Воровская трилогия Зугумов Заур
Служа консультантом по приобретению недвижимости в одном из центральных банков Северной столицы, он был еще и хозяином совместного российско-турецкого предприятия по производству полиэтиленовых пакетов и имел маленький заводик в пригороде Питера по производству минеральной воды боржоми. К тому же он держал свою финскую баню на Васильевском острове.
Это заведение было настоящим земным раем, который предоставлялся только избранным, а кроме того, здесь была настоящая штаб-квартира для многих деловых людей Питера, в чем я сам смог убедиться.
Найти особняк, где жил сей предприимчивый бизнесмен, было намного проще, чем туда попасть. Владения Арона находились в одном из живописных мест Гатчины, примерно в тридцати километрах от Санкт-Петербурга.
– К сожалению, трудно застать хозяина в это время дома, – сказал мне в домофон вежливый и приятный голос дворецкого, – но, если вы назовете свое имя, мы тут же свяжемся с ним и сообщим все, что вы пожелаете.
Я конечно же назвал не имя, а кличку, да и то несколько завуалированно, чтобы догадаться смог именно старый каторжанин, а не кто-нибудь посторонний. Зачем зазря палить малину?
Сколько лет прошло, может, уже и позабыл часом, стал подумывать я, с неприязнью наблюдая за движущейся видеокамерой внешнего наблюдения, чем-то напоминающей мне зоновскую вахту. Было холодно, шел снег, но ветра не было. Уже несколько минут я прохаживался по аллее вдоль этих хором, как вдруг массивная железная дверь отворилась, из ворот выскочил огромный детина под два метра ростом и не пошел, а побежал в мою сторону. Снег хрумкал у него под ногами так, будто бежал не человек, а ехала легковушка. Такая ретивость была хорошим знаком, решил я и не ошибся.
– Простите, что заставили вас так долго ждать, господин Зугумов, – проговорил молодой человек, теперь уже не казавшийся мне отморозком с бритой шеей, как показалось сначала.
«Ага, значит, все же не забыл меня старый жид, даже фамилию мою запомнил», – тут же промелькнуло у меня в голове.
– Ну что вы, что вы, – попытался я сделать вид искушенного во всех вопросах человека, – ничего страшного не произошло. Я ведь понимаю: безопасность в наше время абсолютно необходима.
– Прошу вас, – продолжал суетиться молодой человек, показывая рукой на особняк. – Дом Арона Давидовича к вашим услугам, а сотрудники – в вашем полном распоряжении.
– Ну, полноте вам, молодой человек, полноте! Мне нужно просто немного отдохнуть с дороги, а для этого необходимы всего лишь камин да кресло.
– Не беспокойтесь, они уже ждут вас в гостиной.
Вот таким образом, беззаботно любезничая с этим, по всей вероятности, отставным офицером некогда могучего КГБ, мы вошли в дом, а затем и в небольшую, но уютную гостиную, где в камине, построенном в стиле барокко, весело потрескивало несколько поленьев сухих дров. Я расположился в уютном кресле и через несколько минут уже потягивал вприкуску ароматный чай, с интересом рассматривая богатую и со вкусом обставленную гостиную и картины, висевшие на стенах.
Описывать этот особняк нет надобности, одно слово – хоромы. Арон «притухал» здесь лишь в выходные, а в остальные дни недели он жил на питерской квартире почти в центре города, вместе с семьей.
Глава 24
Я прибыл в будний день, поэтому встретились мы с ним только к вечеру. Арон познакомил меня с некоторыми из своих деловых партнеров и в какой-то степени друзей, которые остались с ним то ли после совещания, то ли после удачно проведенной сделки.
Вскоре наш разговор перешел совсем в другое русло. Да, четырнадцать лет прошло с тех пор, как мы расстались после освобождения из зоны в Коми. Много воды утекло за это время, так что нам было о чем вспомнить и что рассказать друг другу.
– Арон, мне нужна работа, и под Новый год я должен быть в Берлине, – начал я разговор по существу после того, как мы вспомнили добрым словом порядочных людей и недобрым – негодяев.
– Ну что ж, работа для тебя будет, Заур, такие люди, как ты, всегда нужны и на дороге не валяются. Насчет Берлина не знаю, но вот в Дрездене на Новый год ты будешь, это я могу тебе почти обещать. Кстати, как насчет ксивоты, бродяга?
– С правилом все в порядке, Арон, не беспокойся.
– Ну, тогда отдохни пару дней, пока я позабочусь о твоей скорой поездке в страну колбасников и пивоваров. Попарься в баньке, с девками поамурничай да водочки попей русской. В общем, отдохни по-барски; по глазам вижу, ты, старина, подустал немного.
– Да, есть маленько.
– Ну, вот видишь, Арон еще способен отличить по глазам уставшего босяка от бешеного фраера.
Ну что ж, я внял совету старого приятеля, только вместо водочки по моим жилам потек героин. Почему именно Дрезден? Думая над этим вопросом, я и заснул в ту ночь, а уже следующим вечером Арон объяснил мне все и ввел в курс дела.
Оказывается, в Дрездене вот уже около десяти лет жил двоюродный брат Арона, Михоил. Одаренный художник и реставратор, он занимался скупкой старинных художественных ценностей, реставрировал их и перепродавал. Бизнес его процветал, а клиентами были очень богатые люди – от управляющих банками до титулованных особ Европы.
Для некоторых операций, кстати вполне законных, но связанных с доставкой крупных сумм денег в ту или иную страну, ему нужен был верный человек. А на ловца, как говорится, и зверь бежит. Рекомендации Арона было более чем достаточно для его предприимчивого и делового брата, поэтому, договорившись с ним обо всем по телефону, Арон стал готовить меня в дорогу. И то, с каким рвением он взялся за дело, давало мне основание предполагать, что он в доле со своим братом, но меня это не интересовало. Я всегда умел быть благодарным человеком.
Звонок в Берлин застал Валерию врасплох. Она никак не могла поверить в то, что звоню именно я. Позже я узнал, что до нее дошли слухи о моем расстреле и она уже было похоронила меня в своей душе, как вдруг я объявился в Германии, и не с кем-нибудь, а с ее лучшей подругой.
После этого ни слуху ни духу, и вот вдруг неожиданный звонок из Питера, сообщающий ей о том, что я скоро должен буду приехать в Германию.
По тому, как Валерия спросила у меня о Ларисе, я понял, что она ничего не знала о нашем сыне. Ну и слава богу, решил я.
Объяснив ей, что в самом ближайшем времени я буду в Дрездене по делам фирмы, в которой работаю менеджером по маркетингу, я попросил ее о том, чтобы она хоть издали показала мне сына, тем более что путь от Берлина до Дрездена был недолгим: на машине около двухсот километров.
– Зачем же издали, Заур? – услышал я неожиданный ответ Валерии. – Он знает, кто его настоящий отец.
Я был поражен этим, но что можно сказать по телефону? Мы договорились о том, что как только я прибуду на место, то позвоню ей и там уже все будет видно.
Через несколько дней, имея на руках билет в Дрезден и бумаги эксперта-искусствоведа и поблагодарив Арона за все, что он сделал для меня, я выехал в Москву и по прибытии, прямо с Ленинградского вокзала направился в аэропорт Шереметьево, нигде при этом не останавливаясь. Деньги, которыми любезно «взгрел» меня Арон, я предусмотрительно перевел в одном из банков Питера в дорожные чеки American Express.
Еще в мой первый приезд в Германию я убедился в том, что дорожные чеки за границей весьма удобны. Их даже не нужно декларировать на таможне, хотя, безусловно, за безопасность тоже приходилось платить.
После того как в октябре 1994 года в Москве хапнули Владимира Свитковского, немцы стали более разборчиво подходить к системе пропуска на свою территорию наших сограждан, тем более судимых. Малейшее нарушение паспортного режима – и путь в страну Шиллера и Гёте любому из них был навсегда заказан.
Больше того, после наплыва в страну нашей братвы немецкая полиция создала спецподразделение по борьбе с русской мафией со специфически русским названием «Тайга».
Ну а мытищенский киллер оставил после себя длинный кровавый след, расстреляв осенью 1994 года в Берлине на Ансбахерштрассе известного и богатейшего коллекционера старинных икон Владимира Ляховского, забрав у него уникальную коллекцию и немалую сумму в марках. Но этого ему показалось мало, и буквально несколько дней спустя, в том же Берлине в собственной картинной галерее на Курфюрстендам, он умудрился пристрелить в затылок коллекционера Алексея Глезера, сорвав и там немалый куш в валюте и иконах.
Так что мне нужно было быть более чем осторожным, прежде чем я не пересеку границу Фатерлянда. Но слава богу, некоторый опыт, связанный с пребыванием в этой стране, у меня уже был, да и объясниться я мог с любым немцем, а это обстоятельство было очень немаловажно в моем положении, если не сказать больше. Ибо исход любого дела в чужой стране в первую очередь зависит от знания языка, на котором говорит ее народ.
В Дрезден я прибыл холодным декабрьским утром, за день до Нового года. Я поселился в недорогом отеле «Саксония», почти в центре города, но позже переехал на квартиру к одному пожилому немцу. Эту хату посоветовал мне Михоил, который оказал мне впоследствии помощь, выказав необыкновенные великодушие, деликатность и щедрость.
Правда, единственным неудобством, связанным с моим новым местом жительства, была железная дорога, которая проходила совсем рядом, но я не собирался долго задерживаться в этой берлоге, поэтому и не обращал на такую мелочь особого внимания.
Знал бы старый педант домовладелец, предупреждая меня об этом неудобстве, при каких условиях мне приходилось порой засыпать, – диву бы дался, это уж точно.
В самое ближайшее время меня вновь ждала дорога: сначала в Берлин, а куда затем – оставалось только гадать. А пока, после звонка из отеля «Саксония» в Берлин Валерии, еще только прибыв в Дрезден, я с трепетом в душе ждал встречи с сыном, наверно, так же, как и с его красавицей матерью, с которыми не виделся ровно пятнадцать лет.
Глава 25
В самолете я раздумывал о предстоящей встрече, однако ничего более подходящего для этого свидания, чем знаменитая на весь мир Дрезденская картинная галерея, мне в голову почему-то не пришло. Я вообще ничего не знал об этом городе, кроме того, что Дрезден – это столица Саксонии. Что касается туристического проспекта, то я купил его уже на аэровокзале.
В тот день я прогуливался по коридорам второго этажа галереи, как-то рассеянно рассматривая развешанные на стенах шедевры старых мастеров, и нервно поглядывал на часы. Я опоздал немного, поэтому и переживал, как вдруг абсолютно неожиданно услышал за своей спиной некогда дорогой и любимый голос Валерии, произнесший всего два слова: «Здравствуй, Заур!» Страшась реальности и в то же время мечтая о ней, я не спеша повернулся. Предо мною стояла все та же богиня, какой она была много лет тому назад, казалось бы ничуть не изменившаяся за это время.
Она напомнила мне картину Ренуара, которую я только что разглядывал. Отливающие светящимся агатом, высоко зачесанные волосы, пряди, вьющиеся у глаз, ложащиеся на нежную шею. Крохотные морщинки в уголках миндалевидных изумрудных глаз только придавали ласковость ее улыбке. Она не нуждалась в косметике, и было видно, что почти ей не пользовалась, ибо ее лицо все еще хранило свежесть и мягкие тона молодости.
Не сводя с нее взгляда, который мог бы расплавить любой металл, я сделал ей навстречу несколько шагов, и, приблизившись, мы, как когда-то в столыпинском вагоне, утонули в жарких объятиях друг друга. Через какое-то время разомкнув руки и немного отстранив ее от себя, я увидел, что Валерия тихо плачет, подняв голову и глядя мне прямо в глаза.
Она была по-прежнему хороша и желанна! Мой взор был прикован к ней, как к чему-то божественному и невероятно прекрасному. Я не мог вымолвить ни слова, лишь поднося ее руки к своим губам, целовал по очереди каждый палец и не сводил взгляда с ее изумительных глаз.
Наконец я пришел в себя и постарался произнести слова приветствия, вложив в эти несколько фраз весь огонь своего сердца:
– Здравствуй, Валерия, здравствуй, любовь моя!
Откровенно говоря, я даже не догадывался раньше, как сильно любил эту женщину, как не хватало мне ее все эти годы.
Неожиданные повороты судьбы, неистощимой на дьявольские выдумки, зачастую превосходят самые вычурные замыслы людей. Действительность порой творит настоящие чудеса. Познакомившись в тюрьме пятнадцать лет тому назад, мы расстались с ней после личного свидания на далекой северной командировке, куда она приезжала ко мне с двухлетним сыном, и никогда больше не виделись.
И вот, по сути, первая наша встреча на свободе, да еще и при таких обстоятельствах. Я находился в тот момент как бы в другом измерении. Да и она, я это чувствовал, очень переживала и нервничала. Потихонечку мы начинали обретать ощущение реальности. Валерия взяла меня под руку, и мы стали ходить по коридорам этого храма искусств, тихо разговаривая и делясь впечатлениями о пройденном этапе нашей жизни.
Есть два свойства, к которым неустанно стремится душа человека: сердечная доброта и смирение. Нечасто встречаешь их в нашем суровом мире, среди людей холодных и полных гордыни, однако именно доброта и смирение говорили устами Валерии.
Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как мы встретились, час или два? Но она успела поведать мне очень многое. Прежде всего, как нетрудно догадаться, она рассказывала о нашем сыне.
– Твои откровения, моя дорогая пропажа, я выслушаю чуть позже. Думаю, это сходится и с твоими желаниями, не правда ли? – улыбаясь с хитринкой во взгляде, проговорила Валерия, не отпуская мой локоть и в то же время тихонечко подталкивая меня к выходу.
– Да, конечно, милая, это не к спеху, тем более что жизнь моя так предсказуема, что ты почти и так все о ней знаешь.
– Ну не скажи, дорогой, не скажи, – вновь загадочно продолжила она. – Ну да ладно, с этим повременим немного.
Так, перекидываясь маленькими, не договоренными до конца фразами, мы оказались на улице. Кругом было удивительно тихо и белым-бело, хотя снег и не шел. Я полной грудью вдохнул морозный воздух и, повернувшись к Валерии, замолк. В этот момент говорили лишь мои глаза. Она поняла меня без слов, улыбнулась и, показав рукою куда-то вдаль, повела меня под руку к сосновой аллее, которая начиналась в нескольких сотнях метров от нас.
Наконец мы вошли в аллею. Мягкий пушистый снег, еще не успевший слежаться, хрустел у нас под ногами, и у меня было такое ощущение, что все это уже где-то было. Вероятнее всего, это мои собственные представления о нашей предстоящей встрече, посещавшие меня в разное время и в разных местах, оказались так схожи с действительностью, что я на какое-то мгновение утратил чувство реальности.
Пройдя еще немного в глубь аллеи, мы остановились неподалеку от молодой одинокой парочки, стоявшей рядом у красивой и стройной королевской сосны. Совсем еще юный кавалер нежно прижимал к себе свою не менее юную девушку и отогревал своим дыханием ее руки, которые она поднесла к его лицу. Над ними вился легкий парок от их дыхания, поэтому и лиц было не разобрать.
Валерия не дала мне даже опомниться.
– Заур, – обратилась она к молодому человеку по-русски, – подойди, пожалуйста, сюда.
Юноша что-то сказал своей подруге и, видимо извинившись, не спеша подошел к нам.
– Позволь представить тебе, мой мальчик, Заура Магомедовича Зугумова – артиста по профессии, авантюриста по призванию и твоего отца по крови.
Я не мог вымолвить ни слова.
Передо мной как на экране промелькнули события пятнадцатилетней давности, когда почти так же Валерия велела привести его в кабинет начальника колонии и сказала: «Заурчик, посмотри туда, – это твой папа!»
Только тогда он был двухлетним малышом, а здесь передо мной стоял уже довольно взрослый и, по всему видно, хорошо воспитанный молодой человек.
Он был красив какой-то женской красотой: нежная, цвета слоновой кости, кожа, темные, как у матери, волосы, шелковистые и кудрявые, необычайно длинные, загнутые ресницы, а под ними – изумрудного цвета глаза.
– Здравствуйте, – вежливо проговорил Заур и протянул мне свою тонкую и изящную руку так, будто я был простым знакомым, а не его родным отцом. Но хоть и в гневе, а я все же успел отметить, что руки у него мои.
Меня будто обдали холодным душем, правда, я тут же пришел в себя и волнения как не бывало. Позже я благодарил Бога за эту встряску.
– Ну, здравствуй, здравствуй! – крепко пожал я протянутую руку и повернулся к Валерии, будто он меня вовсе и не интересовал. Она как ни в чем не бывало улыбалась и смотрела на нас обоих ласковым взглядом, словно говорившим мне: «Ну что, нашла коса на камень?» Затянувшуюся паузу разорвал я сам, обратив внимание на одинокую фигурку девушки, стоящей за спиной у матери с сыном.
– Может, представишь меня этой юной леди? – обратился я к сыну почти безразличным тоном.
– Да, конечно, – как-то рассеянно ответил он, не сводя взгляда с матери. – Светлана, – тихо позвал он девушку.
Когда малышка подошла ближе, я не поверил своим глазам. Передо мною стояла маленькая проказница, которая когда-то запомнилась мне своим не по годам острым умом и милыми проделками избалованного ребенка. Это была дочь Сергея и родная племянница Ларисы. Только теперь это была высокая и статная девушка, молчаливая и даже слегка робкая, вот только взгляд серо-голубых глаз плохо сочетался с застенчивостью и сдержанным немногословием.
Теперь я понял, отчего с первых же минут отношение сына ко мне было таким холодным и безразличным, но виду не подал. Как ни в чем не бывало я пригласил всех в ресторан, отпраздновать нашу встречу, а затем, ближе к вечеру, встретить Новый год в шикарном зале отеля «Саксония», где я заблаговременно заказал места, но у них на этот счет было другое мнение.
– За приглашение, Заур, спасибо, – уже чуть ли не официальным тоном и все с той же неотразимой улыбкой на губах стала посвящать меня Валерия в их планы, глядя на меня в упор взглядом голодной тигрицы. – Дело в том, что нас уже ждут к вечеру дома в Берлине.
– Ну что ж, в таком случае не смею вас задерживать, – обиженно проговорил я.
– Нет, нет, ты не понял меня, Заур. Всех нас.
– И меня тоже? – недоверчиво переспросил я.
– Ну конечно! А зачем же мы сюда приехали? Мой муж давно хочет увидеться с тобой, и такой случай, как этот, просто подарок судьбы, да и только.
– Я согласен, – проговорил я после показного минутного колебания. – Мне только нужно предупредить кое-кого. Я думаю, ты меня понимаешь, Валерия?
– Да, конечно, Заур, давай заедем куда надо и побыстрее отправимся в путь.
– А к чему такая спешка?
– Видишь ли, по дороге сюда мы слушали по радио прогноз погоды, синоптики обещали к вечеру снег с пургой.
– Ну что ж, это меняет дело, – с некоторой долей иронии проговорил я, и, тут же расположившись в новеньком джипе, мы заехали в отель, где я обосновался только вчера.
Я снял заказ на столик в новогоднюю ночь и позвонил Михоилу, предупредив его о том, что уезжаю в Берлин на несколько дней. Он пожелал мне счастливого пути, прекрасно меня понимая, и спросил, не нужно ли мне еще денег. Они мне не помешали бы, но я не хотел делать лишний крюк, который задержал бы нас на целый час, тем более что дело шло уже к вечеру, к новогоднему вечеру.
– Нет, спасибо, – искренне поблагодарил я доброго еврея. – Все в порядке.
Глава 26
Буквально через полчаса красный «мерседес»-джип, рассекая снег на автобане, сыпавший, как и прогнозировали синоптики, большими хлопьями и подгоняемый сильным встречным ветром, уносил нас в неведомую мне даль. За рулем сидела Валерия, а это значит, что если бы мы и доехали до места назначения, то лишь на следующий Новый год, не раньше.
– По моему, ты слишком быстро едешь, Валерия, тебе не кажется? – прервал я гнетущую тишину в салоне. – Может, уступишь место за рулем?
Удивительно, но, не сказав ни слова, она остановила машину, и мы поменялись местами. Даже в это короткое время было заметно, в каком напряжении она вела машину и как устала. Я включил скорость, джип плавно взял с места, и мы тронулись в путь.
Через несколько минут я услышал сзади реплику сына, которая, как я понял, была предназначена мне.
– Ну, слава богу, Светик, теперь, пожалуй, хоть вовремя домой доберемся.
– Не надо язвить, дорогой: тише едешь – дальше будешь, – попробовала осадить его мать. – Ты еще отца своего не знаешь. Надо будет, он на этой машине умудрится еще и в космос взлететь, а то и куда подальше. С него станется!
Все дружно рассмеялись. Я внимательно следил за дорогой и как бы не обращал внимания на то, о чем говорили в салоне автомобиля, в то же время весь превратившись в слух. Боковым зрением старого кошелечника я видел, как Валерия следила за каждым моим движением, чувствовал, как сзади еще две пары глаз тоже не прочь были понаблюдать за мной, но старался не отвлекаться на них и не обращать внимания. К сожалению, у меня это плохо получалось.
Пурга тем временем усилилась не на шутку, и снег буквально заваливал лобовое стекло автомобиля так, что щетки еле успевали его отгребать, порою было не видно ни зги. В какой-то момент я ясно увидел чуть в стороне от дороги еле-еле светящийся комок. Нетрудно было догадаться, что это был салон застрявшей в снегу машины, которая, судя по тому, как она стояла, заехала туда на большой скорости. Я потихоньку притормозил и стал подавать назад до тех пор, пока не поравнялся с ней.
– Что случилось, Заур? – спросила взволнованно Валерия.
– Посмотри вон туда, дорогая, – показал я рукой на еле светящийся в ночи огонек.
– Боже мой! – услышал я тревожный голос Валерии. – Там же, наверное, есть люди. Заур, они ведь могут замерзнуть!
– Да, скорее всего люди там действительно есть, но замерзнуть мы им не дадим, не таких отогревали!
Я внимательно и многозначительно посмотрел на Валерию, а она, тут же поняв мой намек, приободрилась.
– Так, а теперь все успокоились, – скомандовал я тоном, не терпящим возражений, – и слушайте то, что я вам скажу.
Видно, в тот момент Богу угодно было, хотя и таким вот странным образом, «пробить меня на вшивость» и тем самым определить мои дальнейшие отношения со старшим сыном и его матерью.
– Заур, ты пойдешь со мной, а вы, дамы, оставайтесь в машине. И чтобы до тех пор, пока мы не вернемся, вы и носа не высовывали на улицу. Все поняли?
– Да, конечно, дядя Заур, мы все будем делать так, как вы говорите. Правда же, тетя Валерия? – испуганным голоском проговорила Света.
– Да, конечно, дорогая, ничего не бойся: дядя Заур знает, что делает. На российских дорогах такие заносы – частое явление зимой, – проговорила Валерия, перебравшись на заднее сиденье и прижимая по-матерински Свету к себе.
Я выключил уже почти остановившиеся щетки, но двигатель оставил включенным и даже немного прибавил обороты. Резко выскочил из машины, обойдя ее, помог выбраться сыну, и, проваливаясь почти по пояс в рыхлый снег, под вой вьюги мы тронулись в сторону выброшенной в поле машины.
Метров двадцать нам пришлось преодолевать десять минут, не меньше. Когда же, открыв машину, мы увидели там живых и невредимых мужчину и женщину, счастью нашему не было предела.
Но мы просто возликовали, когда на заднем сиденье обнаружили еще двух малышей, укутанных в плед. Надо было видеть, как радовались и благодарили нас эти люди!
Но для разговоров времени у нас не было. Общение с ними я поручил сыну, ибо говорить по-немецки так, как он, я конечно же не мог, да и недосуг было. Пока он объяснял им порядок перетусовок из одной машины в другую, я взял самую маленькую девчушку, укутал ее хорошенько и понес к нашему джипу.
Дамы наши чуть с ума не сошли от радости, когда увидели, какой подарок на Новый год я принес им за пазухой в буквальном смысле этого слова. Пока они успокаивали испугавшегося и уже достаточно замерзшего ребенка, я пошел за другим.
Вторым был пацаненок, но такой же испуганный и продрогший, как и его сестренка. Лишь в последнюю очередь мы с Зауром помогли их родителям перебраться в наш автомобиль.
Пока в салоне Валерия оказывала им первую помощь, я очистил лобовое стекло от снега и, сбавив обороты, вновь тронулся в путь. На часах было около девяти, а до Берлина оставалось всего километров сорок.
«Успеем», – решил я и не стал применять вариант погони, тем более что в машине было четверо детей, не считая их родителей, и некоторые из них нуждались в медицинской помощи.
Почти всю дорогу до Берлина я ехал с улыбкой на устах. Было ощущение, что я попал в театр или в немецкий балаган, но один момент мне все же запомнился надолго. Когда молодая женщина, мать этих двух очаровательных малышей, спросила у Валерии, кто этот молчаливый мужчина, та не успела даже рта открыть, как Заур опередил ее, сказав, что это его отец, вчера прилетевший из России. Я был вознагражден щедрее, чем мог рассчитывать. Все остальное уже было второстепенным.
В Берлин мы прибыли вовремя, даже успели заехать в больницу, но с нашими попутчиками все обошлось, хотя это было видно уже через полчаса после их избавления из снежного плена. Но я находился в Германии, а это были немцы, и этим все было сказано.
Знакомство с человеком, который заменил моему сыну на долгие годы отца, все же состоялось, как мы и планировали, в новогоднюю ночь. В предыдущей книге я уже упоминал о том, что это был очень порядочный, добрый и интеллигентный человек, поэтому повторяться не буду, а лишь опишу его внешность.
Он был человеком средних лет, несколько выше среднего роста, чрезвычайно стройный, с лицом серьезным, но симпатичным, с волосами, начинающими седеть и отброшенными назад.
Несколько дней, проведенных в их доме, открыли мне глаза на многое в человеческой жизни. Узнал я и о будущем своего сына. Оказывается, в самом скором времени он собирался жениться на Светлане. А пока они оба учились на первом курсе Берлинского университета.
Отношение его ко мне резко изменилось в ту новогоднюю ночь, когда, волею случая, нам вместе пришлось спасать семью учителя.
Он очень гордился этим первым в своей жизни по-настоящему благородным поступком. А я в, свою очередь, старался показать его значимость и гордость за сына.
С Валерией у нас тоже было время объясниться. Я рассказал обо всем, что произошло со мной за эти пятнадцать лет нашей разлуки. Она внимательно слушала меня, порой смахивая с глаз набежавшую слезинку, а иногда, закрыв лицо руками, не стесняясь, плакала, употребляя при этом в порыве откровения столь приятные мне слова: «родной» и «дорогой»…
Знала она и о том, что у Ларисы от меня тоже есть сын, но не осуждала нас за это.
– А какое я имею на это право? – спрашивала она. – Ведь у тебя была своя жизнь, да и тому, что ты подарил ей прекрасные мгновения счастья, я могу быть только рада.
Это обстоятельство, кстати, и послужило поводом к тому, что наша встреча с сыном была такой холодной. Чуть позже я постарался объяснить некоторые вещи, которые ему еще не были понятны.
Через несколько дней, проведенных в этом Эдеме, мне пришлось проститься и вновь отправиться в путь. Меня ждал в Дрездене старый еврей Михоил, чтобы поручить одно очень деликатное дело.
Так что уже в начале января 1996 года мне пришлось побывать в Голландии.
Глава 27
Описать более подробно все странствия по европейским странам в качестве доверенного лица этого в высшей степени порядочного человека я решил в следующей моей книге, «Записки карманника», которую пишу, можно сказать, параллельно с этой. Здесь же мне хотелось бы остановиться на последнем моем вояже, который состоялся в Афины.
Я прибыл в столицу Греции в конце марта 1996 года и сразу же из аэропорта направился домой к человеку, который должен был ждать меня, чтобы передать маленькую, но изрядно покоцанную статуэтку Аполлона из своей личной коллекции.
Лошадь торопится к дому, уповая на овес в своих яслях. Но разве знает она, что везет в торбах? Мир устроен разумно! И не чувства правят миром, а интересы. Но ожидал меня там, к сожалению, Интерпол.
Михоил вел честный бизнес и с законам ладил так же, как и почти любой из евреев, так что через сутки после задержания меня освободили, но тут я уже оказался в лапах своих, родных российских мусоров. Им нужна была информация, которой я не владел.
Дело в том, что чуть ранее, в 1992 году, в Афинах был убит Вася Стилидис по кличке Грек Сухумский. Эмигрировав в 1988 году, он занялся контрабандой антикварных ценностей. Но в начале девяностых, в связи с запалом его немецких коллег на одном из картинных аукционов в Лондоне, ударился в бега, а еще через некоторое время в Интерпол поступила информация о том, что он убит.
Человек, который ожидал меня в Афинах, чтобы передать статуэтку, был когда-то связан с покойным и все это время находился под пристальным наблюдением Интерпола. Я прибыл на эту встречу в неудачное время и в недобрый час. Так иногда бывает в нашей жизни, поэтому я и не отчаивался. Главным было выпутаться из этой истории, ведь на меня у них ничего не было, но тем не менее я уже был «под опекой» легавых.
Меня любезно препроводили в аэропорт и не оставляли в покое до тех пор, пока не увидели, как я сажусь в самолет, следовавший в Москву, помахали ручкой и удалились. Ну а в Шереметьеве меня уже ждал конвой, который не менее любезно, чем их коллеги в Греции, доставили на «Петры».
Здесь около недели меня со всех сторон пробивали на вшивость, но, ничего не найдя, отпускать не спешили. Я уже давно понял, что тюрьмы мне все же не миновать, и легавые меня в этом не разочаровали.
Из Петровки, 38, меня перевели в 35-е отделение милиции на Таганке и, вы не поверите, предъявили обвинение в карманной краже у какого-то грека. Это уже был абсолютный бред. Забыв обо всем, я до слез смеялся над этим горе-следователем, а точнее, над выражением его лица.
Мусорок был молод и, видно, не привык еще к профессиональному беспределу и наглости своих коллег. Вечером следующего дня меня уже отправили в Бутырку, где мне пришлось отсидеть около двух лет, прежде чем состоялся суд, а затем и этап в лагерь во Владимирской области.
Эти неумолимые тюремные двери, однажды замкнувшись, распахиваются уже не скоро: они кажутся окаменевшими, навсегда неподвижно застывшими во мраке острогов. Они с трудом поворачиваются на своих петлях, особенно когда приходится кого-нибудь выпускать. Войти – легко, выйти – дело другое…
Часть IV. Бутырка
Глава 1
Время – вор. Сегодня ты богат, как арабский шейх, а завтра счастлив, если можешь позволить себе горсточку риса, так что искателям приключений я бы советовал занимать место где-то в центре колеса Фортуны: если вы и не сможете подняться достаточно высоко, то, по крайней мере, не сможете и опуститься слишком низко.
Итак, я вновь оказался в Бутырке. Только вор способен задержать вора, и только закон может освободить его, как говорили древние греки. Но узников Бутырского централа этот закон почему-то не жаловал. По три, пять, а иногда и по семь лет люди в буквальном смысле слова гнили здесь – в переполненных и вонючих камерах этого мрачного, таинственного и человеконенавистнического каземата, еще лишь только находясь под следствием и даже не имея представления о том, когда же, наконец, предстанут пред судом.
В начале апреля 1996 года, после нескольких суток, проведенных «на сборке», меня «подняли на аппендицит», в общую хату 164-А. К тому времени я уже начал подкумаривать и чувствовал себя неважно. Дело в том, что все время, проведенное на свободе, я плотно сидел на игле, а те запасы малясы, которые я затарил при запале в надежный гашник, подошли уже к концу.
Бутырка образца 1974 года, когда я впервые «заехал» сюда, и та же тюрьма, в которой я находился теперь, были схожи меж собой как небо и земля. Я сравниваю в первую очередь основу всех исправительных учреждений ГУЛАГа – режим содержания заключенных, ну и, безусловно, местную администрацию.
Без этого основного (после воровского) органа тюремной власти любое сравнение будет неполным. Как и подобает истинному бродяге, хотелось бы в первую очередь вспомнить о Жулье, находившемся в то время на централе. Это были: Дато Ташкентский, Дато Какулия Тбилисский, Тимур Кутаисский, Робинзон, Валера Тбилисский, Мераб Бахия, Тенгиз Кучуберия, Славик Паки Гудаутский, Якутенок, Маис, Степа Мурманский, Богдан Махачкалинский, Гоча Мамаладзе, Боквер, Бадри, Гиви Црипа, Авто Сухумский, Руслан Осетин, Гриша Серебряный, Гуча Тбилисский…
Думаю, нетрудно догадаться, что при постоянном пребывании в любой тюрьме такого количества урок там должен быть порядок. Несмотря на то что условия содержания почти во всех камерах были абсолютно невыносимыми, а работа следственных органов и судов, мягко выражаясь, оставляла желать много лучшего, тем не менее законы везде были чисто воровскими: строгими, но справедливыми. Ни одна мелочь не могла укрыться от зоркого глаза положенца или вора, потому что из этих мелочей в общем-то и построена жизнь арестанта.
Что же касалось администрации, то на смену бывшему музыканту Орешкину, который был, относительно предыдущих своих коллег на посту начальника СИЗО, понятливым, справедливым и по большому счету неплохим человеком, пришел Волков, фамилия которого говорила сама за себя, да еще и со своей свитой, включая одного из своих заместителей – Ибрагимова.
Кстати, это был единственный человек в тюрьме, с которым мне постоянно приходилось вступать в разного рода конфронтации, но не потому, что он был таким уж непримиримым мусором, нет, он просто всем хотел таким казаться. На самом же деле это был натуральный дегенерат с очень ограниченным кругом мышления, да к тому же еще и тупорылый осел, кавказской национальности в придачу.
В камере 164-А, где мне пришлось провести немало времени, рассчитанной на тридцать шесть человек, находилось чуть больше ста, но точная численность людей зависела от очередной килешовки, которая в плановом порядке проходила по нескольку раз в месяц, а то и больше. В хате я никого не знал, но встретили меня, как и было положено, по-каторжански, включая некоторую долю опаски и недоверия. Но после того как, поинтересовавшись присутствием урок в централе, я отписал некоторым из них малявы и получил на них ответ, в кругу братвы меня безоговорочно признали своим.
Хотя о какой там братве могла идти речь? Так, пара-тройка фраеров, нахватавшихся верхушек, да их окружение, «очка ниже», но мнящие из себя блатных или игравшие в эту опасную игру.
Об обиде на людей, даже игравших в блатные игры, конечно же не могло быть и речи. Они в любом случае поступали правильно. Сколько сухарей и блядей плавало во все времена по московским централам, даже несмотря на постоянное присутствие там воров, я знал не понаслышке.
Да и война с разного рода нечистью – беспредельными мордами еще не была закончена. Кое в каких камерах они еще поднимали головы и старались диктовать что-то свое, но все конечно же в таких случаях зависело от камерного контингента, точнее, от понятий и позиций, которые занимал этот самый контингент. Так что процедура приема была такая, какой и должна была быть, и бродяге к ней было не привыкать.
Я знал нескольких Воров из тех, что находились в тюрьме, когда я заехал на Бутырку. Это были: Якутенок, Богдан, Дато Какулия и Маис. Руслана Осетина к этому времени уже вывезли на Матросскую Тишину. С ними я первое время и общался через малявы, через них и узнавал все тюремные и прочие новости, которые мне положено было знать.
Через две недели после водворения в централ, то есть первого мая 1996 года, меня неожиданно выдернули из хаты и, продержав сутки в 139-й тубхате Бутырок, отправили на Матросскую Тишину, на больничку.
Дело в том, что во время кумара у меня вновь открылся чахоточный процесс и я уже начал харкать кровью. А в связи с тем, что по всей стране, но особенно в заключении, с этой бедой уже начали бороться не на шутку, то и меры принимали экстренные.
Глава 2
«Тубанар», куда меня поместили после «прожарки», представлял собой двухэтажное здание из двадцати шести камер. Здесь, так же как и в Бутырке, да и в основных корпусах Матросской Тишины тоже, камеры были забиты под завязку. Но если в переполненных камерах московских тюрем находились здоровые люди, то в камерах-палатах «тубанара» Матросской Тишины на одно место приходилось по три чахоточных арестанта, которые спали так же, как и все и везде, – по очереди.
Можете себе представить квадратное помещение, приблизительно 66 метров, в котором установлено три двухъярусных шконаря на шесть человек, а в камере постоянно находится больше двадцати? Как умудриться приспособиться к таким условиям больным людям?
И ведь приспосабливались же и жили, но… Условия содержания были не просто невыносимыми, они были убийственными. Почти каждый день кто-то из больных арестантов отдавал Богу душу, а иногда – и по нескольку человек в сутки. В почти непроветриваемых камерах-палатах постоянно стоял запах пота, гноя, сырости и смерти.
Увидев весь этот кошмар, поневоле можно было задаться вопросом: зачем же еще судить и приговаривать к каким-то срокам заключения арестантов, находившихся здесь? Больше того, любому из уже осужденных и отбывавших срок в этом земном аду, будь моя воля, я бы засчитывал день за месяц, не менее.
И видит Бог, это не простые слова сочувствующего. За все то время, которое я провел на Матросской Тишине, – с первого мая по одиннадцатое сентября 1996 года, мы вместе с моим корешем Колей Сухумским, с которым были на положении в «тубанаре», сделали столько добра на благо людей, чалившихся здесь, что безо всякой скромности смею утверждать: его трудно переоценить.
Когда я прибыл на «тубанар», в этом централе было тоже немало урок. Это в первую очередь недавно прибывшие сюда из Бутырки Руслан Осетин и Боквер, а также Мегона Зугдидский, Каха Кутаисский, Вардан, Гриша Казанский, Рафик Бакинский, Георгий, Петруха, Миша Питерский…
Но не только они, а ни один из предшествующих им урок, даже серьезно больных туберкулезом, на самом «тубанаре», насколько я знаю, никогда не был. Здоровые воры находились в корпусах, а больные – на «Кресту», который располагался прямо напротив корпуса тубиков.
Думаю, читателю будет интересно узнать, почему все было именно так, а не иначе? Что ж, попробую это объяснить. Начну, пожалуй, с того, что «тубанар» Матросской Тишины был в то время единственным такого рода местом для всех, как московских, так и некоторых областных тюрем. Даже для того, чтобы объявить массовую голодовку именно на этом «тубанаре», желания лишь одного урки было маловато.
Точнее, если рядом не было воров и ни с кем из братьев нельзя бы было посоветоваться, любой из жуликов мог объявить ее сам, но все же для этого нужны бы были очень веские основания. Такие серьезные, чтобы ни у кого из урок на первом же предстоящем после голодовке сходняке не возникло подозрения, что «замутивший голодовку» вор превысил свои полномочия, и чтобы этого урку, не дай Бог, не «тормознули».
И такое серьезное отношение к «тубанару» было не только со стороны жуликов, но и исходило от мусоров с большими погонами. Как ни странно, а вместо «пресса» и «беспредела» администрация Матросской Тишины, наоборот, закрывала глаза на полное отсутствие режима на «тубанаре». Больше того, вырулить от них что-либо для чахоточных больных: продукты питания или лекарства – положенцу здесь было намного проще и почти всегда удавалось, в отличие от некоторых других подобных заведений.
Дело было в том, что «тубанар» определял влияние на режимы всех московских тюрем, да и областных тоже. Малейший кипеш на «тубанаре» – и произошла бы цепная реакция, последствия которой трудно было бы даже представить.
Казалось, почему бы каторжанам не воспользоваться этим обстоятельством и не дать оторваться легавым, заставив их побегать и поволноваться, пусть даже и ценой собственных мучений? Но зачем? Что бы мы от этого выиграли? Арестантская же сдержанность чахоточных приносила немало пользы не только им самим, но и еще многим вокруг.
Думаю, в общих чертах мне удалось охарактеризовать нравы, царившие в туберкулезном корпусе в те годы. К сожалению, для блага тех, кто и сейчас находится в заключении на «тубанаре» Матросской Тишины, во избежание нечистоплотности легавых, я не могу поведать обо всем, что там было, но кое-что все же расскажу…
Глава 3
Итак, первого мая 1996 года я прибыл на «тубанар» и был водворен в 609-ю камеру. Я тут же отписал маляву Руслану Осетину, которого знал и с которым когда-то вместе чалился на особом режиме в Коми АССР, «на Крест». Так же я поставил в курс дела положенца «тубанара», еще не зная о том, что он умирает, и прилег отдохнуть с дороги.
Но мне этого сделать не дали, и кто бы вы думали? Буквально через полчаса после моей малявы дверь в хату открылась, и я услышал давно знакомый и почти забытый голос моего старого друга Женьки Ордина, которого давно уже кличили Колпак.
– Где вновь прибывший?
– Да вон, в углу лежит, замаялся с дороги. Видно, процесс у бедолаги катит. Еле отдышался, пока поднимался по лестнице, – ответил ему один из моих новых сокамерников хриплым и прокуренным голосом.
Я потихоньку открыл глаза и чуть приподнялся на локтях, чтобы убедиться, что не ошибаюсь. Да нет, такие ошибки – редкость. В дверях действительно стоял Женя.
Трудно передать, что почувствовали мы в тот момент, когда наши взгляды встретились. Как сильно изменился мой кореш с тех пор, когда мы виделись с ним последний раз! Видно, и его жизнь здорово потрепала за это время. А разве могло быть иначе? Ведь мы с ним были одной масти.
Перекинувшись парой-тройкой дежурных приветствий, не подавая конечно же и вида, как мы взволнованы и что для нас значит эта встреча, Женька повел знакомить меня с босотой.
Мент-ключник был при этом ручным. Что ему говорили, то он и делал. Мы подошли к 611-й камере, которая вообще была открыта, и вошли внутрь. Это была воровская хата «тубанара». Так повелось, как бы по традиции, что именно в этой самой хате и собирался постоянно общак, да и положенцы «тубанара» сидели всегда именно в этой хате.
– Вот, познакомьтесь, братва, – это тот самый Заур Золоторучка, о котором я вам рассказывал.
Я поздоровался с каждым из присутствующих в хате и, присев на шконарь, огляделся. Камера эта была такой же, как и та, из которой я только что вышел, но, в отличие от нее, где располагалось больше двадцати арестантов, здесь их находилось в пять раз меньше.
Думаю, нет надобности особенно подчеркивать, как меня встретили? Встретили, как и подобает, чисто по-жигански!
Еще только войдя в хату, я сразу обратил внимание на человека, который лежал на полу под единственным окном, заботливо укутанный домашним одеялом и обложенный пуховыми подушками со всех сторон. Это был положенец, с которым меня тут же познакомили, совсем еще молодой босячок-грузин, который медленно угасал прямо на наших глазах.
Я присел возле него на полу и не счел нужным говорить ему разные банальности, которые произносят в таких случаях, а как родному сыну в нескольких словах рассказал, как я вот так же много раз умирал, но всякий раз возвращался к жизни вновь, потому что слишком сильно хотел жить, но все было напрасно. Он уже оказался в холодных лапах смерти, и финал его жизненного пути был лишь делом самого ближайшего будущего, уж на этот счет у меня был богатый опыт.
Забегая немного вперед, скажу, что, к сожалению, я ошибся ненамного, ибо через пять дней после моего прибытия он упокоился с миром. Царство ему Небесное!
Мы справили ему достойные поминки, собрав со всех хат «тубанара» босоту, а мент с «хроники» принес фотоаппарат, с помощью которого мы и запечатлели на память столь скорбную картину.
Глава 4
К тому времени я уже перебрался в 611-ю хату, со всеми перезнакомился, понемногу входил в курс дела, вел ежедневную переписку с Русланом Осетином и другими ворами, в общем, жил полноправной босяцкой жизнью. Я не буду описывать тех арестантов, с кем мне довелось познакомиться в первое время моего пребывания в «тубанаре», не из-за того, что они не заслуживают этого, а просто потому, что вскоре их почти всех отправили на этапы и я больше почти никого из них не видел.
Но все же не вспомнить о некоторых из них было бы большой несправедливостью с моей стороны. И одним из них был Коля Сухумский. Можно сказать, что с первых же минут нашего знакомства на «тубанаре» мы тут же прониклись друг к другу большим уважением и симпатией. Коля был не только одной со мной крови, но и жил почти такой же жизнью, что и я.
Почему почти? Дело в том, что он был калекой. Кусочек позвоночника ему заменяло одно из его ребер, и без палочки он уже давно не мог нормально передвигаться. Ко всему прочему у него еще был и туберкулез костей, а этот диагноз, смею заметить, посерьезней любого другого.
Еще намного раньше тех трагических событий, о которых я рассказал, когда уже было ясно, что положенец долго не протянет, Коля был единственным кандидатом на его замену (исключая Женьку, потому что у него бывали частые приступы из-за травмы головы). Но после моего прибытия на «тубанар» урки посчитали, что вдвоем нам будет сподручней справляться с этим ответственнейшим воровским поручением, и это было действительно так.
Если в начале этой главы я постарался рассказать читателю о том, что из себя представлял туберкулезный корпус Матросской Тишины, то теперь я постараюсь описать его в деталях. Начну, пожалуй, с нашей 611-й камеры.
Она была как бы сердцем всего «тубанара». Сюда стекались все сведения о жизни как в нашем туберкулезном корпусе, так и во многих других, также шел «общак» не только с Матросской Тишины, но и со всех московских и областных тюрем.
В боковых стенах и в полу были пробиты огромные «кабуры», возле которых постоянно сидели люди, встречая и отправляя грузы или корреспонденцию. Ту же картину можно было наблюдать и возле решетки, откуда все то же самое шло в камеры на первом этаже и оттуда разгонялось по сторонам.
Почти половина нашей хаты была забита мешками с сахаром и чаем. Стояли коробки с сигаретами, махоркой и табаком. Под нарами не было свободного места даже для тапочек. Там лежала уйма разных лекарств, мыло, тетради, зубные щетки, полотенца, носки, трусы, майки и много того, что необходимо в тюрьме в первую очередь.
Вот представьте себе такое положение. Отправляют человека на этап, а он, как говорится, гол как сокол. Ну нет у человека никого, кто бы мог принести ему передачу или послать посылку, если он залетный мужик или вообще бродяга. Он сообщает нам об этом малявой, и его собирают на этап так, как если бы это сделали его родные и близкие.
Даже самый последний лагерный педераст и тот не обходился без грева перед отправкой на этап. Больше того, все то время, что он находился здесь, по первому же требованию ему отправлялись курево, чай, глюкоза.
Все без исключения арестанты должны были чувствовать воровскую заботу, не забывая даже о самых незначительных вещах (с точки зрения вольного человека, конечно, ибо в тюрьме незначительных вещей не бывает).
Случалось и так, что кто-то хотел отметить свой день рождения. А такое торжество, как правило, на Руси никогда не обходится без спиртного, и «тубанар» тоже не был исключением. Но здесь все делалось по уму. Имениннику заранее давали из общака все необходимое, чтобы накрыть стол, в том числе конфеты или сахар на брагу, из которой впоследствии гнали самогон, и уж только потом справляли именины.
Читать бесплатно другие книги:
