Город лестниц Беннетт Роберт

Шара отвечает ей печальным взглядом, в котором при желании можно прочесть что угодно.

– Меня зовут Ирина, Ирина Торская, – тихо отвечает ее собеседница. – Я уборщица в университете. И я отмывала от грязи тамошние стены и полы двадцать четыре года. С самого времени, как его построили. Точнее, восстановили. А теперь я думаю: помру – и эти камни меня забудут…

– И вы работали с доктором Панъюем?

– Работала?.. Да будет вам. Вы так говорите – работала, словно мы были коллеги. Словно он со мной, как с равной, советовался, типа: «Вот, Ирина, какое дело, нужно ваше мнение…» Я уборщицей была. Чашки за ним мыла. Пол мела, полировала медь, обметала пыль с книжных полок. Со всех этих бесконечных полок… – Тут ее немного отпускает, и праведная ярость уходит из голоса. – Вы меня убьете?

– С чего бы мне убивать вас?

– За то, что его убили. Это ж из-за меня.

– В смысле? Вы же его не убивали.

– Нет, конечно, это не я его убила. Но я думаю… без меня тут не обошлось.

– Как это произошло, Ирина? Расскажите мне, пожалуйста.

Та делает глубокий вдох, откашливается:

– Он проработал в университете всего несколько дней, когда они пришли. Прямо в квартиру заявились. Я ведь ходила на… собрания… всякие. Там собирались люди, которые не хотели больше иметь дела с шало… с сайпурцами.

Шара кивает. Она понимает Ирину, и Ирина это видит.

– Вы меня за это ненавидите? – спрашивает она.

– Некогда – да, могла бы ненавидеть, – вдруг – и неожиданно для себя – честно отвечает Шара.

– А сейчас – нет?

– У меня на ненависть не хватает ни сил, ни энергии, – вздыхает Шара. – Я просто хочу понять других людей. А люди – они и есть люди.

И, бледно улыбаясь, пожимает плечами: мол, что тут поделаешь?

Ирина кивает:

– Думаю, это мудро – так к жизни относиться. Я была не настолько мудра. Я ходила на собрания. Во мне было много гнева. Мы все были полны гнева. И эти люди… так они на меня и вышли.

– А кто они?

– Они никогда не называли мне своих имен. Я спрашивала, но мне ответили, что так безопасней. Сказали, что им грозит опасность. Всегда. Кто им угрожает, не сказали.

– Сколько их было?

– Трое.

– Как они выглядели?

Ирина их описывает, Шара конспектирует. Словесный портрет первых двух – невысокого роста, темноглазые, темноволосые, с густой бородой – подойдет практически каждому жителю Мирграда мужского пола. А вот последний примечателен:

– Он высокий был, – говорит Ирина. – И бледный такой. И исхудавший, прямо сущий скелет. Похоже, только бульоном питался, бедняга. Если б за собой следил, был бы красавцем. Говорил мало. Только смотрел на меня, наблюдал. И ничему не удивлялся, что бы я ни сказала. Они знали, что я работаю в университете. Откуда, ума не приложу. А еще они попросили меня сослужить службу Мирграду. И им. Как в старину это делали. И я согласилась.

Ирина откашливается снова:

– Я должна была следить за ним. За профессором то есть. Красть заметки, залезать в ящики, папки просматривать.

– А что вы искали?

Ирина краснеет, но ничего не отвечает.

– Так что же вы должны были найти, Ирина?

– Я? Ничего…

– Но как вы должны были понять, что вы нашли нечто нужное?

Тут Ирина краснеет еще сильней:

– Я… я должна была… догадаться…

– Почему?

– Потому что… слова… – глаза ее снова набухают слезами. – Я смотрю на бумагу, а ничего не понимаю…

– В смысле?

– Не учили меня этому! Не было у нас в Мирграде школ, когда я росла… А когда школы открыли, я уж слишком стара стала, где уж мне было учиться… Я только притворялась, что читать умею. Возьму книгу и вытаращусь в нее. Ну и… – Она поджимает губы – прямо как обиженный ребенок. – А я пыталась. – Тут она запускает руку в карман и вытаскивает оттуда смятую листовку – явно антисайпурскую. – Я пыталась ведь выучиться. Я хотела учиться – чтобы праведной быть. Я хотела знать. А вышло только притворяться…

Шара вовсе не удивлена: безграмотность на Континенте до сих пор зашкаливает.

– И что же вы сделали? Когда они попросили вас шпионить за ним?

– Я сказала, что согласна. Я не хотела их подвести. А еще я… я его ненавидела. Ненавидела я этого профессора, веселый все время такой ходил, книжки по нашей истории читал, а мы… а я… – Тут она осекается. И потом четко выговаривает: – Я решила принести им список.

– Список чего?

– Не знаю. Профессор над ним постоянно работал, так что он важный был, без сомнения. Но для меня это был всего лишь список. Длинный. Со множеством квадратиков, прямо сверху донизу они шли и из стороны в сторону, а в них буквы и цифры. Я много недель подряд это делала. Вынести целиком не могла – он же сразу бы хватился. И у него всегда была с собой лишь часть листков из этого списка. Так что я по страничке, по две-три-четыре выносила, запиралась в подсобке и переписывала. Поначалу трудно было, но потом я прямо за пару минут стала управляться. Я писать не умею, а списывать – могу, и еще как! – гордо заявляет женщина. – И я отдавала им копии.

– Сколько копий страниц вы им передали?

– Десятки. Наверное, больше ста – времени-то сколько прошло. У меня неплохо получалось, да, – говорит она, явно гордясь собой. – И они так обрадовались, когда я им в первый раз этот список притащила, что прямо дальше некуда. Они даже расплакались от радости. И я почувствовала… почувствовала… – тут она снова осекается – не находит слов, чтобы сформулировать мысль.

– А почему вы перестали носить им копии?

– Они так велели. Сначала-то нет – после первого раза они все недовольней и недовольней становились: «Это, конечно, хорошо, но нам не это нужно, совсем не это». Словно я виновата! И тут однажды тот, бледный джентльмен, он что-то такое в списке углядел. Он не улыбнулся, нет, но эдак прищурился – и кивнул. И тогда они рассмеялись и сказали: «Отлично! Очень хорошо! Отлично!» Словно бы отыскали наконец нужную штуку. И все, они больше меня ничего выносить оттуда не просили.

Шара чувствует, что ее захлестывает холодный ужас:

– Какое это было число?

– Число? Да разве я помню?

– Месяц?

– Тепло еще было… наверное… поздняя осень? Думаю, это было в месяце Тува, вот.

– Вы можете еще что-нибудь рассказать мне об этом списке? Любые детали.

– Я все, что знала, уже рассказала.

– Вы скопировали его. Сотни раз. Что вы видели на этих страницах?

Ирина задумывается:

– Ну… номера страниц.

– А еще?

– А еще… там был… А, там был штамп в уголку. Нет, не штамп, а как бы знак такой, в углу каждой страницы. Что-то вроде… птицы, которая на стене сидит.

Шара некоторое время сидит молча. Потом спрашивает:

– А у нее на голове хохолок был? А крылья она держала распростертыми?

И она расставляет руки, чтобы было нагляднее.

– Да. Я таких птиц в жизни не видела.

Это потому, что птица эта – эндемик. Обитает только в Сайпуре. Шара прекрасно знает, о каком гербе идет речь. И на свете есть только один список с печатью губернатора полиса, который мог привести реставрационистов в такой восторг. Значит, наши враги уже несколько месяцев назад знали о существовании Запретного склада. Более того, они также знали, что там хранится. А ведь даже она, Шара, не имеет такого допуска…

Как же ее угораздило пообещать тетушке не заглядывать в тайник Панъюя – вдруг там лежит ответ на все ее вопросы…

– Что все это значит? – спрашивает Ирина.

– Я еще точно не знаю, – отвечает Шара.

– Я-то думала, что ненавижу профессора, – говорит Ирина. – Но, когда мне сказали, что он убит, я поняла – нет, я его никогда по-настоящему не ненавидела. Я хотела, но не ненавидела. Меня другое злило. Я ненавидела… то, что за всем этим стояло. Всю жизнь меня унижали, сколько ж можно…

И она поднимает на Шару полные слез глаза:

– Что вы со мной сделаете? Убьете?

– Нет, Ирина. Убийство невиновных – с этим не ко мне.

– Но я же виновна. Это из-за меня его убили.

– Откуда вы знаете? Вы же сами сказали: за этим всем что-то стоит. И, должна вам сказать, вы правы. За всем этим стоит нечто куда большее, чем я, вы и даже смерть профессора…

Лицо Ирины светлеет, она с облегчением выдыхает:

– Вы правда так думаете?

Шара пытается не выдать своих страхов:

– Я это знаю.

И тут женщина резко вскидывает голову: с улицы доносятся вопли. Кто-то истошно кричит: «Пропустите! Пустите меня немедленно!»

– Что случилось? – спрашивает Ирина.

Шара наклоняет к окну и осторожно отодвигает пальчиком штору. Перед воротами посольства собралась небольшая толпа: блестит золотое шитье на поясе Отца Города. Рядом толкутся явно официального вида лица в грязно-белых хламидах. А перед ними, изнутри, стоит Мулагеш: руки сложены на груди, ноги в боевой стойке. Губернатор сочится презрением, как костер дымом.

Шара вежливо улыбается Ирине:

– Прошу простить, я на минутку.

* * *

Рев этот Шара слышит даже из-за закрытых входных дверей.

– Это издевательство! Нарушение всех мыслимых этических и политических принципов! – орет какой-то мужчина. – Преступление! Это что, объявление войны, я вас спрашиваю?! Вы похитили женщину! Силой увели из собственного дома! Пожилую уборщицу, отдавшую жизнь служению стариннейшему и самому почитаемому из учреждений Мирграда! Губернатор, я требую, чтобы вы отошли и пропустили нас! И немедленно отпустили несчастную женщину! А если вы этого не сделаете, уверяю вас: дойдет до международного скандала! Я понятно выражаюсь?!

Мулагеш что-то бормочет в ответ, но ее сложно расслышать.

– Угроза нападения? Какая еще угроза нападения?! – вопит в ответ мужчина. – Что здесь под угрозой, так это права и привилегии граждан Мирграда!

Шара идет через двор. Так, а вот и Сигруд – притаился в тени, подпирает спиной стену. Отец Города вцепляется в ворота, как узник в решетку камеры. Он высокий для континентца, лицо смуглое – и местами ярко-красное, словно картофелину облили глазурью и отправили в печь для обжига. Половину лица – аж до самых глаз – закрывает густая бородища, более похожая на шерсть.

Шара узнает его: как же, та статья в газете. А этот Эрнст Уиклов в жизни даже страшнее, чем на фото…

А за ним выстроились по меньшей мере дюжина бородачей в грязно-белых хламидах – мирградские адвокаты. И все они не сводят с Мулагеш пристальных глазок, и каждый держит в правой руке кожаный портфель на манер меча.

Так, только адвокатов нам теперь не хватало… Помереть, что ли? Разом все заботы кончатся…

– Поскольку посольство – это, с точки зрения закона, территория Сайпура… – начинает Мулагеш.

Уиклов хохочет:

– О, не сомневаюсь! Дай вам волю, и вы целый мир назовете сайпурской территорией!

– Поскольку территория посольства – часть Сайпура, – цедит сквозь зубы Мулагеш, – мы имеем право не доводить до вашего сведения, кто на ней находится, а кто нет.

– А вам и не надо этого делать! Ибо мои коллеги и друзья собственными глазами видели, как сюда привезли бедную женщину!

Шара оглядывается на Сигруда: тот хмурится, явно беспокоясь. Обычно он замечает любой «хвост», так что если кто-то и впрямь сумел сделать это незамеченным – что ж, это должен быть настоящий самородок…

Уиклов тем временем продолжает:

– Вот что я вам скажу, губернатор Мулягеш! – Произнося ее имя, он намеренно коверкает его. – Если дитя Мирграда пострадает или ему будут угрожать ваши клевреты – о, не сомневайтесь! Улицы содрогнутся от гласа народного, призывающего сровнять с землей ваше посольство, вашу резиденцию и вышвырнуть вас с нашей земли! Нам следовало поступить так еще много лет назад!

– Зря горло дерете, Уиклов, – усмехается Мулагеш. – Что-то я не вижу здесь протестующих толп: только вы, да я, да двор пустой.

– Если не отпустите несчастную женщину, толпу я вам гарантирую! Я вам тут целый мятеж устрою!

– Отпустим? У нас на территории нет лиц, которых удерживают силой. Сюда все приходят по своей воле.

– По своей воле, говорите?! К ней в квартиру вломилось вот это чудище! – И Уиклов тычет пальцем в Сигруда. Тот со скучающим видом почесывает нос. – Вы ее запугали! Угрожали ей! Это все равно, что захватили!

Шара откашливается и замечает:

– Вы ошибаетесь, сэр. Сударыня Торская только что пила со мной кофе. Я могу лично подтвердить это.

Уиклов разворачивается к ней – он так и излучает презрение:

– А вы кто такая? Нет, минутку… вас прислали вместо этого подлого болвана Труни? Если так, вы мне не указ! Вы бы еще заставили меня пьяного дебила слушаться!

Шара медленно смигивает. Давненько с ней не разговаривали в таком тоне… Она спрашивает:

– Вы, как я понимаю, будете Эрнст Уиклов?

Он свирепо кивает:

– Так я и знал, что попаду в ваши черные списки! Ха! Как вы меня там назвали? «Враг Сайпура», я более чем уверен! Что ж, знайте: мне лестно сознавать, что вы готовы убить меня в любой момент!

– Боюсь вас разочаровать, сэр, – холодно отвечает Шара. – Я лишь вчера узнала о вашем существовании. Из местной газеты.

Мулагеш зажимает рот ладонью – чтобы не расхохотаться в голос. Уиклов краснеет от ярости.

– Да уж, наглости вашему племени не занимать! – цедит он. – Барышня, учтите: ни вы, ни ваш губернатор не сможете выйти сухими из воды! Нас не обмануть дипломатическими уловками! Ибо факты таковы: вы держите в заложниках гражданку Мирграда! Наверняка из мелочного желания отомстить за вчерашнюю потасовку!

– Потасовку? – тихо переспрашивает Мулагеш. – Шестнадцать человек погибли. Их убили – каждого из них. Я присутствовала при этом. Видела тела. А вы?

– Я не нуждаюсь в дальнейших подтверждениях того, что ваши люди развязали кровавую бойню! – гордо заявляет он.

– Вы бы определились – либо потасовка, либо кровавая бойня, – усмехается Мулагеш.

– Вопрос спорный, – отрезает Уиклов. – Итак. Удерживаете ли вы женщину по имени Ирина Торская на территории посольства? Если вы будете и дальше упорствовать во лжи, утверждая, что нет, не удерживаете, мы с коллегами подадим иск в самые высокие инстанции, утверждая, что вы своими действиями нарушили множество международных договоренностей и соглашений! Я лично добьюсь того, чтобы вам запретили въезд в наши края! Чтоб ноги вашей здесь больше не было! Я понятно выражаюсь?!

Шара кривится: Уиклов, конечно, напропалую блефует – смешно вестись на такую чушь. Но он явно умеет привлекать к себе внимание, а излишнее внимание – это совсем не то, что ей сейчас нужно. С тех пор как ее посетили видения, ощущения у Шары такие, словно она сидит на ящике с динамитом, а люди бегают вокруг и норовят поддать огоньку.

– Ага! – вдруг орет Уиклов. – Вот она! Вот она!

Все оборачиваются. Шара тоже оборачивается, видит Торскую, осторожно выглядывающую из дверей посольства, и сердце ее обрывается.

– Видите! – торжествующе орет Уиклов. – Видите ее?! Ее там держали насильно! Как я и говорил! Это же она, разве нет?!

Шара решительно направляется к Ирине. Та таращится на Уиклова, в широко раскрытых глазах – благоговейный ужас.

– Ирина, вам нельзя выходить, – говорит Шара. – Здесь небезопасно.

– Я слышала, как назвали мое имя, – тихо говорит она. – Это… Отец Города? Это правда Отец Города Уиклов?

– Вы знаете его? Вам знаком кто-либо из сопровождающих его лиц? – осторожно интересуется Шара.

Ирина отрицательно мотает головой:

– И что же… они про меня спрашивали? Прямо вот про меня?

– Ирина! – орет Уиклов. – Не слушай ее! Иди ко мне, Ирина! Не слушай их!

– За вашей квартирой следили, – говорит Шара. – Они следили за вашими передвижениями, за всем, что вы делали. Даже после того, как вы выполнили данное вам задание.

– Ирина! Иди к нам! Что ты с ней разговариваешь, иди сюда!

– Я бы не советовала вам идти с ними, Ирина. Я не знаю, по какой причине они явились сюда, но их забота не кажется мне искренней.

Ирина завороженно смотрит на Уиклова, который зверски трясет решетку ворот. Мулагеш приказывает немедленно прекратить это, но тот продолжает истошно орать:

– Ирина, они хотят тебе зла! Они замышляют! Против тебя и Мирграда! Не слушай эту глупую бабу!

– Ирина. Я очень прошу. Я не советую вам идти туда, – напирает Шара. – Люди, которые стоят за всем этим, крайне опасны. Вы это прекрасно знаете.

– Но Отец Города никогда бы…

– Я тебя слышу! – верещит Уиклов – кстати, врет. – Я все слышу! Слышу, как ты уговариваешь эту несчастную женщину отказаться от своих прав гражданки Мирграда! Не слушай ее, Ирина!

– Ирина, – повторяет Шара. – Подумайте. Подумайте сами.

Но Уиклов продолжает вопить:

– Она – не твоей расы! Она не из твоего народа! Она не священного рода, как я и ты, как все твои братья и сестры! Их законы запрещают нам говорить это, но ты в сердце своем знаешь – это правда!

Ирина поднимает взгляд на Шару, и та понимает: все.

– П-простите, но я… я не могу иначе, – шепчет она.

И идет через двор к воротам.

Уиклов снова трясет решетку, гаркает на Мулагеш, требуя открыть. Мулагеш смотрит на Шару. Шара лихорадочно пытается что-нибудь придумать, как-то это предотвратить… но ничего не приходит в голову. Мулагеш сухо кивает. Лицо у нее – мрачней некуда. Механизм ворот приходит в действие, колесики и шестеренки крутятся и звякают, и решетка медленно отъезжает в сторону.

Народная дрейлингская песня. 1700 г.

То, что написано в хрониках

Шара стоит и смотрит, как уходят от ворот люди. Мулагеш и Сигруд осторожно подходят к ней.

– М-да, – вздыхает Мулагеш. – Как-то не слишком хорошо оно обернулось…

Шара с этим полностью согласна. По правде говоря, в последние тридцать шесть часов дела шли не слишком хорошо. А если быть совсем честной, то следовало признать: дела шли безобразно плохо.

Итак, ситуация: реставрационисты знают о существовании Запретного Склада. Хуже того, они, похоже, разнюхали, что на Складе хранится некий артефакт, который им до зарезу нужен. Остается вопрос: они уже проникли в Склад? И если проникли, то начали использовать нужный предмет? Что, если именно по этой причине Шара сумела вступить в контакт с Божеством?

И вот еще какой вопрос, даже позаковыристее: а зачем им убивать Панъюя, после того как они получили от него нужные сведения? Они же не могли не знать, что расследовать убийство приедут «плохие ребята».

Шара трет глаза. И тихонько рычит от отчаяния.

Питри смущенно покашливает.

– Вы… как? В порядке?

– Нет, – еле слышно отвечает Шара. – Не в порядке.

– Вам что-нибудь принести?

Указательным и большим пальцами Шара сильно сдавливает перемычку кожи между пальцами другой ладони. Тупая боль пробивается сквозь скрежет льдин, заполонивших усталый мозг.

Что ж. Другого выхода нет.

– Мне нужен, – говорит она, – нож.

– Что? – удивляется Питри.

– Да, нож. Поострее.

– Ой, – пугается он.

– И железная сковородка.

Мулагеш изумленно наклоняет голову:

– Что?

– А еще две луковицы, петрушка, соль, перец, паприка, три фунта козлятины. Ну и все пока.

Сигруд со стоном закрывает лицо руками. Шара подчеркнуто не обращает на него внимания и направляется обратно в здание.

– Пошли, – говорит она, приглашая их за собой.

– Что?! – вопрошает Мулагеш. – Что происходит, мать вашу?

Сигруд что-то ворчит себе под нос, а потом неохотно поясняет:

– Она всегда, когда злится сильно, готовит.

Шара останавливается и, не оборачиваясь, упирается пальцем в Сигруда:

– Твои агенты еще в деле?

– Естественно, – пожимает плечами Сигруд.

– Тогда пусть проследят за Торской и Уикловым. И докладывают каждый час.

– А почему бы тебе не поручить это мне? – еще больше удивляется Сигруд.

– Ты мне нужен здесь, – отвечает Шара. И добавляет, широко шагая по коридору: – Нам надо тут кое с чем разобраться.

– С чем это? – настораживается Мулагеш.

– С кое-чем мертвым, – отвечает Шара. – Или с тем, что должно было умереть, но не умерло.

* * *

Как хорошо, наверное, быть ножом: всегда идти по пути наименьшего сопротивления, инстинктивно находить слабые места, рассекать сухожилия, кожу и шелуху так же легко, как травинка воду потока. Нож соскальзывает и скользит, съезжает и скатывается, оставляя на доске крохотные завитки апельсиновой и лимонной кожуры, дынные шкурки – они похожи на кучу свернувшихся лент тикерного аппарата. Плоть нож пилит медленно, разрезая вены и мышцы, сухожилия и хрящи, измельчает куски козлятины так, что они более не похожи на часть тела живого существа.

А всего-то нужны хороший нож и хорошая сковородка. С помощью этих незамысловатых вещей можно сотворить все что угодно.

Шара зажигает спичку, водит ей у газовой горелки. Вдоль плиты вспыхивают синеватые огоньки, нежно облизывают сковородку. Она наливает в сковородку масла, затем принимается за лук.

– Их изначально было шестеро, – тихо говорит Шара. На лице ее пляшут отсветы газовых огоньков. – Во всяком случае, шестеро из них явили себя миру. Олвос, принесшая свет. Колкан-судья. Вуртья, воительница. Аханас, сеятельница. Жугов – тот был трикстер, скворцовый пастух. Ну и Таалаврас-строитель.

Мулагеш до хруста сжимает кулак:

– Я все это знаю. Это все знают.

– Вы знаете только часть того, что о них известно, – говорит Шара.

Она стоит перед плитой – точнее, рядом плит – в просторной посольской кухне. Раньше здесь кипела работа – готовили для многочисленных дипломатических приемов. А потом прислали Труни и все пришло в упадок. Мулагеш с Сигрудом облюбовали для себя столик для прислуги и на пару окутываются дымом – Мулагеш попыхивает сигариллой, Сигруд – трубкой. А Питри бегает в кладовую и обратно, беспрерывно донося овощи, специи и солонину.

– О многом просто не рассказывают в школах. Согласно Светским Установлениям на Континенте запрещено поднимать такие темы, но в Сайпуре тоже много ограничений. Историкам время от времени позволяют опубликовать монографию-другую, однако большинство исследований сразу отправляется на вечное хранение. Особенно если они – о Древних, о Небеснейших. О Божествах. Все шестеро возникли на Континенте – насколько давно, никто толком не знает – и все шестеро обустроили здесь свои владения. Все шестеро враждовали и жили как кошка с собакой – по примерным прикидкам, не менее пяти веков.

– Я и не знала, что они дрались друг с другом, – бормочет Мулагеш. – Я думала, они союзники были…

Шара надрезает кожицу на луковице, а потом обдирает ее и выкидывает прозрачную шкурку в мусор.

– Они и стали союзниками. Но сначала они ожесточенно сражались: за территорию, последователей – за все, короче. Но где-то в начале семисотых годов они вдруг перестали враждовать и решили объединиться. А вскоре после этого – перешли к экспансии. Причем крайне быстрой. Это стало началом Золотого Века Континента – и порабощения Сайпура. Об этом периоде нашей истории мы знаем много, хотя хотелось бы знать поменьше.

Она вытаскивает доску для резки, пробует ее на изгиб, а затем бросает на стол.

– Представьте себе Континент в виде пирога – ибо он имеет округлую форму, – разрезанного на шесть частей. А здесь, в центре – ось колеса.

– Мирград, – кивает Сигруд. И выпускает из губ струйку дыма.

– Да, – кивает Шара.

Она разрезает луковицу пополам, швыряет половинку на доску и сильно сжимает. Крохотные сосудики лука истекают белым. Нож исполняет частое стаккато, и луковица разваливается на кучку белых кубиков.

– Престол мира. Город, который не принадлежал никому – и принадлежал одновременно всем. Его заложили, когда они решили объединиться. В конце концов, у каждого Божества уже был собственный город. У Колкана – Колкастан, у Таалавраса – Таалвастан, у Аханас – Аханастан, у Жугова – Жугостан, у Вуртьи – Вуртьястан. А Мирград должен был принадлежать всем сообща.

– Но вы только пять городов назвали, – подает голос Питри из-за горы сельдерея.

– Точно. Некогда и у Олвос был город. Но она оставила Континент вскоре после того, как Божества решили объединиться. А когда она ушла, ее последователи оставили город. Как они сами сказали – на волю пепла и пыли. И никто не знает, где он стоял.

– А почему она ушла? – спрашивает Мулагеш.

Страницы: «« « ... 1011121314151617 » ... »»