Город лестниц Беннетт Роберт
– За металлом?
– Да. Мы хотели купить, но получалось слишком медленно. Нам он не нравится. Мы его ненавидим. Но он был нам нужен.
– Вотров?
– Да. Он.
Шара кивает.
– А женщина имела к этому какое-то отношение?
– Кто?
– Ну… – тут она колеблется с мгновение… – ну эта… шалотница.
– Ах, она! – И парнишка снова хохочет. – Ой, представляете, мы понятия не имели, что она там окажется!
– Понятно, – тихо говорит Шара. – А для чего вам нужен металл?
– Мы не можем летать на кораблях из дерева, – говорит мальчик. – Нам так сказали. Они развалятся. Дерево слишком хрупкое.
Его глаза провожают в воздухе какой-то невидимый предмет.
– Ух ты… Красота какая…
Похоже, она перестаралась с дозой…
– Это вы с друзьями убили доктора Панъюя?
– Кого?
– Того шалотника-профессора.
– У шалотников не может быть профессоров. Умишком недотягивают.
– Я про того мелкого иностранного профессора, который святотатствовал.
– Все иностранцы – святотатцы. Само их существование – оскорбление веры! Есть только мы! Мы – дети богов. Остальные – они из праха и глины. Они живут и не платят нам дань! Вот где святотатство!
Он вдруг хмурится и скрючивается, словно от боли в животе:
– Ох…
– Сюда приехал человек, он занимался исследованиями в университете, – Шара говорит медленно и очень разборчиво. – Вы не хотели, чтобы он тут работал. Весь город не хотел, в смысле. Люди протестовали.
Парнишка трет глаза:
– Ох… Моя голова… В моей голове… там что-то есть…
– Он умер несколько дней назад. Припоминаешь?
Мальчишка скулит:
– В голове… у меня там внутри что-то есть…
И бьет костяшками пальцев по черепу – да так сильно, что слышен стук.
– Пожалуйста… помогите мне убрать его оттуда!
– Кто-то напал на него в университете. Его забили до смерти.
– Пожалуйста! Умоляю!
– Расскажи мне все, что знаешь о профессоре.
– Он у меня в голове! – визжит парень. – Внутри! Он там! Он так долго пребывал в заточении! Я хочу видеть свет, дайте мне увидеть свет!
– Проклятие, – бормочет Шара. Подходит к двери камеры и кладет руку на смотровую щель. – Ты хочешь увидеть свет?
– Да! – верещит парень. – Во имя всех богов, да!
– Отлично.
И Шара открывает щель. Внутрь просачивается свет.
– Ну вот, – говорит она. И разворачивается к арестанту: – Теперь ты расскажешь мне о…
Но парнишки больше нет.
И не только парнишки – половины комнаты тоже. Словно бы полкамеры залило черной водой, а в центре этой черной стены – маленькое отверстие. Оттуда бьет желтый свет. Желтый, как небо перед грозой.
– Ох ты ж… – выдыхает Шара.
Отверстие с желтым светом расширяется. В голову Шары кто-то лезет, безжалостно распахивая дверку громадными ручищами…
В голове напоследок мелькает: странно, ведь это я давала ему наркотик, а не он мне…
А потом Шара начинает видеть… кучу всего.
* * *
Перед ней – дерево, старое и перекрученное.
Дерево растет на вершине одинокого холма. Его ветки – как темный купол на фоне желтого неба.
Под деревом лежит камень. Темный и до блеска отполированный. Он такой гладкий, что кажется мокрым.
А в середине камня вырезано лицо. Шара с трудом различает его черты…
И тут раздается подобный грому голос:
КТО ТЫ?
И тут все исчезает – и холм, и дерево, и камень. Картинка меняется.
* * *
Солнце. Яркое, яростное, слепящее. Не привычный шар света над головой – нет. Солнце такое, словно бы небо – из тонкой желтой бумаги, а за ним стоит кто-то с горящим факелом.
Этот край освещает древний огонь. Но кто возжег его?
Под солнцем высится одинокая гора. Странная – похожа на болезненно выпрямленную колонну. Вершина ее гладкая и круглая – прямо как тот камень под деревом. А склоны отвесные и морщинистые. Что-то в этой горе есть неприятно… живое. Хотя, наверное, это все из-за ее неестественной гладкости. Наверху ярится солнце.
Тот же оглушающий голос:
КАК ТЫ СЮДА ПОПАЛА?
И снова все пропадает из виду.
* * *
Перед ней – склон холма. На камнях пляшут отсветы пламени. Ночь. Вокруг мельтешат тени – лица, руки, все звериное, уродливое. Над головой паучьим яйцом зависла огромная, раздутая луна. Она балансирует на вершине холма, и кто-то в треуголке скачет на ее фоне и поднимает что-то к небу – кружку?.. – словно бы приглашая луну присоединиться к веселью.
Через ночное небо чернющей тучей летят и оглушительно пищат скворцы.
ЧТО-ТО НЕ МОГУ ТЕБЯ РАЗГЛЯДЕТЬ. ПОДОЙДИ-КА ПОБЛИЖЕ.
Тьма улетучивается. Ее утаскивают из этого странного пространства.
* * *
Равнина. Ее пересекает дорога. На желтом небе снова солнце, похожее на прогоревший факел. Равнина пыльная, дорога пустая.
Она летит над дорогой, в нескольких дюймах над пыльной поверхностью, словно бы кто-то везет ее на веревочке.
На горизонте набухают комковатые, желтые, бесплодные холмы. Она болтается в воздухе и летит, летит к ним, потом над их гладкими склонами и наконец видит расселину, похожую на разрез. Пещеру.
И в ней кто-то есть, и он тянет ее к себе.
Она влетает. Свет угасает.
Эти холмы полые, ты знала?
Хотя нет, это не холмы. Это статуи.
А ты знаешь, кого они изображают?
У дальней стены пещеры кто-то сидит. Она их не видит. Кажется, вон там есть кто-то высокий, в серой плотной, просторной одежде…
Лица она не видит, но чувствует на себе взгляды.
НУ ЗДРАВСТВУЙ. МЫ ЗАЖДАЛИСЬ.
Рук она не видит, но чувствует, что кто-то схватил ее и не отпускает.
ТЫ КАК СЮДА ПОПАЛА? ВПРОЧЕМ, КАКАЯ РАЗНИЦА? ВЫПУСТИ МЕНЯ.
Движения она тоже не видит, но чувствует, как смыкаются вокруг стены.
ВЫПУСТИ МЕНЯ. ТЫ ДОЛЖНА ВЫПУСТИТЬ МЕНЯ.
Серая ткань хлопает на ветру. Все ближе, ближе, хотя ничего не видно.
ОНИ НЕ ИМЕЛИ ПРАВА. НЕ ИМЕЛИ ПРАВА ТАК СО МНОЙ ПОСТУПАТЬ!
Шара пытается вырваться. Упирается ладонями, хочет оттолкнуться. Пусти! Пусти!
ТЫ ДОЛЖНА ВЫПУСТИТЬ МЕНЯ.
И тут во тьме вспыхивает яркое пламя.
* * *
Шара не сразу понимает, что стоит посреди камеры. А перед ней пылает огонь, отсветы пламени мечутся по каменным стенам, прямо как в пещере. Такой же, как в ее видениях. Она в пещере? И тут она слышит истошные крики Мулагеш: «Шара! Шара! Уходи оттуда немедленно! Что ты стоишь! Выходи, разрази тебя гром!» И понимает – да это же допросная камера, а она в ней…
А еще рядом слышится еще один голос. Кто-то вопит, отчаянно, на пределе громкости.
И тут пылающий встает на ноги, смотрит на нее и протягивает руки.
И среди пламени она различает лицо, вспухающие волдыри и треснувшую кожу.
Это парнишка. Он горит, словно его облили керосином и подожгли.
Он открывает рот, чтобы снова закричать. Пламя заливается ему в глотку, кипит и вздувается на языке слюна.
Дверь за ней распахивается настежь. Мулагеш хватает ее и выволакивает в коридор.
Дверь камеры захлопывается, просветы и щели полыхают огнем. В дверь с той стороны колотят, за дверью визжат. Подбегают полицейские, они растеряны, не знают, что делать.
– Ох ты ж, – выдыхает Мулагеш. – Во имя всех морей! Да что ж это творится, мать его за ногу! Одеяла несите! Надо сбить огонь с этого человека! Шевелись, шевелись, я сказала!
С той стороны стучат все слабее. В воздухе разливается запах горелого жира, прямо как в свечной лавке. К двери наконец-то подносят одеяла, но из-под нее уже валит темный дым.
Они собираются с духом и открывают дверь. Изнутри камера вся почернела и выгорела. Там стоит густой, как черная вода, дым, завивающийся толстыми кольцами.
– Нет, – бормочет Мулагеш. – Нет. Ох. Опоздали мы. Опоздали.
В черном море медленно всплывает силуэт – скорчившееся на полу тело. Шара хочет подойти, но Мулагеш решительно отталкивает ее прочь.
* * *
В участке царит дикий переполох. В коридорах давка, люди орут и визжат, ломятся к выходу. Шара хочет спросить, с чего такой шум, но в голове пусто, и язык не ворочается.
Сквозь толпу к ней прорываются сайпурские солдаты. Она чувствует, как Мулагеш пихает ее в спину, и она оказывается в их объятиях. Чувствует, как ее выволакивают наружу, выдирая из ополоумевшей толпы.
Она чувствует, но не осознает. Наверное, это и есть шок. Даже любопытно наблюдать за собой со стороны…
Ее запихивают в машину вместе с Мулагеш и двумя солдатами. Питри тревожно оглядывается. Мулагеш приказывает: «Жми в посольство! Давай, чего ждешь!» Авто трогается, рядом чихает мотор броневика с гербом губернатора полиса, и машина пристраивается им в хвост.
– За крышами наблюдаем! – рявкает Мулагеш на солдат. – За переулками смотрим!
– Что вы хотите, чтоб они увидели? – тихо спрашивает Шара.
– Вы что, рехнулись?! Убийц они вылавливают! За шесть часов на вас дважды напали, дважды, вы понимаете – нет? Во имя всех морей, как он это провернул-то… Какое-то устройство? Фляжка с маслом? И как полиция это прохлопала! Может, они ему же и пронесли в камеру? С них, зараз, станется…
Ах, вот оно что. Мулагеш считает, что парнишка на нее напал.
Но он – не напал. «Я точно знаю, что случилось. Правда, раньше о таком мне приходилось лишь читать…»
– Я была без сознания, – говорит Шара. – А что вы видели?
– Нет, вы были в сознании! – возражает Мулагеш. – Вы стояли, смотрели на него. Прямо в глаза. Я не знаю, я думала, вы ему там голову морочите. А потом вы подошли к двери, открыли смотровую щель – и я смогла заглянуть внутрь. Вы сказали что-то о свете и развернулись, а потом вы двое просто… уставились друг на друга!
– И долго это продолжалось?
– Адский ад, понятия не имею. Потом он просто… вспыхнул. Я не заметила, чтобы он на что-то нажал или вытащил. Кнопку не нажимал, зажигалки в руках не было. Он даже не шевелился, когда это случилось! Я не знаю, чем он воспользовался, но я хочу знать, что это было. Может, у них не одна такая штука.
– А… вы голос в комнате не слышали?
– Что?
– Голос не слышали? Пока мы смотрели друг на друга?
Мулагеш отводит глаза от улицы и поворачивается к Шаре:
– Это все шок. Вам нужно прилечь и отдохнуть. Делами займусь я. Я знаю, что делать. Это мои обязанности. Хорошо?
«Он говорил со мной из сердца мира. Впрочем, нет. Он и был сердцем этого мира».
– Вам не стоит, – тихо говорит Шара, – гонять попусту своих людей.
– Шара, вам нужно прилечь и…
– Нет, – говорит Шара. – Послушайте меня внимательно. Это не было нападением. Спланированным и продуманным. И это была не попытка убийства.
– Тогда что это было?
Шара колеблется: сказать? Не сказать? Нет. Сказать. Груз некоторых тайн невыносим.
Она садится ровнее и говорит, обращаясь к Питри:
– Простите, Питри, вы не могли бы остановиться? Это ненадолго? А когда остановите машину, не могли бы вы поднять перегородку между вами и пассажирским сиденьем?
– Что? – вскидывается Мулагеш. – Зачем?
– Боюсь, вашим солдатам надо пересесть к Питри на переднее сиденье, – говорит она. – Я хочу, чтобы все сказанное осталось между нами.
* * *
В окне проплывают разрушенные здания – есть в них что-то от диких, природных пейзажей. Серый ледник сползает по морозному склону… За стеклом мелькает бледное личико – девушка выбрасывает на улицу огромную кучу человеческих экскрементов. Прохожие останавливаются лишь на мгновение – для них это привычное зрелище.
– Пожалуй, я знаю историю Континента лучше, чем кто-либо из ныне живущих, – говорит Шара. – Конечно, раньше был еще один человек. Он знал даже больше, чем я. Ефрем Панъюй. Но он ушел из жизни, и осталась только я.
– Что вы хотите этим сказать? – хмурится Мулагеш.
– Я читала о случаях самовозгорания на Континенте. Такого уже несколько десятилетий как не случалось, но раньше… раньше такое время от времени происходило. И тогда все прекрасно знали причину этих самовозгораний. Они были следствием одержимости Божеством.
– Чего-чего? – тихо спрашивает Мулагеш.
– Одержимости Божеством. Божественное существо могло осуществлять прямой контакт со смертным, наделяя его своим разумом. Практически как марионетку. Так часто поступали младшие божественные сущности: феи, духи, фамильяры и прочие.
– И всех их кадж уничтожил в ходе Великой Чистки, – кивает Мулагеш. – Разве нет?
– Так считается, да. Но первородные Божества не могли схожим образом управляться со смертными. Они были слишком велики для такого. Слишком могущественны. Смертное тело не выдерживало контакта. Слишком сильное трение при духовном соитии, если так можно выразиться. Итогом становилось возгорание.
Мулагеш замолкает. Надолго.
– И… вы считаете, что именно это и произошло.
– Я абсолютно уверена в этом.
– Почему?
– Потому что… – тут она делает глубокий вдох, – …то, что вселилось в мальчика, говорило со мной. Вам, тем, кто находился за дверью, казалось, что мы просто стоим и смотрим друг на друга. Но меня… меня что-то куда-то затащило. Надолго. Затянуло меня к себе. Хотело рассмотреть повнимательнее. И хотело, чтобы я его освободила… из того места, где оно находилось.
– Оно говорило с вами?
– Да.
Мулагеш сглатывает слюну:
– Вы… вы уверены?
– Да.
– А это не мог быть побочный эффект от наркотика, которым вы накачали мальчишку? Может, препарат проник в кровь через кожу?
– Уверена, что наркотик сыграл свою роль. Но не такую, как вы думаете. Как я говорила, философский камень использовали для общения с Божествами. Судя по сохранившимся записям, он выполнял роль… смазки, скажем так. Похоже, я, сама того не подозревая, открыла в этом мальчике дверь для… того существа, которое им завладело.
– Того существа… – эхом повторяет Мулагеш.
– Да.
– Но… это не… просто какое-то существо. Потому что вы ведь, похоже, знаете, кто это был.
– Да.
– Потому что, если то, что вы говорите, правда, единственное существо, которое могло вызвать самовозгорание, это…
– Да. Первородное Божество.
– И… если вы действительно это видели, и именно оно вселилось в этого мальчика, это значит… это значит только одно.
– Да, – говорит Шара. – Это значит, что по крайней мере один из Богов жив.
Победа в Войне – поворотный момент в сайпурской истории. Тем не менее в тени деяний каджа и сражений Великой Войны остался период, соответствующий годам, последовавшим за падением Континента, – а ведь он столь же важен для Сайпура, как и гибель Божеств. Но сейчас об этом времени редко вспоминают.
Возможно, потому, что события, последовавшие за Великой Войной, вспоминать крайне неприятно.
После того как кадж убил последнее Божество, стало ясно, что Божества защищали Континент – и в какой-то мере Сайпур – не только от внешнего вторжения, но и от огромного числа вирусов и болезней. В течение двадцати лет после смерти Жугова, последнего Божества, ужасы чумы и ежегодных эпидемий стали так же привычны, как дождь и снег.
В Чумные года (если понимать под ними временной период, названный так официальными историками) во всем мире умерло неисчислимое количество людей. Континент, будучи в существенной степени зависимым от Божеств, пострадал особенно сильно: сразу после Мига примерно треть его населения вымерла от разнообразных заболеваний. Сайпурские солдаты – которые были столь же уязвимы для чумы, как и жители Континента, – описывали в письмах домой ужасы эпидемии: улицы, заваленные разлагающимися трупами, реки трупов высотой в два человеческих роста, нескончаемые вереницы носилок, тянущиеся к пылающим на окраинах полисов погребальным кострам. Каждый город страдал от нашествия насекомых, крыс, котов, волков – всех вредителей не перечислишь. На Континенте человека встречал и не отпускал запах разлагающейся плоти – куда бы тот ни направился.
А вот Сайпур, будучи колонией, на которую изливалось совсем немного божественных милостей, оказался лучше подготовлен к эпидемии – ведь сайпурцы знали толк в обычной, не чудесной медицине и санитарии. Заболевших помещали в карантин, а когда солдаты возвращались домой, их тоже моментально помещали в карантин, что в тот период вызывало большое недовольство сайпурцев. Так или иначе, хотя Чумные года стали тяжелым временем и для Сайпура, страна потеряла в этой внезапной мощной вспышке эпидемий не более десяти тысяч жителей.
Самодостаточность Сайпура помогла ему и в том, что касается развития технологий. Все 867 лет зависимости Сайпур вынужден был поставлять на Континент товары и продукты, которые производил безо всякой божественной помощи. (Вопрос, почему Божествам вообще понадобился сайпурский импорт, хотя они могли сами производить все необходимое чудесным способом, остается дискуссионным и пользуется печальной известностью среди сайпурских ученых.) Угроза, подталкивавшая сайпурцев к развитию техники, неожиданно исчезла, и Сайпур обнаружил, что сидит на золотой жиле, – причем все плоды трудов его жителей теперь принадлежат им. Результатом стала феноменальная по темпам технологическая революция. Сама Валлайша Тинадеши, традиционно считающаяся известнейшей из великих инженеров того времени, перед тем как исчезнуть в Вуртьястане, говорила, что в эти двадцать лет «можно было кинуть камнем в окно в Галадеше и попасть сразу в четырех гениев». (Кстати, любопытно отметить, что сам кадж был естествоиспытателем-любителем и в своем имении ставил опыты.)
В отличие от Сайпура, Континент – обуреваемый чумой, страдающий от голода – становился все более беспомощным. В отсутствие единой власти полисы погрязли во внутренних конфликтах. Короли-бандиты появлялись как грибы после дождя. Сайпурские солдаты, отправляясь домой, приносили с собой вести о случаях каннибализма, пытках, рабстве, групповых изнасилованиях. Люди, которые раньше были светилами для всего мира, чуть ли не в мгновение ока принялись совершать чудовищные, варварские дикости.
Только что сформированному сайпурскому парламенту показалось совершенно логичным – хоть и крайне неприятным – решение: Сайпур, столь долго пребывавший в статусе подчиненного государства, должен вмешаться во внутренние дела Континента и навести там порядок. Необходима новая интервенция – на этот раз не военная, а мирная. Континент нуждается в восстановлении.
Но я не уверен, что они поняли, с чем имеют дело. Ибо у Континента – несмотря на Миг, Чумные года и долгие годы раздробленности и бандитизма – долгая память. Долгая и горькая.
Они помнят, чем они были раньше, и сознают, сколь многое утратили.
Д. Ефрем Панъюй. Нежданная гегемония
Опасная честность
По крышам стекает тусклый утренний свет. Шара щурится на небо, точнее, на закрывающие его стены Мирграда – интересно, где они начинаются и где кончаются? Потому что видит она только рассветное небо… А может, бриллиантовая россыпь звезд над розовеющим утренним солнцем – лишь игра воображения? Это же не солнце, напоминает она себе. И неба на самом деле не видно. Это мираж, созданный стенами. Ну или… впрочем, точно никто не знает, что это. А мирградским голубям не до таких сложностей: они просыпаются в гнездах, ерошат перья и, закладывая широкие виражи, спускаются на городские улицы.
Шара не боится. Она раз за разом повторяет это себе спокойным, уверенным голосом доктора.
Она никогда не думала о знании как о бремени. Но как же тяжело его носить в себе…
А тихий мягкий голосок в голове замечает: а чего ты хотела? Шара слишком долго провела в закрытом отделе министерской библиотеки и прекрасно знает, что в сайпурских школах преподают детям только одну версию истории – крайне неполную. Где пробел на пробеле. И все равно. Кошмар, который тебя преследовал всю жизнь, рвется в явь. Ты была права, да, к этому следовало подготовиться. Но что теперь делать-то?!
А еще ее изводит мысль о Складе. А там-то что ее ждет?! А еще больше ее изводит подозрение, что в Склад мог пробраться кто-то еще. Да, это технически невозможно. Но с ней только что разговаривало технически мертвое Божество, и ее личная концепция невозможного резко поменялась.
Шара берет со стола утреннюю газету и в сотый раз перечитывает репортаж об ужасных смертях прошлого вечера. Вот это два особо интересных абзаца:
«Воханнес Вотров выразил соболезнования родственникам слуг, погибших во время нападения на усадьбу. Тем не менее Вотров заявил, что не удивлен случившимся: „Вы только посмотрите, какая ныне принята риторика, – неудивительно, что некоторые граждане сочли, что насилие – единственный метод решения проблем. Им изо дня в день твердят, что предлагаемое движением „За Новый Мирград“ видение будущего города несет лишь разрушение и смерть, что мы – сборище лжецов и обманщиков. Не сомневаюсь, что эти люди полагали, что выступают защитниками общественной морали – и именно об этом я сожалею более всего“.
Отец Города Эрнст Уиклов, постоянный оппонент Вотрова и движения „За Новый Мирград“, решительно опроверг подобные заявления: „Попытки заработать политические дивиденды на страшной трагедии выглядят более чем отвратительно, – заявил он в интервью, данном спустя всего несколько часов после нападения. – Сейчас время траура и размышлений, кое-кому не стоит пытаться встать в позу обиженной добродетели“. Господин Воханнес был недоступен для комментариев».
В дверь стучат, Мулагеш просовывает в комнату голову:
– Я не хотела никого пускать, но одно исключение все же решила сделать – тут ваш мальчик.
– Мой кто?
Мулагеш открывает дверь во всю ширину, и в коридоре обнаруживается Воханнес – крайне понурый и несчастный, несмотря на элегантный серый костюм и роскошную шубу белого меха.
– Ах, вот кто, – кивает Шара. – Проходи.
Воханнес, прихрамывая, заходит в комнату.
– Должен сказать, очень рад видеть тебя целой и невредимой. Подумать – два покушения в один день! Я, конечно, знал, что ты важная персона, но… – тут он потирает бедро, – не знал, что настолько важная.
Шара закатывает глаза:
– Как я погляжу, ты все такой же милый и обаятельный, Во. Пожалуйста, присаживайся. У меня плохие новости, к сожалению.
Он садится, и Шара понимает, что нынешнее стечение обстоятельств она находит скорее удачным – отвратительно, конечно, с ее стороны, но что поделаешь… Чтобы заставить Воханнеса сделать то, что она хочет, он должен быть испуган, и не на шутку.
– Плохие новости? – удивляется Во. – Что может быть хуже разрушений и… пятен, ужасных пятен по всему моему дому?
– Безусловно, мы все компенсируем, – говорит Шара. – В конце концов, твой дом разгромил сотрудник Министерства.
– Этот человек работает на Министерство?! Серьезно? На тебя? Но он же… дрейлинг, разве нет? Они же все заделались пиратами, после того как их игрушечное королевство прекратило существование…
– Может, и так, – пожимает плечами Шара. – Но он спас тебе жизнь.
Воханнес некоторое время молчит, стряхивая с сигареты пепел.
– Ну… Я не думаю, что… Так, постой. Что значит – мою жизнь?
– То и значит, – отвечает Шара. – Эти люди пришли не по мою душу. А по твою, Во.
Он в ужасе таращится на нее, так и не донеся сигарету до открытого рта.
– Это и есть плохие новости, о которых я хотела рассказать, – мягко заканчивает она.
– Выходит, он… он…
Шара пересказывает все, что ей удалось выяснить в ходе допроса арестованного налетчика:
– Впрочем, тебе несказанно повезло, что ты сидишь передо мной, – успокаивающе говорит она. – Возможно, я – единственный человек на Континенте, способный помочь тебе.
– Помочь мне в чем?
– Помочь остаться в живых. Ты видел, как были одеты нападавшие?
Лицо его ожесточается:
– Колкастани…
– Да. Их уже много десятков лет на Континенте не видели. Да, это колкастани. Это не вопрос политики, Во. Я думаю, это – вопрос веры. Эти люди готовы умереть ради своей веры. И им что-то от тебя нужно. А если они готовы умереть за веру, они снова попытаются получить это.
– Получить… что?
– Налетчик, которого я допрашивала, пребывал в состоянии… мгм… которое не позволило детально расспросить его. Но он совершенно четко сказал вот что: им нужен твой металл. Ты понимаешь, о чем речь?
Читать бесплатно другие книги:
