Властелин Севера. Песнь меча (сборник) Корнуэлл Бернард

Он хотел иметь в запасе целый день перед появлением выкупа, чтобы собрать как можно больше людей, которые станут свидетелем его триумфа.

Что ж, я согласился явиться за день до прибытия корабля с сокровищем, но объяснил, что корабль не сможет явиться скоро, потому что на сбор такой громадной суммы потребуется время. Услышав это, Зигфрид зарычал, но я поспешно заверил, что Альфред – человек слова и что к следующему полнолунию весь первый взнос, столько, сколько удастся собрать, будет доставлен в Бемфлеот.

Я настаивал на том, что после этого Этельфлэд следует отпустить, а оставшееся золото и серебро будет доставлено до следующего полнолуния. Они торговались и спорили с моими требованиями, но к тому времени скучающие люди в зале стали злиться и волноваться, поэтому Зигфрид уступил – ладно, пусть выкуп заплатят двумя частями, а я уступил в том, что Этельфлэд не освободят до тех пор, пока сюда не привезут вторую часть.

– И я желаю немедленно увидеть госпожу Этельфлэд, – сказал я, давая понять, что это мое последнее требование.

Зигфрид небрежно махнул рукой:

– Почему бы и нет? Эрик тебя проводит.

За весь день Эрик едва ли проронил пару слов. Он оставался трезвым, как и я, и не присоединялся ни к оскорблениям, ни к смеху.

– Сегодня вечером ты будешь ужинать с нами, – сказал Зигфрид и внезапно улыбнулся, продемонстрировав толику того обаяния, которое я ощутил в нем во время нашей первой встречи в Лундене. – Мы отпразднуем наше соглашение пиром, – продолжал он, – и твоих людей в Тунреслиме тоже накормят. А сейчас можешь поговорить с девчонкой! Ступай с моим братом.

Эрик повел меня и отца Виллибальда к дому поменьше, который охраняла дюжина людей в длинных кольчугах, с оружием и щитами. Было ясно, что там и держат Этельфлэд. Дом стоял недалеко от укреплений лагеря, обращенных к морю.

Пока мы шли, Эрик молчал. Казалось, он почти не замечает нашего присутствия. Он не отрывал взгляда от земли под ногами, и мне пришлось направить его в обход козлов, на которых люди острили новые копья. Длинные стружки пахли странно сладко в теплом предвечернем воздухе. Сразу же за козлами Эрик остановился и, нахмурившись, повернулся ко мне.

– Ты сегодня говорил всерьез? – сердито спросил он.

– Сегодня я много что говорил, – осторожно ответил я.

– Насчет того, что король Альфред не хочет платить за госпожу Этельфлэд большую сумму? Потому что она девушка?

– Сыновья стоят больше дочерей, – дал я достаточно правдивый ответ.

– Или ты просто торговался? – горячо спросил он.

Я колебался, не зная, что сказать. Вопрос показался мне странным, ведь Эрик явно был достаточно умен, чтобы видеть насквозь мои слабые попытки сбить цену Этельфлэд. Но в его голосе звучала настоящая страсть, и я почувствовал: ему нужно услышать правду. Кроме того, что бы я теперь ни сказал, это уже не изменит соглашения с Зигфридом. Мы с Зигфридом выпили шотландского эля, поплевали на руки и соприкоснулись ладонями, а потом поклялись на амулете-молоте верить друг другу. Договор был заключен, значит теперь я мог сказать Эрику правду.

– Конечно, я торговался, – ответил я. – Этельфлэд дорога своему отцу, очень дорога. Он страдает из-за того, что с ней случилось.

– Я так и думал, что ты обязан торговаться, – задумчиво сказал Эрик.

Он повернулся и уставился на широкое устье Темеза. Корабль с драконом на носу скользил с приливом к ручью, его весла поднимались и опускались, отражая блеск заходящего солнца с каждым ленивым гребком.

– Сколько король заплатит за свою дочь? – спросил Эрик.

– Сколько будет необходимо, – ответил я.

– Правда? – Теперь голос Эрика звучал сердито. – Он не устанавливал ограничений?

– Он велел мне, – правдиво ответил я, – согласиться на любую плату, какая потребуется, чтобы вернуть Этельфлэд домой.

– К мужу, – ровным голосом проговорил Эрик.

– К мужу, – согласился я.

– Который умрет, – сказал Эрик.

Его передернуло, и это показало мне, что и его душе не чужд гнев.

– Когда господин Этельред явится с серебром и золотом, – предупредил я Эрика, – вы не можете его тронуть. Он явится под знаменем перемирия.

– Он ее бьет! Это правда?

Вопрос был задан отрывисто.

– Правда, – ответил я.

Биение сердца Эрик пристально смотрел на меня, и я видел, как он старается совладать со внезапным приступом гнева. Потом он кивнул и отвернулся.

– Туда, – бросил он и повел меня к небольшому дому.

Я заметил, что все охранявшие дом воины – люди солидного возраста. Думаю, им доверяли больше, потому что они не только будут охранять Этельфлэд, но и не станут к ней приставать.

– Ей не сделали ничего дурного, – сказал Эрик, быть может угадав мои мысли.

– Меня в этом заверили.

– С ней три ее служанки, – продолжал Эрик, – и я дал ей двух датских девушек. Славных девушек. И поставил у дома этих охранников.

– Людей, которым ты доверяешь.

– Это мои люди, – тепло ответил он. – И – да, они достойны доверия.

Он поднял руку, останавливая меня.

– Я приведу ее сюда, чтобы вы с ней втретились, – объяснил Эрик. – Ей нравится бывать на свежем воздухе.

Я ждал. Отец Виллибальд тревожно оглянулся на норвежцев, которые наблюдали за нами от дома Зигфрида.

– Почему мы встретимся с ней тут, снаружи? – спросил он.

– Эрик говорит, что ей нравится бывать на свежем воздухе, – объяснил я.

– Но они убьют меня, если я ее тут причащу?

– Потому что подумают, что ты творишь христианское колдовство? – спросил я. – Сомневаюсь, отец.

Я наблюдал, как Эрик отдернул кожаную занавеску, служившую дверью дома. Сперва он что-то сказал охранникам, и эти воины отодвинулись, освободив пространство между фасадом дома и стенами крепости. Укрепления представляли собой широкий земляной вал всего в три фута высотой, но я знал, что с внешней стороны высота куда больше. Вал был увенчан палисадом из крепких, заостренных сверху дубовых бревен. Я не мог себе представить, как можно подняться на холм от ручья, а потом преодолеть эту грозную стену. Но я не мог и придумать, как атаковать с дальней от моря стороны укреплений, на виду у всех спустившись в ров, взобравшись на стену и преодолев защищающий крепость палисад. Это был хороший лагерь – не неприступный, но взятие его стоило бы невообразимо огромных жертв.

– Она жива, – выдохнул отец Виллибальд.

Я обернулся к дому и увидел Этельфлэд – пригнувшись, она прошла под кожаной занавесью, которую держала изнутри невидимая рука.

Этельфлэд казалась более маленькой и юной, чем когда-либо, хотя ее беременность наконец-то стала очевидна. И все равно она выглядела гибкой.

«Гибкой и беззащитной», – подумал я.

Потом она увидела меня и улыбнулась. Отец Виллибальд двинулся было к ней, но я удержал его, схватив за плечо. Что-то в поведении Этельфлэд заставило меня удержать священника.

Я почти ожидал, что Этельфлэд с облегчением побежит ко мне, но вместо этого она задержалась у двери, и обращенная ко мне улыбка казалась вымученной. Было ясно, что она рада меня видеть, но настороженность не ушла из ее глаз, когда она обернулась к вышедшему вслед за ней Эрику. Тот жестом показал, что она может со мной поздороваться, и, только получив его одобрение, она пошла ко мне. Теперь лицо ее сияло.

А я вспомнил день, когда Этельфлэд венчалась в новой церкви своего отца в Винтанкестере. Сегодня она выглядела так же, как тогда. Счастливой. Сияющей. Она шла легко, будто танцуя, и улыбалась так мило – и я вспомнил, как подумал, находясь в том храме, что влюблена она в любовь. И внезапно осознал разницу между тем днем и сегодняшним. Ее сияющая улыбка предназначалась не мне.

Она снова оглянулась, поймала взгляд Эрика, а я молча смотрел на них. Следовало догадаться еще по словам Эрика. Я должен был догадаться, потому что это бросалось в глаза, как только что пролитая кровь на девственно-чистом снеге.

Этельфлэд и Эрик влюбились друг в друга.

Любовь – опасная штука.

Она приходит тайком, чтобы изменить нашу жизнь. Я думал, что люблю Милдрит, но то была просто похоть, хотя некоторое время мне казалось, что это любовь. Похоть – обманщица. Похоть выворачивает наши жизни, пока все не становится не важным, кроме людей, которых, как кажется, мы любим. И под действием этих обманчивых чар мы убиваем за этих людей, отдаем все ради них, а потом, получив желаемое, обнаруживаем, что все оказалось лишь иллюзией, не более. Похоть – путешествие в никуда, в пустую землю, но некоторые любят такие путешествия и никогда не заботятся о цели назначения.

Любовь – тоже путешествие; путешествие, цель которого – лишь смерть, но это путешествие блаженства. Я любил Гизелу, нам с ней повезло, потому что нити наших жизней переплелись и остались вместе. Мы были связаны друг с другом, и три норны по крайней мере какое-то время были к нам добры.

Любовь имеет власть даже тогда, когда нитям жизни не очень удобно вместе. Я научился понимать, что Альфред любит Эльсвит, хотя та походила на примесь уксуса в молоке. Может, он просто к ней привык, а может, любовь – это скорее дружба, чем похоть, хотя боги знают: похоть есть всегда.

Мы с Гизелой тоже ощущали довольство, как и Альфред с Эльсвит, хотя я думаю, что наше путешествие было более счастливым, потому что наше судно танцевало по освещенным солнцем морям, подгоняемое порывистым теплым ветром.

А Этельфлэд?

Я видел это на ее лице. Я видел в ее сиянии всю внезапно посетившую ее любовь, и все несчастья, которые должны были последовать за этим, и все слезы, и все разбитые надежды. Она совершала путешествие, путешествие любви, но ее ждал шторм столь суровый и темный, что сердце мое почти разбилось от жалости к ней.

– Господин Утред, – сказала Этельфлэд, приблизившись.

– Моя госпожа, – ответил я и поклонился.

А потом мы стояли молча.

Виллибальд непрерывно болтал, но мы с Этельфлэд едва ли слушали его. Я смотрел на нее, она улыбалась мне, и солнце освещало тот весенний высокий холм, над которым пели жаворонки. Но я слышал только гром, сотрясающий небо, и видел только волны, разбивающиеся в белой ярости, и затопляемый корабль, и его отчаявшуюся тонущую команду.

Этельфлэд была влюблена.

– Твой отец посылает тебе свою любовь, – сказал я, обретя наконец дар речи.

– Бедный отец, – проговорила Этельфлэд. – Он на меня сердится?

– С виду он ни на кого не сердится, – ответил я. – Но он должен сердиться на твоего мужа.

– Да, – спокойно согласилась она. – Должен.

– И я здесь, чтобы договориться о твоем освобождении, – продолжал я, отметая уверенность, что освобождение – последнее, чего сейчас желает Этельфлэд. – Ты будешь рада узнать, моя госпожа, что все решено и ты скоро будешь дома.

Она не выказала радости, услышав эту новость. Отец Виллибальд, не сознавая ее истинных чувств, просиял, глядя на нее, и Этельфлэд одарила его кривой улыбкой.

– Я здесь для того, чтобы тебя причастить, – сказал Виллибальд.

– Мне бы этого хотелось, – серьезно ответила Этельфлэд.

Потом подняла на меня глаза, и на лице ее на мгновение отразилось отчаяние.

– Ты меня подождешь? – спросила она.

– Подожду?

Меня озадачил этот вопрос.

– Подождешь здесь, пока дорогой отец Виллибальд будет молиться со мной в доме? – объяснила она.

– Конечно, – ответил я.

Она благодарно улыбнулась и повела Виллибальда в дом, а я отправился к укреплениям, взобрался на невысокий вал, наклонился над согретым солнцем палисадом и уставился на ручей, бегущий далеко внизу.

Корабль с драконом (резная голова была уже снята) входил на веслах в ручей, и я наблюдал, как люди отвязывают цепь сторожевого корабля, преграждающего вход в Хотледж. Корабль этот был привязан за нос и за корму тяжелыми цепями, закрепленными на массивных стволах, торчащих из илистых берегов, и его команда сняла цепь с кормы и вытравила ее с помощью длинного каната. Цепь легла на дно ручья, и корабль повернулся на прибывающей воде прилива, удерживаемый цепью на носу. Он повернулся, как створка ворот, и освободил проход.

Вновь прибывшее судно прошло мимо, и команда сторожевого корабля потянула за канат, чтобы вернуть цепь на место и снова поставить корабль поперек русла.

На заграждающем корабле находилось не меньше сорока человек, и они были на борту не только для того, чтобы тянуть канаты и травить цепи. Борта корабля были надстроены толстыми досками, поэтому его бортовая линия находилась куда выше бортовой линии любого судна, которое могло бы на него напасть. Атаковать сторожащий русло корабль было все равно что штурмовать палисад форта.

Корабль с драконом скользнул вверх по Хотледжу, проходя мимо судов, вытащенных высоко на илистый берег – туда, где люди конопатили их шерстью и дегтем. Дым от костров под горшками с дегтем поднимался вверх, туда, где кружили чайки, чьи крики резко раздавались в полуденном теплом воздухе.

– Шестьдесят четыре корабля, – сказал Эрик.

Он поднялся на вал и встал рядом со мной.

– Знаю, – ответил я. – Сосчитал.

– А на следующей неделе у нас здесь будет сотня команд.

– И у вас кончится еда, когда придется кормить столько ртов.

– Здесь много еды, – отмахнулся Эрик. – Мы ставим верши на рыбу, ловушки на угрей, ловим сетями дичь и хорошо едим. А будущее серебро и золото позволяет закупать много пшеницы, ячменя, овса, мяса, рыбы и эля.

– И в придачу позволяет покупать людей, – сказал я.

– Да, – согласился он.

– Таким образом Альфред Уэссекский платит за собственное уничтожение.

– Похоже на то, – тихо проговорил Эрик.

Он пристально смотрел на юг, туда, где над Кентом громоздились огромные облака. Сверху они были серебристо-белыми, а снизу – темными, нависшими над далекой зеленой землей.

Я повернулся, чтобы взглянуть на лагерь в кольце укреплений, и увидел Стеапу – тот шел, слегка прихрамывая, с перевязанной головой. Он только что появился из хижины и, похоже, был слегка пьян. При виде меня он помахал и сел в тени стены дома Зигфрида, где вроде бы заснул.

– На что, по мнению Альфреда, вы будете тратить деньги выкупа, как ты считаешь? – спросил я, снова повернувшись к Эрику.

– Но что он может с этим поделать?

– Я не об этом, – сказал я, пытаясь намекнуть на то, каков ответ на мой вопрос.

По правде говоря, если семь или восемь тысяч норманнов появятся в Уэссексе, у нас будет один выход – сражаться. И я подумал, что битва будет ужасной. Это будет даже более грандиозное кровопролитие, чем сражение при Этандуне, и исходом его, скорее всего, станет появление нового короля Уэссекса и новое название для королевства. Может, Земля Норвежцев.

– Расскажи мне о Гутреде, – внезапно попросил Эрик.

– О Гутреде?

Я посмотрел на него, удивившись такому вопросу. Гутред был братом Гизелы и королем Нортумбрии, но какое он имел отношение к Альфреду, Этельфлэд и Эрику, я не мог себе представить.

– Он христианин, верно? – спросил Эрик.

– Так он говорит.

– Так он христианин или нет?

– Откуда мне знать? Он заявляет, что христианин, но я сомневаюсь, что он перестал поклоняться истинным богам.

– Он тебе нравится? – тревожно спросил Эрик.

– Гутред всем нравится, – ответил я.

И это была правда, хотя меня не переставало удивлять, что такой приветливый и нерешительный человек так долго продержался на троне. Я знал – мой шурин в основном продержался так долго потому, что его поддерживал Рагнар, брат моей души, и никто не хотел сражаться с его дикими воинами.

– Я тут подумал… – начал было Эрик и замолчал.

И по его молчанию я внезапно понял его мечту.

– Ты подумал, – выложил я жестокую правду, – что вы с Этельфлэд можете взять корабль, возможно корабль твоего брата, и отправиться в Нортумбрию, где окажетесь под защитой Гутреда?

Эрик уставился на меня так, будто я был волшебником.

– Она тебе рассказала?

– Мне рассказало твое лицо, – ответил я.

– Гутред нас защитит, – проговорил Эрик.

– Каким образом? – спросил я. – Думаешь, он поднимет армию, если за вами явится твой брат?

– Мой брат? – переспросил Эрик, как будто Зигфрид простил бы ему все, что угодно.

– Твой брат, – грубо сказал я, – ожидает получить три тысячи фунтов серебра и пятьсот фунтов золота. А если ты увезешь Этельфлэд, он потеряет эти деньги. Как думаешь, он захочет ее вернуть?

– Твой друг Рагнар… – нерешительно предположил Эрик.

– Хочешь, чтобы Рагнар сражался за вас? – спросил я. – А почему он должен это делать?

– Потому что ты его попросишь, – твердо сказал Эрик. – Этельфлэд говорит, что вы с Рагнаром любите друг друга, как братья.

– Так и есть.

– Так попроси его! – потребовал Эрик.

Я вздохнул и уставился на далекие облака. Я подумал о том, как любовь выворачивает наши жизни и вгоняет нас в сладкое безумие.

– А что ты будешь делать с убийцами, которые явятся в ночи? – спросил я. – С людьми, жаждущими мести, которые сожгут твой дом?

– Я буду защищаться, – упрямо ответил он.

Я наблюдал, как облака громоздятся все выше, и думал о том, что еще этим летним вечером Тор пошлет молнии на поля Кента.

– Этельфлэд замужем, – осторожно проговорил я.

– За жестоким ублюдком, – сердито сказал Эрик.

– А ее отец, – продолжал я, – считает, что брак священен.

– Альфред не вернет ее из Нортумбрии, – уверенно заявил Эрик, – ни одна армия восточных саксов не сможет добраться так далеко.

– Зато он пошлет священников, которые будут терзать ее совесть, – ответил я. – И откуда ты знаешь, что он не пошлет людей вернуть ее? Для этого не нужна армия. Достаточно и одной команды решительных людей.

– Все, о чем я прошу, – дать нам шанс! Дом где-нибудь в долине, поля, чтобы их пахать, скот, чтобы его выращивать, место, где можно жить в мире!

Некоторое время я молчал.

«Эрик, – подумал я, – строит корабль своих грез, красивый, быстроходный, изящный корабль, но это – всего лишь грезы!»

Я закрыл глаза, пытаясь найти нужные слова.

– Этельфлэд – приз, – в конце концов проговорил я. – Драгоценный приз. Она – дочь короля, ее приданым были земли. Она богата, она красива, она драгоценна. Любой мужчина, жаждущий разбогатеть, будет знать, где она находится. Любой падальщик, желающий получить выкуп, будет знать, где ее найти. Вы никогда не найдете мира.

Я повернулся и посмотрел на Эрика.

– Каждую ночь, запирая дверь на засов, тебе придется опасаться врагов во тьме, каждый день ты будешь высматривать врагов. Для вас не будет мира – нигде.

– Дунхолм, – решительно сказал он.

Я чуть было не улыбнулся.

– Мне знакомо это место, – сказал я.

– Тогда ты знаешь, что эту крепость нельзя взять, – упрямо произнес Эрик.

– Я взял ее.

– Никто больше не сделает этого. До тех пор, пока не рухнет мир. Мы сможем жить в Дунхолме.

– Дунхолм держит Рагнар.

– Тогда я принесу ему клятву верности, – неистово проговорил Эрик. – Я стану его человеком, поклянусь ему своей жизнью.

Минуту я размышлял об этом, взвешивая дикие мечты Эрика и суровую реальность жизни. Дунхолм на высоком утесе, покоящемся в изгибе реки, и в самом деле был почти неприступен. Человек мог умереть в своей постели, если у него был Дунхолм, потому что даже горстка воинов могла успешно защищать каменистую тропу – единственный путь к крепости. А я знал, что Рагнара развеселит история Эрика и Этельфлэд, потому что и сам чувствовал, как меня захватывает неистовство Эрика. Может, его мечты не такие сумасшедшие, как мне казалось?

– Но как ты заберешь туда Этельфлэд втайне от брата? – спросил я.

– С твоей помощью, – ответил он.

И в этом ответе я услышал смех трех норн. В лагере протрубили в рог – видимо, призывая на обещанный Зигфридом пир.

– Я дал клятву верности Альфреду, – решительно сказал я.

– Я не прошу тебя нарушать клятву, – ответил Эрик.

– Нет, просишь! – резко заявил я. – Альфред дал мне поручение. Я выполнил его только наполовину. Вторая половина – вернуть ему дочь!

Большие кулаки Эрика сжимались и разжимались на верхушке палисада.

– Три тысячи фунтов серебра, – сказал он, – и пятьсот фунтов золота. Подумай, сколько на них будет куплено людей.

– Я уже думал об этом.

– Команду испытанных воинов можно нанять за фунт золота, – сказал Эрик.

– Верно.

– И у нас уже достаточно людей, чтобы бросить вызов Уэссексу.

– Вы можете бросить вызов Уэссексу, но не победить его.

– Но победим, когда у нас будут золото и люди.

– Верно, – снова признал я.

– Золото приведет сюда еще больше воинов, – неумолимо продолжал Эрик, – еще больше кораблей, и этой осенью или следующей весной мы приведем в Уэссекс целую орду. Мы соберем армию, в сравнении с которой армия, побежденная тобой при Этандуне, будет казаться маленькой. От наших воинов почернеет земля. Мы принесем в Уэссекс копья, топоры и мечи. Мы сожжем ваши города, возьмем в рабство детей, попользуемся вашими женщинами, заберем вашу землю и убьем ваших мужчин. Именно такой услуги хочет от тебя Альфред?

– Таковы планы твоего брата?

– И чтобы это сделать, – продолжал Эрик, не обратив внимания на мой вопрос, потому что знал – мне уже известен ответ, – Зигфрид должен продать Этельфлэд, вернув ее отцу.

– Да, – признал я.

Если выкуп не будет заплачен, люди, собравшиеся в Бемфлеоте и его окрестностях, исчезнут, как исчезает роса жарким утром. Сюда больше не явятся корабли, и Уэссексу ничего не будет угрожать.

– Твоя клятва, как я ее понимаю, – уважительно проговорил Эрик, – заключается в том, чтобы служить Альфреду Уэссекскому. Ты и вправду служишь ему, господин Утред, позволяя моему брату разбогатеть настолько, чтобы он мог уничтожить Альфреда?

«Итак, – подумал я, – любовь обратила Эрика против брата. Любовь заставит его рассечь клинком любую клятву, какую он когда-либо приносил. Любовь сильнее самой силы».

Рог протрубил снова, более настойчиво. Люди спешили к большому дому.

– Твой брат знает, что ты любишь Этельфлэд? – спросил я.

– Он считает, что моя влюбленность пройдет, что я отдам Этельфлэд за серебро. Он думает, что я пользуюсь ею, чтобы получить удовольствие, и это его забавляет.

– А ты ею пользуешься? – резко спросил я, глядя в его честные глаза.

– А тебе какое дело? – с вызовом отозвался он.

– Никакого, – ответил я. – Но тебе нужна моя помощь.

Он поколебался, потом кивнул.

– Я бы это так не назвал, – защищающимся тоном сказал он, – но мы любим друг друга.

«Итак, Этельфлэд выпила горькой воды перед тем, как согрешила, и это было очень умно с ее стороны», – подумал я.

Я улыбнулся, подумав о ней, а потом отправился на пир Зигфрида.

* * *

Этельфлэд посадили на почетном месте, справа от Зигфрида, я сидел рядом с ней. Эрик разместился по левую руку Зигфрида, рядом с Эриком сел Хэстен.

Я заметил, что Этельфлэд ни разу не взглянула на Эрика. Ни один из наблюдавших за ней людей – а множество мужчин в зале интересовались дочерью короля Уэссекса – не мог с уверенностью сказать, что она стала любовницей Эрика.

Скандинавы знают, как задавать пиры. Было много еды, вволю эля и развлечений. Там были жонглеры и люди на ходулях, музыканты, акробаты и сумасшедшие, заставлявшие гостей за столами разражаться смехом.

– Мы не должны смеяться над безумцами, – сказала мне Этельфлэд.

Она едва прикоснулась к еде, только слегка поклевала из миски с вареными моллюсками.

– С ними хорошо обращаются, – ответил я. – И у них наверняка есть неплохой кров и еда.

Я наблюдал за тем, как голый сумасшедший судорожно искал свой пах. Он все время оглядывал хохочущих гостей, не в силах понять, откуда раздаются звуки. Женщина со спутанными волосами, подстрекаемая хриплыми криками, снимала свои одежды одну за другой, не сознавая, почему она это делает.

Этельфлэд уставилась на стол.

– Есть монастыри, где присматривают за безумными, – сказала она.

– Только не в тех местах, где правят датчане, – ответил я.

Некоторое время Этельфлэд молчала.

Два карлика потащили полностью раздевшуюся женщину к голому мужчине, и зрители рухнули от смеха.

Этельфлэд на мгновение подняла глаза, содрогнулась и снова опустила взгляд.

– Ты говорил с Эриком? – спросила она.

Мы могли без опаски разговаривать по-английски, потому что никто не мог нас подслушать. И даже если бы нас услышали, большая часть сказанного нами осталась бы непонятной.