Воровская трилогия Зугумов Заур

Глава 14

В первой книге, рассуждая об аморальном поведении и нравах нынешней молодежи вообще и в местах заключения в частности, я вскользь упомянул о том, как проездом в зону на Владимирской пересылке в туберкулезной хате я увидел картину, которая подчеркивала ничтожество и убогость ума и сердца этих не в меру строптивых юных дегенератов.

Малолетки требовали с «кабура» камеры сверху куриные ножки, которые давали на этом централе больным на обед, и, если тубики отказывались отдать им свой кровный паек, их заливали сверху водой. Этим я тогда и ограничился, по сути даже не описав Владимирский централ.

Теперь я хочу восполнить этот пробел. Во-первых, хотелось бы подчеркнуть одну деталь. Песня о Владимирском централе, которую иногда так задушевно поют, не имеет ничего общего с той жуткой, «полосатой крыткой», которых в бывшем Советском Союзе было всего три: во Владимире, в Тобольске и в Златоусте. Что касается песни, то в ней поется как раз о той тюрьме, куда я заехал весной 1998 года по этапу из московских Бутырок в туберкулезную зону города Киржача Владимирской области.

Через десять дней после водворения сюда нас уже отправили на зону, хотя «транзит» там засиживался по три и более месяцев, поскольку единственная в области туберкулезная зона Киржача тоже не могла справиться с огромным наплывом заключенных-туберкулезников, которые шли и шли этапами в туберкулезные зоны по всей России-матушке.

Под словом «нас» я подразумеваю моего кореша Херсона, с которым мы выехали на этап из одной хаты «Кошкиного дома» Бутырки, и Славика Дему, или, как его еще называли, Славу Тульского. С ним мы познакомились уже здесь, в этой транзитной хате, когда после мытарств, связанных со «столыпиным», бегом трусцой до «воронков» и ночью, проведенной в карантине, мы наконец-то попали в хату.

Камера транзита была большой и просторной, но забитой под завязку больными арестантами. При входе справа был туалет и буквально в метре от него начинались двухъярусные сплошные деревянные нары, подобные которым в последний раз я видел в Коми АССР, в старом БУРе Княж-Погоста в 1976 году. Кое-где на нарах были и матрацы, лоснившиеся от грязи и времени, пахшие сыростью и потом многих тысяч заключенных.

В стене, противоположной от двери, было два больших окна, а чуть ли не посередине камеры стоял большой и узкий стол, но тем не менее места для «тусовок» было предостаточно. В левом углу от стола зияла огромная дыра «кабура». В хате было относительно чисто, если можно назвать чистым старый, почти полностью растрескавшийся от сырости и времени цементный пол.

Но главное было в другом. В камере сразу чувствовался воровской дух, и я тут же начал рыскать глазами по всей хате сразу. Поначалу складывалось такое ощущение, что мы заехали не на Владимирский централ, а на Матросскую Тишину или вновь, по крюку, на Бутырку.

Почти со всей хатой транзита я был знаком. С кем-то сидел на Матросской Тишине, с кем-то – на Бутырке, и почти каждый из них парился здесь уже не один месяц: зона не принимала «оптом». Через несколько минут мы нашли друг друга, перезнакомились, и за чашечкой пахучего чифиря и «Пшеничной» покатил непринужденный воровской «прикол».

Славик был родом из Тулы, его и вывезли из Тульской зоны, где он смотрел за положением и в эту транзитную камеру заехал всего лишь за несколько дней перед нами. Был он и в крытой в Балашове, там же был в свое время и Херсон, в общем, нам троим было о чем поговорить и что вспомнить, хотя до этого мы никогда не виделись.

На следующий день после утренней проверки под вой остервенелых овчарок нас вывели на плановый шмон. Когда через час мы вернулись в камеру, то были не просто удивлены, а буквально взбешены поведением легавых. Почти все наши вещи валялись на грязном цементном полу, некоторые были разорваны, сигареты и чай выпотрошены, а кое-что красивое и оригинальное из ширпотреба было попросту похищено.

Но, как оказалось, возмущались этим беспределом лишь немногие. Когда мы поинтересовались такой пассивностью, они ответили, что менты при шмоне поступают так постоянно. Они пробовали что-либо исправить, но у них ничего не получилось, потому что никто в тюрьме их не поддержал. Обращались они и к положенцам, но все было бесполезно.

Глава 15

Ну что ж, картина была ясна. Обговорив некоторые детали предстоящего диалога с легавыми, мы решили действовать. Вызвать корпусного не составляло особого труда: постучал – и он тут как тут. Главное было – подтянуть «кума». После нескольких ударов в дверь, как будто ожидая их и стоя рядом, мент открыл кормушку нашей хаты. Дема сказал ему спокойным и даже ласковым тоном: «Начальник, передай, пожалуйста, «куму»: пусть заглянет в наши с Зугумовым личные дела. Мы ждем полчаса, а после не говорите, что вас не предупредили».

На этом централе мусора были не из пугливых и повидали немало бунтов и кипешей. Знали они и то, кто и как разговаривает с ними, и уж конечно же могли отличить фраера от бродяги. Мусор, молча выслушав Дему, закрыл кормушку и ушел, а мы стояли у дверей и напряженно думали. У нас была единственная козырная карта в рукаве – девятка пик, и мы гадали в тот момент, побьет ли она их хорошего валета или нет.

Заехав на тюрьму, бродяга в первую очередь, естественно, интересуется, есть ли на централе Урки и какие проблемы беспокоят каторжан, что и сделал сразу же Дема. Урок на централе не было, а вот проблема была, хотя в понятии чисто каторжанском какая это была проблема? Но, учитывая нынешнее время и контингент, содержащийся в тюрьмах и лагерях, не считаться с ней и оставлять ее без внимания было никак нельзя не только нам, но и легавым. Здесь наши интересы совпадали.

А дело было вот в чем. В каждой камере Владимирской тюрьмы стояли телевизоры, а иногда и по нескольку, но кабель на тюрьме, как и сама она, был старый и не выдерживал таких нагрузок, а на новый, как обычно бывает в таких случаях, у администрации не было денег. За несколько дней перед нашим со Славиком приездом сюда произошел небольшой кипеш, который мусора еле-еле успокоили, но прекрасно понимали, что ненадолго.

Если «кум» не дурак, рассуждали мы, то, открыв наши дела и узнав, кто мы, он должен будет понять, как мы можем использовать это обстоятельство с кабелем в свою пользу.

Мы рассчитали правильно. Не только «кум», но и режимник с хозяином оказались далеко не дураками. Не прошло и получаса, как дверь нашей хаты открылась и мусор с порога прокричал: «Зугумов, на выход!» Рядом молча стоял «кум» и явно пробивал нас на вшивость. Я стоял рядом с Демой возле дверей и спокойным тоном объяснил, глядя ему прямо в глаза, что один никуда не пойду. «У нас так не принято, начальник», – закончил я свой маленький монолог с иронией и сарказмом.

Ничего не говоря, но еще раз окинув нас обоих внимательным взглядом с головы до ног, кивком головы «кум» приказал «дубаку» закрыть дверь, что тот и сделал. Но не прошло и пяти минут, как дверь вновь открылась и тот же зычный голос прокричал с порога: «Зугумов, Демченко, на выход!»

– Вот это другое дело, – бурча себе под нос, проговорил я, и мы оба вышли на коридор, где стоящий прямо за углом камеры «кум» молча повел нас по коридору. Теперь уже мы вошли в кабинет хозяина, уверенные в том, что наша карта «очка выше».

За большим письменным столом сидели двое полковников – начальник СИЗО и его заместитель по режиму. На столе, покрытом казенным зеленым сукном, лежали два вскрытых желтых пакета с нашими личными делами и еще какая-то мелочь. Обменявшись скупыми приветствиями, мы присели на предложенные стулья, стоявшие справа вдоль стены.

Четыре пары глаз – по две с каждой стороны – сверкнули ярче сабель и, скрестившись, пытались навязать свою волю, но такие поединки никогда не длятся долго. На этот раз пауза немного затянулась.

– Так в чем дело, господа арестанты? – прервал гнетущую тишину один из полковников, как оказалось, начальник по режиму. – На каком основании вы позволяете себе такое? Они, понимаете ли, приезжают в нашу тюрьму, их кормят, поят, купают и дают место для отдыха, а они еще и пугают нас?

– Ну, допустим, господин полковник, что тюрьма не ваша, а всегда была, есть и будет нашей, а что касается «пугать», то у нас и в мыслях этого не было, – ответил я спокойным и вежливым тоном. – При обыске наши вещи по-свински были выброшены чуть ли не в парашу, а кое-что из ширпотреба скрысятничано вашими работниками. И мы не пугали никого, а просто хотели обратить ваше внимание на этот вопиющий факт и впредь просить прекратить подобный беспредел и вернуть нам наши вещи, которые ваши контролеры, будем считать, позаимствовали у нас на время.

В кабинете вновь воцарилась пауза. Лишь слышен был шелест грубой бумаги конверта с моим личным делом, который хозяин взял со стола и, видно, не в первый уже раз пробегал его содержимое, сдвинув густые, широкие брови.

Мы с Демой успели переглянуться, но незамеченным этот взгляд не остался. Теперь уже хозяин, а не режимник обратился, но не ко мне, а к Деме с вопросом, который обескуражил бы любого, но только не нас. Мы давно привыкли торговаться с легавыми, но, конечно, в хорошем смысле этого слова.

– Демченко, не хотите ли получить взаимовыгодное предложение?

Было ясно, как Божий день: я был почему-то не симпатичен этому мусору, но я догадывался почему.

– Отчего же, господин полковник, – проговорил безо всякого промедления Славик, как будто только и ждал этого вопроса. Опять над кабинетом повисла пауза, но уже не такая продолжительная, как предыдущая.

– Ну что ж, как я понял, – продолжал полковник, – вы требуете, чтобы были прекращены подобного роды шмоны, вам бы вернули то, что изъяли, не так ли?

– Абсолютно так, – тут же ответил Дема.

– Ладно, мы исполним ваши требования, но только лишь тогда, когда вы поможете провести в тюрьме телевизионный кабель.

Впервые хозяин улыбнулся, оскалив свои кривые, но, правда, белые клыки, и взглянул уже на нас обоих таким взглядом, будто волк, загнавший сразу две жертвы, что встречается весьма редко.

– Услуга за услугу, господин начальник, – продолжил уже я диалог с этим умником, начатый Демой, все тем же спокойным и вежливым тоном. – Мы пишем и отсылаем через вас депешу на свободу людям, вы получаете то, что надо, – то есть кабель, и наш договор будет соблюден по всем правилам дипломатического, воровского и мусорского искусства, что, согласитесь, большая редкость?

– А вы, Зугумов, однако, оригинальны не по… – Он прервался, но я продолжил его мысль:

– Вы хотели сказать, не по национальной принадлежности, не так ли?

– Да так, вы правильно меня поняли, – с сарказмом в голосе проговорил легавый.

– Так у меня корни русские, господин полковник, да и прожил я почти всю жизнь в России, и учился в лагерной школе на отлично, даже заочно институт закончил.

– Лучше бы вы жили и учились у себя на Кавказе, ну да ладно.

И опять он обратился не ко мне, а к Деме, явно давая понять, что пытается меня игнорировать. Это было чем-то схожим с одним из приемов следователей, который назывался «плохой мент – хороший мент». Один легавый стращает, в то время как другой, выгнав первого, дает подследственному успокоиться, покурить, а в экстренных случаях и что-то большее, например травку.

Но я лишь улыбнулся этой хитрости, давая ему понять, что зверская быковатость и воровская этика – абсолютно разные понятия и ни в коей мере не совместимы.

– Вы идете сейчас в камеру и составляете свое послание. До вечера вам возвратят все, что изъяли, а дальше посмотрим. Все будет зависеть от того, как скоро сработает ваша депеша. Вы меня поняли, Демченко?

– Ну конечно поняли, гражданин начальник! – ответил Славик за нас обоих.

– Ну что ж, в таком случае вы свободны.

Глава 16

Через несколько минут мы были в камере. Первый раунд переговоров был нами выигран. Теперь от нас зависела, казалось бы, самая малость, но мы глубоко ошибались… Отписав маляву положенцу города Владимира и объяснив ему ситуацию, мы отдали ее мусорам. Нам оставалось только ждать, как и с какой серьезностью к ней отнесутся. Затем мы отписали малявы Ворам в крытую тюрьму Владимира, которая была отделена от следственного корпуса, где находились мы. Из Жуликов тогда там были Щенок и Говорунчик – Владимирский.

Два дня все шло спокойно, но на третий арестанты вновь подняли кипеш из-за этих самых телевизоров, а в некоторых камерах баламуты вообще голодовку объявили. Было ясно, что перемирие между мусорами и арестантами закончилось.

После утренней проверки прибежал «кум» и повел нас с Демой к хозяину. Только мы вошли в кабинет, как он тут же без обиняков спросил:

– Можете что-нибудь сделать?

– Конечно, можем, – не задумываясь, ответил Дема, потому что хозяин смотрел на него, по-прежнему игнорируя мое присутствие.

– Что нужно для этого?

– Заведите нас в камеру, на которую мы вам укажем, и через полчаса кипеш прекратится.

– Согласен, – проговорил с волнением в голосе легавый.

Через несколько минут двери одной из камер Владимирского централа за нами захлопнулись, а меньше чем через полчаса кипеш и голодовка на тюрьме прекратились.

Мы бы и без вмешательства мусоров предприняли эти шаги из своей хаты, но таким образом мы одним выстрелом убивали сразу двух зайцев, зарабатывали очки и успокаивали не в меру разбушевавшуюся толпу.

Дело в том, что на тюрьме в то время положенца, как такового, не было. Были положенцы продолов, но для нас они были никто.

Во-первых, еще раньше на наши вопросы в малявах, от кого из Воров они смотрят за положением, один вообще не ответил, а второй написал какой-то бред. Было ясно, что они левые, да еще и хозяин подтвердил наши предположения, предупредив нас, что запустит в любую хату, кроме тех, в которых сидели эти двое…

Мы с Демой не имели полномочий развенчивать их, поэтому поступили по-иному. Сначала зашли в одну из хат на правом крыле, которая была у нас на примете еще раньше. Представившись и поговорив с братвой, мы отписали в несколько камер малявы людям, на которых они нам указали как на порядочных арестантов, затем то же самое проделали на противоположном крыле. В обеих камерах были арестанты, которые где-то когда-то сидели с кем-нибудь из нас, да и без этого мы знали, как сделать все правильно, по-воровски.

Маляву с воли мы получить так и не успели, но впоследствии узнали, что владимирская босота на свободе сделала все как надо, и кабель на тюрьме поменяли. Что касается шмонов по беспределу, то их тоже больше не было, по крайней мере до тех пор, пока мы не освободились. Дело в том, что мы постоянно интересовались у приходивших этапом арестантов из Владимирской тюрьмы о положении на централе, и в частности в транзитной хате «тубанара».

Туберкулезная зона Киржача встретила нас не только тщательным шмоном, но и ярким солнцем, по которому мы так соскучились. В карантине мы пробыли около десяти дней, прежде чем нас выпустили в зону. За это время мы познакомились с положенцем лагеря Татарином, который сразу пришел к нам со всем своим окружением.

Киржач была единственной туберкулезной зоной во Владимирской области, где в воровском плане все было относительно ровно. Дело в том, что сюда, в этот «красный» уголок России, испокон веков свозили воров на ломку, и об этом статусе зоны мы конечно же знали заранее. Иначе и не могло быть.

Несколько слов о лагере. Территория его была небольшой, можно даже сказать крохотной, по сравнению с необъятными северными командировками.

Один пятиэтажный жилой дом, разделенный пополам, как «локалкой», так и стеной. Столовая, куда мужики ходили строем, но не с песней и не в ногу, как в других зонах. Эта, с точки зрения дилетантов, мелочь была большой заслугой бродяжни этого лагеря. О промзоне, как и о столовой, где я ни разу не бывал, писать не буду, а вот о лагерной больничке пару-другую слов черкну, хотя и этого, думаю, будет много.

Половина первого этажа пятиэтажного общежития, шесть палат, маленькая кухня вместе со столовой, такая же, как и в любой хрущевской пятиэтажке, и комнатка для просмотра телевизора времен царя Гороха.

Здесь все смердело коммунистическим прошлым. Телевизор разрешали включать и выключать только в определенное время; выходить на маленький прогулочный дворик длиной в несколько метров можно было лишь в определенные часы, потому что больничка в зоне постоянно находилась под замком. Заходить в больничный душ туберкулезникам разрешалось тоже исключительно в назначенное время.

Почти до конца срока я пролежал здесь и после двух с лишним лет, проведенных в тюрьмах, благодаря вниманию и заботам братвы, немного оклемался.

Пока я лежал на больничке, Славу Дему легавые и здесь принялись доставать, как могли. Только мы вышли на зону из карантина, как к ней тут же подъехала братва из Тулы вместе со Славиной женой и босяцким гревом. Это конечно же не осталось без внимания легавых, и его вскоре «загасили» в БУР. Для начала дали три месяца, а чуть позже, прямо перед моим освобождением, посадили вновь.

За положением тех, кто чалился под крышей, из зоны смотрел Серега Ворон – исключительно порядочный и благородный человек. Что касалось того, кто смотрел за БУРом изнутри, то им, как нетрудно догадаться, был Славик Тульский.

Глава 17

Накануне дня своего освобождения я с Вороном зашел в БУР и успел попрощаться с Демой, но то, что обещал для него сделать на свободе, не сделал. Но не только для него. Впервые в жизни я не смог взгреть зону, где сидел, и своих близких, в частности Херсона и Славку, но видит Бог, в том моей вины не было.

Вот как все произошло. Как только из лагеря освобождался достойный человек, положенец зоны заранее писал маляву на свободу и освобождавшегося встречал уже положенец города со своей братвой.

Так было и на этот раз. Меня встретила босота, подъехав к лагерю на машине. Подождали, пока я разберусь с формальностями в спецчасти, получу на складе личные вещи, и покатили на одну из блатхат.

Я расторпедировался там и отдал им все вещи, которые у меня отняли при шмоне по прибытии в зону, для того чтоб они передали их в лагерь моим близким. Буквально через час после моего освобождения, еще раз подъехав к зоне и попрощавшись с босотой через забор, я покинул пределы этого Богом проклятого места и направился в столицу-матушку.

Мы подъехали к метро «Щелковская» буквально через час после отъезда из Киржача, и тут стали происходить не совсем понятные для меня движения местной босоты. Правда, еще по дороге они говорили, что у них какие-то там проблемы с машиной, но это не должно было быть поводом для такого фраерского поведения.

Короче говоря, они оставили мне сто рублей и, извинившись за спешку, укатили в неизвестном направлении.

Теперь представьте себе такую картину. Стоит возле будки телефонного автомата недалеко от московского метро бородатый зверь с палочкой явно лагерного производства, в старом спортивном костюме и таких же старых лагерных тапочках и названивает кому-то, ругая всех и вся четырехэтажным русским матом!

Я до сих пор не могу понять одну-единственную вещь: что написал в своей маляве этим мухоморам, а по-другому я назвать их просто не могу, положенец зоны. Сколько бы ни освобождалось при мне людей, ни один из них не оставался без должного внимания на свободе. Я не был конкурентом положенца, и мой авторитет ему абсолютно не мешал, тем более что почти до конца срока меня продержали в больничке, не без его помощи конечно.

Ну да ладно, когда-нибудь, может быть, пойму и это. О том, что я нахожусь в лагере Киржача, не знал никто из близких мне людей, кроме жены в Махачкале, да и то потому, что мне нужна была информация о больном ребенке. Как назло, все нужные мне телефоны были либо заняты, либо не отвечали.

Наконец я дозвонился до Харитоши, но его не было дома, а Леночка сидела возле кроватки больного ребенка. Сообщив ей о том, что сейчас подъеду, еще и успев пошутить относительно своего экзотического внешнего вида, я повесил телефонную трубку и отошел, чтобы поймать такси.

Было 29 сентября 1998 года, по Москве шли демонстрации и митинги в связи с недавним бешеным скачком доллара, милиция была на стреме, и нетрудно догадаться, что меня прямо возле остановки такси хапнули легавые. Справка об освобождении – вот все, что я мог им показать. Но этого было более чем достаточно.

В общем, не пробыв на свободе и нескольких часов, я уже сидел в спецприемнике столицы. Как правило, сюда доставляют людей без документов, и я сказал об этом дежурному офицеру, на что тот усмехнулся, приняв меня за залетного штемпа, и выдал такую тираду, которая тут же привела меня в чувство.

– Эх мужик, мужик, какие там документы? Вот, откинулся, а зачем ты здесь нужен и кому? Ты же бич, посмотри на себя! Кому от тебя польза? Справка об освобождении твоя уже в печке. Сейчас состряпаем на тебя «мелкое хулиганство» – и топай назад, парашу убирать. Тебе ведь в тюрьме, кроме нее, родимой, больше ничего и не доверят, или я не прав?

– Да, ты прав, начальник, – как бы с грустью констатировал я такой простой и уже, казалось бы, свершившийся факт, но мысли мои в тот момент работали как ЭВМ.

А ведь легавый был абсолютно прав, и теперь играть в какие-либо игры с мусорами не было никакого резона. Время на этот раз работало против меня.

– Начальник, позови старшего, – не попросил, а скомандовал я тоном, не терпящим возражений.

Мусор чуть не подпрыгнул от неожиданности, хотел было что-то возразить, но, взглянув мне в глаза, опустил голову и молча пошел прочь, бурча себе что-то под нос.

Таким образом, освободившись после утренней лагерной проверки, после обеда я успел пробыть несколько часов в спецприемнике, а уже ближе к вечеру сидел в кабинете заместителя начальника уголовного розыска на Петровке, 38, пытаясь убедить его в том, что мне срочно нужно домой в Махачкалу к больному парализованному ребенку.

По глазам и поведению легавого, а знали мы друг друга не один десяток лет, я видел, что он прекрасно знал о моем семейном положении, но мялся как-то, что-то выжидал. И когда зазвонил звонок, я наконец-то понял, что именно.

– Да, да, слушаюсь, товарищ полковник! Ну вот, Зугумов, – положив телефонную трубку и изменив выражение лица, проговорил он, – благодари Бога, что времена настали такие, что тебя даже в тюрьму отказывают сажать. В общем, так. Сейчас ты идешь в камеру, отдыхаешь до утра, нет, до обеда, а отсюда тебя повезут на Павелецкий вокзал и посадят прямо в поезд Москва-Махачкала. Договорились? Но имей в виду, Заур, эти лагерные выкрутасы с выходом на первой же станции забудь. Мы уже сообщили в Махачкалу о твоем приезде, да и дочурка у тебя действительно серьезно больна, сам знаешь, у нас информация точная. В общем, думаю, тебе здорово повезло на этот раз.

«Да, что повезло, то повезло, нечего сказать», – думал я, лежа на давно знакомых мне нарах МУРа, еще не зная о том, что с этого дня моего освобождения и начнется очередная полоса невезения в моей жизни. Но самым удивительным в этой истории было то, что ни один из повстречавшихся мне в тот день мусоров не солгал.

Наутро я не мог подняться с нар, меня знобило, как гада. Я старался пересилить себя и, когда понял, что это почти невозможно, вырубился на нарах. Как мы добирались до вокзала с немолодым уже мусором, как он усаживал меня в поезд, что-то объясняя начальнику состава, и все то, что было потом, я запомнил, как будто уже видел это в каком-то старом полузабытом фильме.

Очнулся я ночью от холода. Хотел было крикнуть кореша, но вспомнил, что нахожусь не в тюремном карцере, а на свободе. Сон, видно, приснился лагерный. Температуры, как ни странно, не было. Зато я был весь мокрым от холодного пота и трясся на верхней полке общего вагона, как вошь на гребешке. Первое, о чем я подумал, так это о еде, а это был хороший признак и определенно вселял оптимизм. У меня в спортивных брюках было всего два рваных кармана и столько же в куртке, что там могло быть? Даже справку об освобождении – непременный атрибут всех освободившихся заключенных ГУЛАГа, – и ту сожгли мусора.

Потихоньку спустившись с полки, чтобы ненароком не разбудить спящих пассажиров, я пошел к проводнице. Ей оказалась приятная русская женщина Валя, из первой Махачкалы, соседка моего кореша Шурика Заики. Тогда я еще не знал, что вот уже несколько месяцев, как его нет в живых. Он умер от кровоизлияния в мозг, но хотя бы на свободе. Его было кому и где похоронить. В ее купе я и провел время до утра, вдоволь напившись чифиря и рассказав почти обо всем, что со мной приключилось всего за один день. Как ни странно, она не была удивлена моим рассказом.

– Ох, Заур, Заур, сколько уж всего я повидала за двадцать лет работы проводницей, что меня удивить трудно. Ты не обижайся на меня, мы ведь с тобой земляки! Ешь, пей и чувствуй себя как дома. Иншалла, скоро доедем, а там, глядишь, оклемаешься, и все у тебя обязательно наладится.

Через сутки мы подъезжали к Махачкале.

– Как же ты в таком виде до дому-то доберешься, Заур? – спросила меня Валя.

– Да как-нибудь доберусь, ведь я уже дома.

– Нет, так дело не пойдет, на вот тебе двадцатку, бери такси и поезжай. А еще лучше, я провожу тебя.

Я еле отговорил ее от этой затеи, зная, сколько хлопот сваливается на проводниц, когда они подъезжают к конечной станции, к тому же если поезд идет из Москвы. Я прошел по составу до самого последнего вагона и выпрыгнул из него на ходу, когда поезд только начинал тормозить.

На мое счастье, на улице лил проливной дождь, народу на вокзале и в его окрестностях почти не было. Возможно, поэтому, поймав такси, на этот раз домой я добрался безо всяких приключений.

Глава 18

Здесь меня ждало горе и разочарование. В хате не было даже денег на хлеб. Да и сама квартира напоминала руины после нашествия орд Мамая. Все, что можно было продать, жена давно уже продала, лишь бы прокормить больную дочь. Старшая – Сабина – вышла замуж и уехала на Урал, на родину мужа, еще два года назад. Но все эти новости были сущей мелочью по сравнению с тем, что дочь умирала на руках у моей жены.

Старики мне сказали:

– Зная, как ты любишь ее, она ждала тебя, чтобы умереть.

И они, как всегда, оказались правы. Около месяца мы с женой боролись, как могли, за ее жизнь, но она угасала прямо на наших глазах и 30 октября умерла.

Я еще как-то мог описывать ее состояние в больнице после операции, но смерть собственного ребенка описать не в силах, поэтому опущу этот самый ужасный момент в моей жизни. Скажу лишь, что, узнав об этой новости, из Москвы приехали Харитоша с Леной, из Питера – Савва, которого я не видел целую вечность, о Лимпусе вообще говорить не стоит – он не отходил от меня ни на минуту. С ним вдвоем мы и несли дочь сначала до машины, а потом на кладбище – до могилы.

После ее смерти я впал в депрессию, и мне казалось, что уже незачем жить. Но менты так не думали. После смерти дочери, дав мне немного очухаться, как позже они разъяснили свои действия, через месяц меня вновь сажают в тюрьму за грехи многолетней давности, о которых я и сам давным-давно забыл.

Все происходило как в каком-то фантасмагорическом сне: то с корабля на бал, то с бала на корабль. Утром я пил с женой дома чай, а вечером уже чифирил в тюрьме «на сборке», минуя милицию и КПЗ.

– А зачем тебе туда, – втолковывал мне следователь Советского РОВД Шамиль Гаджиев. – Дело на тебя заведено пять лет тому назад, и тогда же была дана санкция прокурора на арест. Так что, Заур, все законно.

Да я и не возражал. Говоря откровенно, мне было уже все равно. Я так устал от всех этих встрясок и ударов судьбы, что впору было накладывать на себя руки, но пока я их просто опустил. Если я скажу, что тюрьма – это мое лекарство от болезней и бед, меня, наверное, примут за идиота, но это почти всегда именно так. Тюрьма меня лечила от наркомании, от чахотки, от апатии к жизни (и не один раз), ибо здесь всегда происходит борьба за жизнь, и нетрудно догадаться, кто побеждает. Жизнь всегда берет свое…

Итак, в конце 1998 года я вновь оказался в тюрьме, на этот раз в махачкалинской, где не был уже около десяти лет. Подробно описывать это убогое узилище с дегенеративной администрацией во главе я не буду.

После столичных тюрем, даже с их камерами в башнях и «Кошкиными домами», вместе взятыми, она показалось мне просто склепом, чем-то вроде могилы. Порой я сидел на нарах и, усмехаясь, спрашивал у себя же самого: «И как здесь люди могут находиться столь долгое время?»

Думаю, нет надобности говорить, что вокруг были арестанты, знавшие меня со свободы и понимавшие мое душевное состояние лучше, чем все психиатры, вместе взятые. Меня понимали и не мешали мне философствовать, а точнее, дурковать.

Вывел меня из этого состояния, как ни странно, один молодой мусоренок – «дубак», выводя на прогулку. Я плелся, как обычно, не спеша, позади всех, когда, тнув полуметровым ключом мне в спину, он прорычал по-звериному: «Пошевеливайся, придурок, или я тебе сейчас хребет сломаю!» в следующее мгновение этот урод уже лежал на полу. И откуда у меня только силы взялись для такого удара, я потом сам удивлялся, ведь весил я тогда чуть больше сорока килограммов. Но что бы и как бы там ни было, а после хорошего мордобоя я оказался в карцере и наконец-то пришел в себя.

Карцер махачкалинской тюрьмы – это самая настоящая клоака в буквальном смысле этого слова, даже рассказывать о нем противно, но без этого, к сожалению, не обойтись.

У стенки напротив двери, до которой было от силы три метра, пролегала канава с нечистотами, которые протекали изо всех камер карцеров. Они были специально расположены вдоль одной из стен этого убогого помещения, бывшего когда-то, в пору моей юности, когда в камерах еще стояли параши, огромным туалетом и умывальником одновременно. Сюда выводили арестантов камерами на оправку по два раза в сутки. Последний раз с Махтумом мы пробыли здесь чуть меньше десяти суток. Теперь, не знаю почему, мне дали пять. Я сидел на корточках в углу у дверей и потихоньку растирал ушибы и ссадины.

Но не все было так плохо, как мне казалось. Пока я находился в глубоком нокдауне, я забыл о своих друзьях, но, в отличие от меня, они обо мне помнили. Когда меня «загасили», Лимпус позвонил в Москву Харитоше и сообщил ему очередную неприятную новость, связанную с их корешем. Харитоша был «на голяке» в тот момент и поэтому вынужден был обратиться к Ворам, хорошо меня знавшим, а уж тем не нужно было «жевать», что к чему. Босота «отстегнула копейку» чисто по-жиганячьи, и не только на мое освобождение, но и на то, чтобы я в дальнейшем смог подлечиться где-нибудь на средиземноморском курорте.

Харитоша в самое ближайшее время прибыл в Махачкалу, и они вместе с моей женой начали меня вытаскивать. Читатель может не поверить, но на мое освобождение ушло всего полторы тысячи рублей, да и те были выплачены адвокату. По ходу суда оказалось, что я давно уже попал под амнистию. Вот такой маразм по-прежнему царит в нашем законодательстве.

Таким образом, двенадцатого апреля 1999 года я был освобожден прямо из зала суда. Половина воровских денег у меня, а точнее, у моей жены ушла на то, чтобы восстановить мои документы, которые менты уничтожили еще при моем задержании в аэропорту Москвы в 1996 году. На все про все у нее ушло несколько месяцев. Наконец, в начале июня 1999 года я все же тронулся в путь. На этот раз он лежал в Северную Африку, в Египет.

Дело в том, что еще задолго до этого вояжа, в одной из камер Бутырского централа, я встретил своего старого знакомого, с которым мы провели на карцерных нарах северных командировок не один месяц. Я помнил, как он освобождался: его, умирающего, выносили с зоны на носилках.

Я не слышал ни об одном случае, когда бы после такого «освобождения» кто-нибудь из арестантов выживал, и вдруг – на тебе: через пару десятков лет – он здоров и крепок и даже не в туберкулезной хате.

Оказалось, что его дядька работал в то время в каком-то дипломатическом учреждении в Каире и, узнав о такой беде, походатайствовал, чтобы ему разрешили привезти умирающего племянника в одну из египетских больниц. Вернее, это была не больница, а что-то вроде деревенской лечебницы в одном из оазисов Ливийской пустыни Эль-Харра, а там почти трупы умудрялись возвращать к жизни и безо всяких лекарств.

Я бы никогда не поверил ему, если не увидел его собственными глазами. И вот, пока моя жена готовила мне документы, я, прикинув, решил избрать именно этот маршрут. Мое физическое состояние и было, наверное, самой важной причиной, побудившей меня ехать чуть ли не на край света. Я чувствовал, что медленно угасаю. Я слишком хорошо знал это состояние, поэтому особой надеждой не тешился, но все же любой утопающий хватается за соломинку, разве я мог быть исключением? Ведь после толчка ключом в тюрьме я уже вновь был готов к борьбе за жизнь, а это было самым главным.

Глава 19

Итак, я вновь был в пути. Сколько же дорог за свою жизнь я исходил и исколесил, как в «столыпиных» под конвоем, так и просто в качестве путешественника и искателя приключений! Скольких интересных людей, городов и стран я повидал за время своих странствий! Когда-нибудь я напишу об этом отдельную книгу, что-то вроде «Путевых записок бродяги», а пока этой главой мне хотелось бы закончить лишь один из промежуточных этапов своих похождений.

К сожалению, в то время из Махачкалы в Каир авиарейсов не было, но они были в Стамбул и в Арабские Эмираты. Я бы мог, конечно, вылететь в Москву и оттуда прямиком в Египет, но это не входило в мои планы, и вот почему. Я избрал рейс на Стамбул именно из Махачкалы, с тем чтобы, во-первых, не платить лишних денег, а во-вторых, чтобы далее из Стамбула проследовать морем до Порт-Саида, а оттуда уже было рукой подать до нужного мне места.

Была и еще одна причина, почему я избрал именно морской путь. Дело в том, что визы для посещения Египта у меня не было, но я вез с собой в Стамбул рекомендательное письмо человеку, который изготавливал их в течение нескольких часов. С такой липовой визой самым безопасным был именно водный путь, к тому же он был и остается самым дешевым.

На взятки и подношения разным чиновникам в Махачкале у моей жены ушло столько денег, что, будь на моем месте более благоразумный человек с таким мизером в кармане, он никогда не пустился бы в это авантюрное путешествие, тем более в таком плачевном физическом состоянии. Но я никогда не был разумным и всегда надеялся на милость Всевышнего и госпожу удачу. И та и другая, как правило, всегда приходят к тому, кто умеет терпеливо ждать и рисковать без сожаления.

Стамбул встретил меня ласковым солнцем, криком муэдзинов с минаретов величественных мечетей древней столицы Византии и шумом восточных базаров. Тот, кто был мне нужен, как раз и обосновался на самом дорогом из таких базаров – «Гранд базаре», где торговали только золотыми изделиями.

В то время Турция, так же как и Россия, переживала не лучшие времена в финансовом отношении, да и в политическом тоже. Национальная валюта упала в цене, а курдские восстания захлестнули страну. Поэтому каждый иностранец, а их в этой связи резко поубавилось, встречался здесь с радушной приветливостью.

Зная турецкий язык на уровне разговорного, то есть имея возможность объясниться с любым из жителей этой страны, я без проблем нашел нужного мне человека, и уже к вечеру в моем заграничном паспорте стояла египетская виза, сделанная с большим мастерством и искусством.

Теперь мне оставалось выбрать порт и корабль. Дело в том, что в Стамбуле несколько портов, в том числе и в черте города, и каждый из них принимает и отправляет корабли, возвращающиеся или идущие по определенным направлениям. Один из них, который принимал в основном корабли, прибывавшие из России и Украины в бухту Золотой Рог, я и избрал для своего путешествия, и для этого тоже было несколько причин. Через два дня из Одессы должен был прийти лайнер, следующий через Порт-Саид с заходом в Аден и Карачи. Конечной его остановкой был Бомбей.

Нетрудно догадаться, что в толпе людей, говорящих с тобой на одном языке, затеряться намного легче, чем среди иностранцев. Я приобрел билет до Порт-Саида на «Тараса Шевченко», так назывался корабль, и обосновался в ближайшем от порта отеле. Мне предстояло двое суток ожидания в номере и сутки на корабле.

Время пролетело незаметно, и через несколько дней я уже стоял на юте океанского лайнера, который, рассекая мелкие буруны Мраморного моря, уходил все дальше и дальше на восток.

Глава 20

Еще в Стамбуле я познакомился с одной очень интересной парочкой, которая жила в том же отеле, что и я, и даже на одном этаже со мной. Поначалу я принял их за хипесницу и марвихера, но ошибся.

На первый взгляд лицо его казалось самым обыкновенным, но при внимательном рассмотрении выяснялось, что оно обладает замечательной подвижностью черт и способно мгновенно принимать самые разнообразные выражения. Это было лицо актера.

Руслан, так звали уже немолодого человека, был профессиональным шулером, а Людмила – подруга этого джентльмена удачи – была его сообщницей, в экстренных случаях помогавшей ему в его мудреных комбинациях. Эта девушка сразу бросалась в глаза. У нее не было аристократической утонченности, зато она отличалась какой-то своеобразной, вызывающей внешностью. Высоко поднятые дуги бровей под копной волос, отливающих золотом в свете дня, подчеркивали узкие, миндалевидные глаза, один из которых был карим, а другой – серым. На смуглом лице выделялись ярко накрашенные, кроваво-красные губы. Стройную фигурку облегало ярко-зеленое платье, перехваченное на тоненькой талии черным поясом.

Меня они приняли за кавказца новой формации, да к тому же родовитого и очень богатого. Когда мы познакомились поближе, я был рад услышать от них столь лестный отзыв, но мой внешний вид, поведение, а главное, нарочитая демонстрация долларовых ассигнаций, по сути, и не могли означить в их глазах чего-либо иного. Вместе нас можно было смело назвать одним словом – артисты.

На корабле плыли очень состоятельные люди в основном из России, которые даже во время дефолта только на один билет такого круиза, не говоря уже о большем, могли запросто позволить себе потратить кучу долларов. Это были дипломаты, искатели острых ощущений с туго набитыми мошнами, готовые заплатить за бутылку шампанского тысячу долларов, туристы попрезентабельнее и в возрасте, ну и дамочки – жены высокопоставленных чиновников, кстати тоже ищущие острых приключений, и всегда небезуспешно.

Затесалась среди этой публики и наша компания, впрочем, назвать ее так можно было с большой натяжкой. Хотя Руслан и не был никогда в заключении, но за счет такого кочевого образа жизни неплохо знал преступный мир России, да и общался иногда с некоторыми Жуликами за границей, даже изредка выполняя их поручения. Так что общий язык мы нашли сразу. Я объяснил ему, куда и зачем плыву, и, исходя из того, что уже почти нахожусь на мели, собираюсь в дороге обчистить кого-нибудь из этих «ходячих кошельков».

– Ну что ж, Бог в помощь, – пожелал мне Руслан, – но давай, Заур, договоримся сразу вот о чем. Во-первых, само собой разумеется, мы друг друга не знаем, хотя, возможно, и познакомимся на корабле.

– Ну, об этом и говорить не стоило, Руслан, – ответил я, давая понять, что подобные приемы мне давным-давно знакомы.

– Ты нам дашь знать, – продолжал Руслан все тем же спокойным голосом, – когда выберешь жертву и будешь готов к броску, а мы тебе еще и поможем, если, конечно, ты в этом будешь нуждаться. Ведь, согласись, море – это не «майдан», откуда можно выпрыгнуть на ходу?

Он улыбнулся располагающей улыбкой, которая придавала его лицу мягкость, и только глаза, смотревшие в упор, давали понять, что их обладатель – человек решительный.

Окончив излагать свои условия, он внимательно посмотрел мне в глаза и, будучи неплохим психологом, остался доволен их блеском и успокоился. Он, видимо, прочел в них то, что желал видеть. На том мы и порешили.

Прежде чем войти в Порт-Саиде в Суэцкий канал, оттуда – в Красное море и следом – в Индийский океан, в Средиземном море корабль должен был зайти еще в два порта: в Афины и на Кипр, так что у меня было время присмотреться к публике и выбрать жертву. Но как обычно и бывает в жизни, все получилось совсем не так, как я предполагал. Больше того, даже в самом волшебном сне я не смог бы увидеть того, что произошло со мной на этом корабле за одиннадцать дней плавания.

Как же самовластна, как по-детски прихотлива та сила, которую мусульмане зовут Кадаром, а христиане – Провидением! Если Бог и посылает порой беду, то лишь затем, чтобы человек лучше почувствовал свое истинное счастье.

Глава 21

Еще не успел раскаленный шар солнца зайти за горизонт, а серебристый серп полумесяца выглянуть из-за него, как я уже был в своей каюте. Дело в том, что к вечеру становилось прохладно и меня к тому же начинал мучить страшный кашель и удушье, а я не хотел, чтобы в таком виде я был замечен кем-либо из посторонних.

Но в тот день и в каюте кашель не давал мне покоя. Я буквально захлебывался, и не было никаких сил сдержаться. Казалось, что все внутренности уже выскочили наружу, а кашель все не проходил. Я сидел на койке, прижавшись в углу каюты и вытирая слезы, невольно сочившиеся из глаз, и ждал очередного приступа, как ждет приговоренный к смерти, когда ему зачитают приговор, когда кто-то тихонько постучал в дверь.

«Кого еще черт несет?» – подумал я со злостью и пошел открывать дверь, пытаясь на ходу привести себя по возможности в порядок. Резко дернув задвижку двери, которая почему-то открылась очень свободно, я буквально обомлел на пороге.

Передо мной стояла живая Клеопатра или ее привидение, я так и не разобрал, потому что, растерявшись, замер от неожиданности. Иссиня-черные волосы, ниспадая на грудь, обрамляли ее продолговатое, безупречно очерченное лицо, и было в нем что-то горделивое. Огромные глаза, голубые, как подснежники, ресницы и брови под цвет волос, кожа матовая, молочно-белая, губы свежие, будто вишни, зубки – краше жемчуга. Шея грациозная и изящная, как у лебедя, руки, пожалуй, чуть длинноватые, зато безукоризненной формы, стан гибкий, словно лоза, глядящая в воду озера, или пальма, что покачивается в оазисе. От нее исходил аромат богатства и хорошего вкуса, который можно купить только за очень приличные деньги.

– Вы позволите мне зайти? – проговорила она тихим, приятным голосом.

– Да, конечно, пожалуйста, – с опозданием ответил я в растерянности и, пропустив леди вперед, закрыл за ней дверь. – Пожалуйста, простите меня за такой беспорядок: я немного захворал, – проговорил я, пытаясь прийти в себя и в то же время разглядывая этот живой идеал и хрустальную мечту любого мужчины.

На ней были белые туфельки, такое же белое платьице в виде туники, как бы небрежно перетянутое в талии тоненьким пояском. Пальцы были унизаны кольцами и перстнями, а на шее на тонкой золотой цепочке блистал маленький крестик с бриллиантом. Несколько прядей шелковистых волос, спадающих на плечи, кокетливо вздымались на ее нежной груди, которая наполовину была открыта и дышала молодостью и жаром.

– Простите за вторжение, но я живу в каюте через стенку и, услышав, как вы мучаетесь вот уже несколько часов подряд, решила прийти к вам на помощь. Выпейте, пожалуйста, вот это, и вам сразу же полегчает.

Она протянула мне что-то величиной со спичечную головку, я взял протянутое и тут же проглотил вместе со слюной. Она с изумлением наблюдала эту картину, но затем, как бы опомнившись, встала, подошла к столику, взяла графин с водой и, налив мне полный стакан, протянула его с необыкновенной нежностью, участием и теплом.

Я поблагодарил ее, сделал несколько глотков и отставил стакан в сторону. Как ни странно, но одно только присутствие этой женщины избавило меня от мучительного процесса, и я смотрел на нее глазами только что спасенной жертвы.

– Позвольте представиться, меня зовут Заур, я направляюсь в Египет по личным делам.

– Очень приятно. Елена.

– Простите, но если Елена, из-за которой началась Троянская война, была похожа на вас, то теперь я могу понять Париса!

– Благодарю вас, Заур, вы умеете угодить даме.

– А вы – вылечить кавалера. – и мы оба рассмеялись.

– Интересно, но вы даже не спросили у меня, что я вам дала, может, это был яд?

– Если одно ваше присутствие, Леночка, избавило меня от болезни, то о каком яде может идти речь? Да к тому же я уверен, что в ваших руках даже цикута превратилась бы в бальзам.

Взглянув на меня томным взглядом синих как небо глаз и мило улыбнувшись, она повернула голову и, пытаясь разглядеть в иллюминаторе серебряный полумесяц, спросила как бы между прочим:

– Заур, вам очень плохо?

Не знаю почему, но вопрос не застал меня врасплох, больше того, мне почему-то захотелось пооткровенничать, развязать язык, забыть обо всем.

– Да, Леночка, – проговорил я тихим голосом, – мне так плохо, что я почти умираю. У меня чахотка, и плыву я в Египет скорей не для того, чтобы поправиться, а потому, что не могу умереть в постели.

– Я это поняла, еще даже не переступив порога вашей каюты, но, глядя на вас, я бы не сказала, что вы отчаиваетесь.

– Ну что вы, Леночка, конечно же нет. Я прошел в этой жизни через такие круги ада, что Данте отдыхает, так мне ли отчаиваться? Да к тому же я джентльмен удачи, а такие люди, как правило, умирают мгновенно, – либо от пули, либо от ножа.

– Зачем вы пытаетесь оттолкнуть меня, Заур?

– Потому, что я увидел жалость в ваших глазах, Леночка, а она вам может сослужить дурную службу, и вы будете корить себя потом всю жизнь.

– За что, например?

– За то, что я могу нечаянно влюбиться в вас. Согласитесь, такой подарок судьбы у края могилы – это ли не мука для несчастного?

– У вас нет чего-нибудь выпить?

– Нет, к сожалению, я еще не успел обустроиться, но сейчас мы что-нибудь придумаем.