Мои дневники Михалков Никита
– Почему хотите стать режиссером?
– Я хочу рассказать обо всем, что люблю и что ненавижу. Ведь хорошего больше. Человек стремится к свету.
Все это сопровождается застенчивой улыбкой и совершенно нелогичными движениями рук.
– Мне кажется, это не женское дело.
– Женское. Женщина лучше разбирается в психологии. Вот Лана Гогоберидзе очень хорошо показала женскую психологию в гуще событий современной жизни.
И опять улыбка, и опять руками двигает.
– Ну что ж, попробуйте.
Записала адрес курсов. Долго, еще дольше, чем раньше, завозилась с портпледом, пока не уложила на стул.
* * *
«Ревниво оберегая свою еврейскую самобытность и чистоту расы, неразрывно связанную с религией, не допуская в свою среду иноплеменников, евреи диаспоры сами стремятся проникнуть во все отрасли жизни иноплеменного народа, среди которого живут, и, если к этому предоставляется возможность, занять руководящие посты. В странах и государствах с высокоразвитым чувством патриотизма и национализма и населением однородного племенного состава это гораздо труднее и вызывает отпор коренного населения, рассматривающего себя как расширенную семью – потомков одних предков. Гораздо легче это осуществляется в государствах многоплеменных, с населением, связанным только единством территории и верховной власти, или же в государствах, в которых по тем или иным причинам патриотические чувства заглушены и приведены в латентное состояние. В таких государствах для евреев открываются неограниченные возможности к проникновению в правящий класс, без какого-либо противодействия коренного населения. Пробуждение патриотизма в коренном населении, естественно, рассматривается евреями как нежелательная вероятность того, что будет поставлен вопрос об их роли в жизни страны и о возможности, оставаясь по своему миропониманию и правосостоянию чуждыми коренному населению, занимать руководящие посты в политической и культурной жизни государства, в котором они в данное время живут. Все евреи, во всех странах их пребывания, это обстоятельство отлично понимают, а потому и рассматривают всякое проявление народной гордости и патриотизма как угрозу для себя и своего положения в стране».
* * *
Огромное высокое белое здание больницы. Пустой парк. Ни души, тишина, только монотонно звенит где-то в одном из бесчисленных больничных окон телефон. Печальное, тревожное одиночество.
* * *
Весенняя нежность природы. Девственность, дымчатость, тишина ее, неясный шепот. Это очень чувственно – в «Донского». Куда-либо в атмосферу точную.
* * *
Заблудившийся в стеклянном лабиринте перегородок и дверей аэропорта респектабельный человек. Никого вокруг, за огромными окнами огромные ездят самолеты, и он – бегающий в ужасном лабиринте из стекла.
* * *
На собрании: «Товарищи, вопрос происхождения человека – вопрос идеологический! Требующий марксистского подхода! Кто из присутствующих считает себя произошедшим от обезьяны, прошу поднять руку!» И сам поднял первым.
* * *
Сумасшедшее дачное веселье, постепенно переходящее в совершеннейший китч. Охотничий горн, на котором композитор под большой «балдой» пытается взять ноту как можно ниже. Время от времени общий разговор прерывается звуками этого горна.
* * *
Люди русского Средневековья, совершавшие множество страшных поступков, были хотя и греховны, но не порочны. Они творили грех, но сознавали, что грех совершили, шли в церковь и пытались его отмолить. Теперь же, когда понятие греха стерто, люди стали порочны. Они совершают зло, но оправдывают его обстоятельствами. Ощущение безнаказанности пришло вместе с атеизмом, развратило и опустошило души.
* * *
В прихожей зеркало. Влюбленная женщина, то и дело бегая на кухню, все время ловит на лету свое отражение в зеркале. «Хороша ли?» Это постоянный рефрен – рапиды, стоп-кадры, мгновения, разные состояния.
* * *
Человек в сговоре с бандой. Его любит богатая женщина. Ее-то и должны ограбить.
Он у нее в гостях. Обедают, и он рассказывает ей свой «недавний сон». Рисует все очень подробно, дотошно. В этом сне ее якобы грабили.
И неожиданно все то, что он рассказывает, начинает осуществляться прямо на глазах. Этим своим «сном», который немедленно в деталях сбывается, он доводит ее до полного ужаса.
* * *
Загоревшееся на влюбленной женщине платье. Хотела быть красивой. Носилась, жарила, варила, потом переоделась, пошла на кухню за каким-то блюдом – и от духовки полыхнуло платье. Дальше все происходит уже в обожженных лохмотьях.
* * *
Белые ночи. Сауна «Астории». Из окна виден Исакий и пустой Ленинград. Замечательное соединение фактур, температур, состояний, масштабов, пластик.
* * *
Грузины, собравшиеся ехать на чемпионат мира по футболу в Испанию. Вместо этого они покупают цветной телевизор и оказываются в подмосковной деревне, где смотрят трансляцию с чемпионата.
* * *
Армянин-фотограф. Худой, сгорбленный, сильно пьющий, больной человек. Большой нос, впалые щеки, усики, буро-седой, с плешью и залысинами. На ногах «adidas» местного пошива, нейлоновые носки, узкие дакроновые брюки грязно-коричневато-серого цвета. Дакроновая куртка-пиджак с ушками для пояса, которого давно нет. Все несколько ему маловато.
Очень активен, вошел как человек, которого здесь все знают. Всю свою аппаратуру носит в полиэтиленовом мешке. Вошел, сразу же включил в розетку свою блиц-вспышку…
Подолгу усаживает людей, чтобы их сфотографировать. При этом шумно скандалит с ними и прежде, чем снять, берет со всех деньги. Собранный и безапелляционный. Выискивает пары, которые, на его взгляд, обязательно будут фотографироваться. У любого стола, ни секунды не сомневаясь, выпивает все, что ему предложат. Пьет быстро – держит бокал тремя пальцами, между безымянным и мизинцем зажав полученные деньги. Никуда не подсаживается. Очень деловой!
Люди русского Средневековья, совершавшие множество страшных поступков, были хотя и греховны, но не порочны.
* * *
Албена. Трамвайчик. В вагоне садятся напротив меня трое: молодящаяся женщина лет 55, ее дочке где-то 35, и внучка лет пяти. Они еще бледны – видно, только приехали. Мамаша то и дело поглядывает на свою взрослую дочь, улыбается ей, дочка ей отвечает… По всему видно, что мама недавно разрушила жизнь своей дочери, ее муж все-таки ушел, и мамино самолюбие наконец удовлетворено. Всей семьей поехали к морю (теперь без зятя!).
И вот три эти женщины на курорте. Что из этого получится?
Как развить эту историю?.. Допустим, ухажер появится у дочери, а мама на него глаз положит, и так далее.
Короче, как все это превратится в ад, хотя по условиям и климату – рай.
* * *
Тема накакал в писсуар. Сначала пошел только пописать, я дал ему 10 статинок. Затем вернулся уже с «новой потребностью», я дал ему 50 статинок и попросил принести сдачу. Он же вернулся без сдачи.
Сказал, что все стульчаки были заняты, пришлось накакать в писсуар. После этого ему сдачи не дали.
* * *
Охота. Поздний вечер. Луна пробирается сквозь облака, кучнистые, переплетающиеся. Луна то появляется, то исчезает – круглая, большая, белая. Долго смотрю в небо, откинувшись на бок, потом «спанорамировал» на егеря. Сидит за мотором. Мотор ревет. Егерь курит. Ветер вгоняет мне дым от его сигареты прямо в легкие. Долго едем, потом егерь неожиданно наклоняется ко мне, кричит:
– Что говоришь?!
– Ничего!
Он возвращается на прежнее место.
* * *
Палочкой шевелил шпильку на песке и рассказывал о том, что, если ее поднять, а вместо нее положить монетку, может быть новый роман с кем-нибудь.
Она заплакала сразу.
* * *
Для экранизации Астафьева.
Одним кадром: Аким набирает из ключа в кружку воду, ставит кружку на снег, а может быть, держит в руке, что-то говорит, потом панорама на кружку – вода уже под пленкой льда.
* * *
Симфонизировать речь. То есть если музыкальная симфония состоит из голосов разных инструментов, играющих одновременно и тем самым создающих образ и характер музыки и композитора, почему нельзя так же отнестись и к речи? Для этого надо сначала абстрагироваться от конкретного смысла слов каждого голоса – пусть актеры говорят что-то, разбившись по определенным тембрам, каждый в своей интонации, в своем ритме и темпе, рождая общий образ сцены.
* * *
Кострома. Осенний день с солнцем белым. Стадион. Бегу по кругу. Девушка лет двадцати подкрашивает линии. Мальчик лет 17–18 метет метлой листья. Она сидит на покрытии, ему говорит:
– Миш, а Миш, ну скажи хоть словечко-то! – И звонко смеется. Красит. Он не отвечает, метет.
Бегу дальше. Слов не слышу, только ее звонкий смех вдалеке. Снова пробегаю мимо.
– Миш, ну хоть словечко скажи! – Опять смеется.
Бегу. Добегаю до них опять – тема слегка развивается:
– Миш, ты не комфортабельный человек. Знаешь, что это такое?
Молчит.
– Это когда одновременно все может человек делать – и разговаривать, и работать. Ты так не можешь. – Опять ее смех.
Начинаю новый круг и вознагражден совершенно уже новой темой:
– Если бы все так работали, как я, то давно бы уже коммунизм был! – Смех ее.
Бегу, издали вижу – Миша все-таки к ней подошел, разговор какой-то завязался. Он уже не метет, смотрит вовсю на нее. Видимо, зашел спор. Подбегаю. Точно! Спорят, кто больше весит.
Она: – Сначала ты скажи, сколько ты весишь? – Он опять молчит. – Ну скажи, чего ты, сколько весишь?
Молчит.
– Ну ты скажешь или нет? Каков твой вес?! – И опять ее смех, и опять убегаю.
Стадион, солнце, два замечательных человека. Кострома.
* * *
Мама на дорожке долго жаловалась на здоровье. Ноги, одиночество. Через плечо транзистор. Передают одну из оперетт. Мама пошла и запела – вовремя вступив, вместе с певицей из транзистора.
* * *
На охоте в Костроме, в охотничьем домике. Тетка, которая занимается хозяйством, – маленькая, сухонькая, не пьет, не ест жирного, печень болит. Зовут Антонида. Даю ей за постой деньги, уезжая. Она перепугалась:
– Ой нет.
Я настаиваю.
– Ой нет, нет, не надо!
Я опять настаиваю.
Она: – Ой! Я сейчас плакать буду! – И полны слез глаза.
* * *
«Дарование есть поручение, которое должно исполнить, несмотря ни на какие препятствия».
Евгений Баратынский
«Завоевательница»
(История одной актрисы)
Не стану называть здесь имя героини нескольких последующих страниц, условно озаглавленных «Завоевательница», знаменитой актрисы, так как не знаю, захотела бы она быть отображенной в этих записных книжках или нет. Могу сказать только, что мы с ней вместе снимались и это до сего дня очень популярный фильм. Из дальнейшего будет понятно и то, что ее автобиографические остроумные истории, полные трогательной самоиронии, были услышаны мной из первых уст. – Современный комментарий автора.
Приехала в большой город (Ленинград) из Оренбурга. Девственница. Хорошенькая. Со всеми знакомилась, всем все врала. Одному скрипачу наврала, что ей 27 лет и у нее ребенок. Скрипач все равно ухаживал, она ходила на его концерты… Потом сама влюбилась в него и призналась, что ей 17 и ребенка пока нет. Получила по морде…
Ничего не поделаешь, характер такой – у себя в городе тоже все выдумывала. Вышла однажды на улицу в маминых сапогах на каблуках, в шубе из искусственного каракуля расстегнутой. Мороз –40°, пошла по двору задумчиво-загадочная, хватанула портвейну и к однокласснику (а дело было в восьмом классе) домой. В полном дупеле. Там общее было изумление.
Вернулась домой, получила от отчима крепко.
* * *
Еще лет пяти от роду одела летом ровесников в зимнее, сама оделась и сказала всем, что если залезть на газовый баллон, который лежал во дворе, и начать прыгать, то баллон взорвется и они улетят на Луну. Там будет ужасно холодно, но это не страшно, так как они подготовлены, одеты все тепло.
Лето, жара. Дети в зимней одежде скачут на пустом баллоне во дворе.
* * *
В Москве в какой-то конторе устроили художницей-оформительницей. В наказание за что-то перевели на один месяц в уборщицы. Нужно было каждый день в 7.00 утра мыть полы шваброй.
Решила мстить. Надевала мини-юбку и приходила в 11.00, когда уже полно служащих, проверяющих и вообще кого угодно. Была так привлекательна в мини со шваброй, что все сов. служащие были выбиты из колеи, а бабы ненавидели ее во всех отделах.
* * *
Отец их рано бросил – уехал в Москву, женился почти на ее ровеснице. Отчим, рыжий, лысоватый, с поросячьими ресницами, в «семейных» трусах. Дикая к нему ненависть. Совершенно серьезное и осмысленное желание его убить.
Однажды ночью долго смотрела, как он спал, закинув голову, даже ножницы приготовила. Побоялась за маму, спящую тихо, как кошечка, рядом. Побоялась ее испугать.
* * *
Наконец снимается в кино. Должна заработать 2 тысячи.
– Скорее бы их получить!
– Зачем?
– Хочу прийти в ресторан, дать 100 рублей швейцару, и чтобы двери настежь!.. А то группе невкусное все носят и еле теплое. Так на тебе 50 рублей, но принеси, что просят! Купить хочу унижающих меня! Унизить их тем, что я – никто в их глазах еще вчера! – могу заставить их унижаться!
* * *
С подругой в пивной. Стоят с кружками. Рядом – безногий, но красивый на лицо мужик в кресле-каталке. Поспорила с подругой, подошла к нему и поцеловала взасос.
Потом долго бежала от него по улице, с кружкой в руке, а он гнался за ней в этом кресле.
* * *
В снах часто видела Брежнева. Прикармливала его котлетами и арбузом. А он ел и отдавал распоряжения Громыко. Она же в мини посиживала на подлокотнике кресла, в котором генеральный секретарь восседал то в пижаме, то в длинных трусах и кушал из ее рук всякую вкуснятину.
* * *
Немалую часть жизни в детстве провела под одеялом. Что-то все время придумывала, но для пущего страха – обязательно под одеялом.
* * *
Соседка-армянка – проститутка огненно-рыжая, крашеная. Собирала солдатиков. Девочкой ее обожала и вечером всегда ждала, когда можно будет попасть в ее комнату. Там была куча чудесных пластинок. Веселые солдатики.
Кстати, всегда выносило. Никто не приставал.
* * *
В детстве, еще совсем маленькой, украла рубль, купила конфет. Уличили. Отчим избил. На всю жизнь ужас от этого.
В институте обвинили, что украла у однокурсницы рубль. Плакала, оправдывалась, Богом клялась. Решили устроить собрание. Мастер предлагал его не устраивать. Сама настояла. Какие-то девочки на этом собрании сообщили, что ее «подозреваемый рубль» пах так же, как пахло в сумочке и карманах у потерпевшей. Она продолжала апеллировать к имени Божьему. Тут какой-то мальчик вдруг спросил, что она ела в буфете? Она стала путаться. Назвала один сок другим… В итоге – унижение и кошмар. Стоимостью в один рубль.
Отправилась в Никольскую церковь. Подошла к священнику. А он спросил у нее документы.
В отчаянии стояла у ворот собора, старушки на службу шли. Дождь, Ленинград. И полное отчаяние.
Лариса Гузеева и Никита Михалков в фильме «Жестокий романс» (1984)
* * *
В холле гостиницы «Волга» видел девушку и парня. Самые обыкновенные. Но подумалось: а как у них все происходит друг с другом? И с миром вокруг?.. Как в них проникнуть? Как их ощутить?
* * *
Скандал с сыном. Отец дал ему подзатыльник или пощечину. Сын непроизвольно дал ему сдачи.
Отец начал истово крестить сына и плакать:
– Господь тебя прости! Прости тебя Господь!
Потрясение сына.
* * *
– Дорогая, печень хочешь?
Муж долго держит перед женой миску с печенью трески. Жена долго смотрит на миску. Потом отворачивается и продолжает разговор с подругой.
* * *
Понимаю, почему Рязанову необходимо все время смотреть телевизор. Он определяет правду происходящего не по тому, что происходит на площадке живьем, а по тому, насколько это возможно в ограниченном рамками кадра мире, то есть заведомо уже условном и лживом.
Вот отчего ему не важно, насколько серьезно и правдиво то, что происходит на площадке. Заведомое занижение критериев. Заведомая надежда на всеядность зрителя (может быть, и подсознательная).
* * *
Женщина хочет зарезать спящего мужчину. Он спит, она стоит над ним с ножом. Неожиданно он просыпается, садится. Смотрит на нее, на нож.
Она смотрит на него. Он встает, голый, в трусах, идет в другую комнату. Она идет тихо следом, замахивается ножом ему в спину, бьет, но удара мы не видим – он уже за дверью. Долгая пауза.
Мужчина разминает руку, женщина сидит в кресле, из ее носа течет кровь. Нож на столе.
* * *
Понимаю, почему дорога всегда была так нужна художнику. Чехов отправился на Сахалин лечить душу… Оторваться от привычного, дальше которого перестаешь видеть.
* * *
Два костромских художника-реставратора с детишками пошли в баню, с большого похмелья. У одного в руках – огромная авоська. Выяснилось, что это он взял с собой в баню гармонь. На полатях сидят в парилке мужики, а им на гармошке играют. Потом гармонист пропал, выяснилось, что играл в предбаннике, а мужики плясали. Бабы через стенку услышали. Дождались, когда гармонист выходил, стали его уговаривать зайти к ним поиграть. Он отнекивался, а они его уже раздевать начали. Привели в подштанниках к себе, завязали глаза полотенцем и давай плясать, а тот играет, наяривает! (И маленький его сыночек рядом.)
Режиссер Эльдар Рязанов, Лариса Гузеева и Никита Михалков отсматривают снятый материал на съемочной площадке «Жестокого романса»
* * *
19. X.83
«Грибоедов»
1. Охота. Осень. Лошади, собаки, леса. Волна чувства. До слез.
2. «Русский остров» в Тегеране. Посольство. Цыганенок. Казаки. Песни, службы, родные обычаи среди минаретов и мулл.
Записные книжки 1989–1991 гг.
Начато 14.10.89
Москва – Берлин
Какой-то официальный прием какой-то делегации у какого-то Премьера.
Долго и подробно видим подготовку: охрана, автобус, рации, переходы, лестницы, коридоры, стая журналистов, протокол, рассаживание по именным местам, торжественная тишина ожидания… «Идет!» Суета охраны. Опять проходы, все готовятся к встрече, все чопорно и торжественно… Кончается ужасным и стремительным скандалом, с пощечиной кому-то наотмашь.
* * *
Подробно снимать аэропорт. Спящие…
Красивая надменная малазийка в белом пальто, из-под которого видны красные рейтузы и черные туфли на босу ногу.
Пожилой человек, тянущий со страшным грохотом по шашечному полу свой чемодан за ремешок. Человек нервничает, видимо, опаздывает, потому то бежит, то приостанавливается (звуковая доминанта катящегося чемодана).
Очень крупная американка или, скорее всего, немка, одетая, что называется, «в цвет» (все этакое коричневато-бежевое) и с великим носом.
Сильно нервничающая девушка маленького роста и с тяжелой сумкой. (Не помог.)
* * *
Замечательный эпизод для истории: «Россияне – там…»
Отец коммерсанта Романа Полевского гостил у него в Западном Берлине. Утром Роман сидит внизу с клиентом – ведет переговоры. Роман строг и внушителен, клиент суетится, хочет понравиться.
В это время сверху спускается папаша – босой и в семейных трусах. Клиент очумело глядит на него. Папаша ласково улыбается, делает успокаивающий знак рукой:
– Ничего-ничего. Я вам не помешаю… – и прошлепал на кухню.
Роман теряет всю осанку, весь напор, что-то начинает суетливо говорить клиенту о его делах. Тут же решает в его пользу все вопросы, даже денег не берет с него.
Потом может быть хороший разговор с отцом на кухне.
* * *
Я побежал перед Таней по коридору гостиницы и захлопнул дверь. Она же, оказывается, даже не помнила номера комнаты. Стала хохотать и метаться, о чем-то упрашивая несколько закрытых дверей. (Видел все это через «глазок».)
* * *
Светлана Аллилуева говорила, что вернулась в Россию, посмотрев нашего «Обломова», но вскоре уехала опять. Почему? Да потому что Обломова я тоже снимал не про ту страну, в которую она вернулась.
Режиму не нужен Обломов, ему нужны Павлики Морозовы и Корчагины…
Хорошего мне сказать об этом режиме нечего, а о плохом говорить не хочется. Совсем.
* * *
Панорама по окнам небоскреба, может быть, снимать с вертолета до 35-го этажа, где выезжаем на сидящего за столом человека. Человек сидит на среднем или крупном плане, и дальше пошло действие.
* * *
Снимая про «Фиат» («Fiat»), нужно забыть о «Фиате»! Нужно снимать для них, но свое! И только свое!
* * *
История в шикарном автобусе, набитом всякими «примочками»: Air/con., бар, стереофоника, бархатные кресла и так далее.
Никита и Татьяна Михалковы
С этим автобусом в дороге начинаются всякие приключения. В результате он постепенно теряет свой шикарный вид и становится для пассажиров просто повседневной необходимостью, домом с битыми стеклами, пыльным, замызганным, но живым и настоящим.
* * *
Все пропало, все просрано, раскрыта ужасная ложь! Последние под звуки утренней гимнастики уходят «туда» – за шлагбаум. Остались старорежимники, идеалисты, «хозяева» (все это придумавшие) и дураки.
Пауза. Поднимается ветер. Он тоже в «ту» сторону. Ветер тащит бумажки, обрывки, тряпки и вообще всякий сор. И вот эти оставшиеся начинают от ужаса и безысходности собирать этот сор под видом «демократического кинематографа»! Собирают мусор и шелуху! Хоть и грязно, плохо, да свое. И не дай бог, кто тронет!
* * *
Они (японцы) уважают не только иностранцев, как мы, искренне считающие, что сервис иностранцу действительно нужен, а наш и так скушает. Нет, в японцах есть и это, правда, с несколько иным посылом – «мы после покушаем, кушайте вы!», но обращаться так с ними извне никто не смеет.
Мы же перед иностранцами приниженно заискиваем, а потом сами у них и крадем! Ибо если не украдешь, то иначе уже никак и не получишь, хотя бы тебе и полагалось!..
* * *
Вообще-то отношение к закону у нас и раньше было достаточно вольное в Отечестве. Закон трактовался совершенно самодеятельно, и никакими увещеваниями заставить следовать его «букве» было невозможно. И тогда все решали личные отношения.
Это важно вообще для понимания России.
* * *
Господин в самолете, салоне первого класса, – в разных носках. То есть по цвету они примерно одинаковые, но от разных пар. Видимо, одевался, торопился, а уже осень, в гостинице темновато, потому и ошибся.
* * *
В туалете, чтобы было удобно, снял штаны полностью. Был несколько «бухой», некоторое время поспал на стульчаке, а потом, все позабыв, вышел «в люди», так и забыв штаны с трусами в сортире шикарного «Boing’а».
* * *
Воришку вокзального попросила замечательная английская бабушка посторожить ее вещички. Вот было изумления и радости ему… (Чем кончилось, пока не знаю.)
* * *
Унылый, томный пидор, которому в аэропорту Лондона делают маникюр.
* * *
Сумасшедшая, размахивающая руками еврейка, в очках и с волосатыми ногами, в школе «Berlitz». И смиренная, ничего не понимающая польская монахиня перед ней.
Или унылый измученный русский или хохол.
* * *
Тут, в L.A. (в Лос-Анджелесе), нет никакой даже надежды на созерцательность. Их больше интересует, как они отражаются в глазах друг друга, нежели как мир отражается в их глазах.
* * *
Мужчина, который долго говорит о чем-то за столом и все время указывает мизинцем то туда, то сюда.
Ох, как же это потом раздражало его жену, как ей было это отвратительно! В какой-то момент это могло стать поводом для совершенно не объяснимого логически скандала. Постепенное накопление негатива и раздражения, и… этот мизинчик в итоге. «Последняя капля».
Все пропало, все просрано, раскрыта ужасная ложь! Последние под звуки утренней гимнастики уходят «туда» – за шлагбаум.
Она теперь все время смотрит на его мизинчик.
* * *
Попробовать следить подробно только за руками.
К чему приводит эта «прелюдия рук»?
* * *
Вдвоем сидят в пивнушке. Он знаменит. Она уходит позвонить…
Возвращается, а он уже получил от кого-то по морде. Но ей ничего не объясняет.
(Эта пощечина должна в конце все разъяснить.)
* * *
Русские туристы за границей.
Один здоровенный балбес ковыряется с несколькими, видимо, только что купленными, часами. Они, не останавливаясь, тикают на разные лады.
«Наши за рубежом». Возбужденно-подавленные, все в искусственных, химических тканях и такие узнаваемые – ни с кем не спутать.
* * *
Русский человек не может быть счастлив так, как понимают счастье представители других национальностей. Рядом со счастьем у русского всегда существует стыд за это счастье, неуверенность в его, этого счастья, долговечности, страх, что оно незаслуженно и Господь за это спросит.
Мне кажется, для русского человека настоящее счастье может быть только в Храме. Там он под Покровом, там он спокоен. Ведь не случайно же у русских счастье совсем рядом со слезами.
* * *
Как же так могло случиться, что человек без Веры оказался на столько десятилетий лучшим человеком в России? Как могло случиться, что русский человек надолго перестал осознавать, что кто бы то ни было без Веры – вообще не интересен.
Как же можно жить без Веры? Что толку, что тебе объяснят физическое происхождение молнии, а как жить без Чуда? Как жить русскому?
* * *
Русское делание. Русское созерцание…
Все-таки даже в этой нищете и пустоте всегда существовала атмосфера для жизни русской души. Погружение. Подробности. В этом погружении и заключается постижение. Не многословие, не суета, а проникновение и разработка. Каллиграфичность существования! Чехов! Он весь на деталях своей каллиграфичности, а уж Бунин и подавно.
Толстой существовал в мире, где каллиграфичность была поддержкой на пути к постижению масштаба. Впрочем, она же была и этим путем.
Достоевский, напротив, шел от масштаба к каллиграфичности. Чехов же – наоборот, как и Бунин.
И всюду в итоге возникал осязаемый, видимый мир. То же Набоков! Только для него «деталь» была наслаждением, лакомством, он ею упивался. Чехов же ею повседневно и обытовленно жил, она для него была средством, не целью.
* * *
Господи! Как бы не потерять это ощущение жизни – таинственное и волшебное!
* * *
Танцующий в «капучино» сахар.
* * *
«Ну вот, это наш первый скандал на твоем языке». (Из некой пьесы)
* * *
Нашел записку, признание. Каракули с жуткими ошибками. Долго читал, улыбался, потом взял красный карандаш и аккуратно исправил ошибки…
Что потом?
* * *
Она:
– Я, наверное, самая ревнивая женщина на свете.
Он (твердо):
– Нет. (И вышел в ванную.)
Пауза. Ее изумление и обида. Долгое молчание. До изнеможения самомучения. «Кто же та… самая ревнивая?»
* * *
Постоянное ощущение утраты. Утраты чего-то важного, естественного… и единственного.
* * *
Неизбежность, несбыточность, невозвратность – три субстанции человеческого бытия.
* * *
А. не может терпеть, даже если на нее лают собаки.
* * *
Все-таки «кино» – это не просто пересказ сюжета. Это пластико-ритмическое мышление. Соединение ритма пластики и цвета, температур и режимов.
Тонкость начинается там, где кончается необходимость пересказывания сюжета. Но тут важно и не опуститься до шифрования пустоты. «Классика», как мне она видится, и есть то самое, волнующее всех, наполнение. Эмоция, масштаб мышления и способ выражения!
Но «пилотаж» еще возможен и в том, когда «как» становится тем «что». Великое дело, когда это «как» не погибает в чистой форме.
* * *
Итальянские политики за ужином в ресторане. Долгие умные рассуждения, мелькают имена, фамилии, политические ситуации, их причины и следствия… – все это чинно, спокойно, самоуверенно, чередуя блюда и вина.
Потом принесли счет. Долго смотрят, подняв на лоб очки, считают, сверяют с тем, что ели, передают друг другу счет, кивают головами, потом долго высчитывают, по сколько им нужно скидываться. Тащат из карманов бумажники, мусолят купюры, пересчитывают.
Последним уходя, один прихватил из оставленных чаевых какую-то мелкую бумажку.
* * *
Невротик на бензозаправке. Весь дергается, что-то говорит, попрыгивая, бензозаправщику. Все время повторяет: «Ты меня понимаешь?!.. Ну ты же меня понимаешь!» Тот, кивая в испуге, напряженно смотрит на сосок, держа его обеими руками.
Отняв Бога, его попытались заменить идолом Коммунизма, и все рухнуло. Только изуродовали национальное самосознание.
Неврастеник берет деньги у старухи, сидящей впереди, тепло прощается с заправщиком и, подпрыгивая, усаживается в машину. Она тут же срывается с места.
* * *
В китайском ресторане. Сидим, ужинаем. Толя говорит: «Нет, я только рыбу, больше ничего».
Стали приносить китайские штучки, водоросли и так далее. Потом принесли курицу под сладким соусом и еще что-то под таким же соусом, но поменьше. Решили, что это и есть рыба для Толи. Он начал есть. «Вкусно». Все попробовали. Я тоже. Говорю: «Что-то не похоже на рыбу». «Нет! – говорит Толя. – Даже вкус рыбный». Все съел, отвалился…
Через мгновение подходит «мэтр»: «Ваша рыба уже почти готова, ее заканчивают». – «А это что было?» – «А это свинина».
Принесли рыбу дикой величины и еще тарелку рису.
Ужасно мы хохотали. Толя чуть не окочурился.
* * *
В детстве я пытался записать на только что купленный отцом магнитофон радиоспектакль. С шагами по болоту и выстрелом. Шаги делал губкой в тазу с водой…
* * *
Да все довольно просто. Просто совершенно потеряли всякую самостоятельность мышления. «Руководящая роль партии» истребила человеческую инициативу и доверие, самостоятельность и надежду.
Тонкость начинается там, где кончается необходимость пересказывания сюжета.
Отняв Бога, его попытались заменить идолом Коммунизма, и все рухнуло. Только изуродовали национальное самосознание.
* * *
Аэропорт. Токио. Странный звук, навязчивый и странный. Постепенно приближаемся к нему. Человек играется – водит краешком пластикового стаканчика по небритой щеке…
* * *
Старая телефонная книжка. Иных уж нет… Что-то стало с этими?..
Путешествие по записной книжке (польский рассказ «Яичко»). Пронзительные воспоминания.
То ли это после войны, или отсидел, или вернулся из эмиграции…
Читать бесплатно другие книги:
