.
За пологом палатки от хвои к солнцу уже тянутся пары тумана. Воздух влажен и прохладен, и пока Крис спит, я осторожно выбираюсь, распрямляюсь и потягиваюсь.
Ноги и спина одеревенели, но не болят. Несколько минут я делаю гимнастику, чтоб их растормошить, затем резко рву бегом с бугра к соснам. Так-то лучше.
Хвойный запах сейчас густ и влажен. Сажусь на корточки и смотрю сверху на утренний туман в ущелье.
Потом возвращаюсь к палатке; изнутри доносится шорох – значит, Крис проснулся, – и когда я заглядываю туда, он сидит и молча озирается. Просыпается он долго, лишь минут через пять мозги у него прогреются, и он заговорит. Пока же просто щурится на свет.
– Доброе утро, – говорю я.
Нет ответа. С сосны падают несколько капель.
– Хорошо поспал?
Читать бесплатно другие книги:
