Город лестниц Беннетт Роберт
Ивонна улыбается:
– Прощайте, госпожа Тивани. Хорошего вам вечера.
* * *
Шара до сих пор помнит этот день. Случилось все ближе к концу второго триместра, на второй год их обучения в Фадури. Она шла вверх по лестнице, а мимо нее вниз по ступенькам скатился Рушни Сидтури. Она поздоровалась, а вот Рушни, весь потный и встрепанный, ничего не ответил. А когда она вошла к Во, она увидела его сидящим в кресле возле стола, без рубашки. Ноги он закинул на подоконник, руки заложил за голову. И в голове ее прозвучал тревожный звоночек – ведь он сидел так только после того, как занимался любовью.
Они говорили – о чем-то совершенно невинном, – а она бочком придвинулась к кровати. И пощупала простыни.
Простыни были влажные. А в одном месте – как раз там, где положено находиться бедрам и спине, если лежать на кровати, – и вовсе мокрые.
И юный Рушни так спешил, так спешил – прямо как на пожаре…
Тогда Шара не стала выяснять отношения. Она решила присмотреться к тому, что происходит. («На самом деле, – гораздо позже думала она, – именно так я себя всегда и вела. Я не вмешивалась даже в собственную жизнь. А только смотрела и выжидала. И действовала из-за кулис».) И она стала замечать, как много времени Во проводит в компании молодых людей. Как их обнимает. Стала замечать, как он на них смотрит, как он сразу расслабляется и мягчеет рядом с ними…
Интересно, а он все это понимает? Так она тогда думала. А она – ей-то что делать?
И однажды Шара не выдержала и тихо зашла в его комнаты, когда он и – надо же, она даже не помнила имя этого парнишки, Рой его звали, что ли, – нежно и медленно занимались друг другом в той самой постели, где Во шептал ей на ухо, как сильно он ее любит. Буквально два дня назад.
Стоило увидеть их лица, когда она подошла и осторожно покашляла. Мальчишка рванул прочь сразу. Во орал как резаный, костеря ее на чем свет стоит. А она стояла и молчала.
Он очень хотел, чтобы она наорала на него в ответ. Шара это прекрасно понимала. Но не захотела делать ему такой подарок. Это была не ссора. Она вообще не имела никакого отношения к тому, что он совершил. Это было предательство. Чистой воды.
А самое ужасное – этот мальчишка очень походил на нее. У Шары никогда не было – ни тогда, ни потом – этих типично женских округлостей: по сути, у нее было тело мальчика – сплошные плечи и никаких бедер. И никакой груди, естественно. «Неужели я была лишь дешевым заменителем? – думала она потом. – Чем не способ заниматься запретной любовью, не совершая ничего запретного?» И даже так она все равно не могла заменить настоящее – чего-то в ней, знать, не хватало.
Он умолял ее сказать хоть слово. Ответить. Крикнуть в ответ. Она молчала. Она вышла из его комнат – и из его жизни. На все оставшееся время их учебы.
(Она, кстати, до сих пор с гордостью вспоминает об этом эпизоде: вот ведь, смолчала. Сумела. Стояла гордая и неприступная. А еще ей было до сих пор стыдно: это что же, она так расклеилась и так струсила, что даже наорать в ответ не сумела?..)
И Шара набросилась на учебу – как же, настоящий патриот обязан отлично успевать по всем предметам… Он пришел к ней уже после окончания курса, после выпускного, когда собрал вещи и готовился сесть на поезд, отходящий в порт. Оттуда ему предстояло отплыть на Континент. Он умолял ее поехать вместе с ним, умолял помочь стать тем, кем он всегда хотел стать. Он пытался подкупить ее, рассказывал дурацкие сказки про то, как в Мирграде она станет настоящей принцессой, буде на то ее воля. А Шара, вся такая холодная – как лед, как сталь холодная, – взяла и ударила побольнее. Бросила ему в лицо: «Милый мой мальчик, тебе не принцесса нужна, а принц. Правда ведь? Но на родине, вот незадача, у тебя с этим не срастется – камнями забьют». И захлопнула дверь у него перед носом.
«Когда-нибудь, – сказала ей тетушка Винья, – ты все узнаешь. И все поймешь. Ничего, поболит – и перестанет. Все будет хорошо».
Тетушка Винья оказалась неправа. Она редко ошибалась, но в тот раз ошиблась прямо-таки чудовищно. Увы.
Я взошел на холмы близ Жугостана, и душу мою охватил страх. В небе висела желто-бурая луна, похожая на пятно от чая. А холмы стояли белые и нагие, и низкие деревца тянули ко мне кривые ветви. Кругом кочки, идти трудно, приходилось спускаться в долины, где я терялся в глухой тьме. Или мне так казалось…
А иногда я видел костры, и отблески пламени плясали на искривленных стволах. Из тьмы доносились крики – животных или людей, притворяющихся животными. Или животных, притворяющихся людьми. А еще я слышал голоса: «Идем с нами, – шептали они. – Станцуй с нами!»
«Нет, – отвечал я. – У меня важное поручение. На плечах моих – Бремя. Я должен вручить Бремя самому Жугову, и никому другому». А они хохотали.
Как же я хотел вернуться обратно в Таалвастан! Как хотел вернуться домой! Я безмерно жалел о том, что согласился взять это Бремя от Святого Трифона. И все же меня разбирало любопытство, не знаю, почему: то ли из-за этих голосов на ветру, или смешков из шелестящей чащи, или света желтой луны… Жугостан казался мне местом сокрытым, полным непреходящей тайны, и в глубине души я желал увидеть и разглядеть больше.
Я повернул и оказался в долине, полной крохотных хижин из звериных шкур. В центре пылал огромный костер. Вокруг пламени плясали, вопя и распевая песни, люди. Я прижался к стволу дерева и в ужасе смотрел, как люди валились наземь и лихорадочно совокуплялись.
И тут я услышал шаги за спиной. Я обернулся и увидел, что на тропе стоит старец в царских одеждах. Волосы его были заплетены и уложены в высокую прическу, как у добропорядочных таалвастани.
Он извинился за то, что нечаянно испугал меня. Я спросил его, по какому делу он прибыл сюда, и он ответил, что прибыл с торговым поручением из Мирграда. Он же подумал, что я пришел сюда с тем же, ибо видел мое Бремя.
– Сущие дикари, не правда ли? – сказал он.
Я же ответил, что не понимаю, как люди могут вести подобную жизнь.
– Они полагают себя свободными, – сказал он. – Но истина в том, что они порабощены собственными желаниями.
И он сказал мне, что разбил неподалеку палатку, в месте укромном и скрытом, и предложил мне кров и ночлег в этом странном месте. И он казался добрым и участливым, и я поверил ему, и пошел за ним мимо скрюченных стволов.
А он шел и вдруг сказал:
– Иногда я очень хочу вернуть молодость! Ибо я стар, и плоть моя немощна, но самое главное – довлеет надо мной знание, полученное за годы жизни. А ведь иногда так хочется сбросить его оковы и бремя и быть таким же молодым и страстным!
Я же сказал ему, что он должен гордиться собой, ибо дожил до преклонных годов, не уступив нечестивым желаниям.
– Ты удивил меня, – сказал он. – Ты молод, неужели запретные и разнузданные удовольствия не влекут тебя?
Я же ответил, что подобное отвращает меня, – но в сердце знал, что солгал.
– А ты никогда не думал, что потакание своим желаниям делает тебя чуточку свободнее?
И тут меня прошиб пот. Бремя мое тяжким грузом свисало с шеи. И я сказал, что иногда мысли мои уводили меня на запретный путь безрассудства. И сегодня ночью мне их особенно трудно обуздать.
А он резко свернул в густой чаще, и я не мог более видеть его, но следовал за его голосом.
– Жугостан – в каком-то смысле запретный город, – говорил голос из тьмы. – Ты знал об этом?
Я увидел у себя под ногами одежды старца – похоже, он сбросил их на ходу.
С крон деревьев сорвалась в ночное небо стая скворцов.
– Он не стоит на месте, – говорил голос. – Он пляшет среди холмов.
И я прошел мимо дерева и увидел, что с ветки свисает парик – заплетенные волосы старца.
– Он является там, где его не ждут, – сказал голос.
И я увидел куст, а на его ветвях – обрывок ткани. Но нет, то была не ткань, а маска – маска старца.
И из-за деревьев до меня донеслось:
– Прямо как сам Жугов.
И я вышел на поляну и увидел длинный низкий шатер из звериных шкур. И на каждой ветке сидело по маленькому скворцу, и все они смотрели на меня темными холодными глазами.
И я видел, что следы ведут ко входу в шатер. И пошел по следам и встал у входа.
– Войди, – шепнул мне голос, и я услышал в нем ликование, – и сложи свое Бремя.
Я стоял и не знал, как быть. И заговорило во мне искушение. И я прислушался к его голосу.
Под взглядами скворцов я сбросил одежды и отвязал сандалии. Я стоял нагой под ночным ветром и дрожал. А потом я вошел в шатер.
Так я познал Жугова, Небесного Плясуна, Торговца Лицами, Владыку Песен, Пастуха Скворцов. И, прежде чем он дотронулся до меня, я уже знал, что люблю его.
Мемуары Святого Киврея, священника и 78-го женомужа Жугова, ок. 982 г.
Выжившие
Мулагеш бежит.
Она бежит через замерзшие холмы, по грязным тропинкам, мимо мокрых рощиц. Она бежит, не давая себе роздыху, пока легкие не обжигает дыхание, а ноги не перестают слушаться.
Ей сорок восемь, и скоро подобные пробежки станут ей не по силам. Так что лучше поотдуваться сейчас, пока получается. Ей нравится бег: это самое настоящее боевое искусство, только противник в нем ты сам. И победить его становится с каждым шагом все труднее. Она так давно ни с кем не дралась (фингал под глазом, кстати, до сих пор беспокоит на пробежке), что это, пожалуй, единственный из доступных ей сейчас поединков.
Со времени их последней встречи с Шарой Комайд прошла почти неделя, но Мулагеш все думает и думает о том, что сказала ей «культурный посол». Во имя всех морей, хоть бы эта девочка ошиблась. Мысль высасывает из нее силы, и каждый новой подъем дается ей труднее предыдущего, но Мулагеш все думает и думает.
О том, что один из богов – жив. А может, они вообще никуда не делись, а так и жили здесь все время!
Мулагеш, как каждый военный – да что там, каждый сайпурец, – в детстве мечтала быть как кадж. И вот сейчас ее мечта готова сбыться – и что же, одна мысль об этом приводит ее в ужас! Каждый сайпурский ребенок вырос в тени общего кошмара: Божества, огромные неясные сущности, подобно гигантским рыбам ворочающиеся в глубинах истории… Шара рассказывает о них, словно они политики или генералы, но для Мулагеш и остальных сайпурцев они – бука, мрак и ужас, чудища, которых даже называть по имени нельзя, мало ли что…
«Как бы я хотела оказаться на обычной войне, – думает она. – Окопы, арбалетные болты, обычные солдаты. Люди, у которых из ран идет обычная кровь». Мулагеш прошла через кампанию Лета Черных Рек – да уж, это натуральная ирония судьбы – желать, чтобы вернулись жуткие дни грязи, гроз и ночных нападений. Для сайпурцев это была короткая победоносная война, а вот Мулагеш искренне надеялась, что никогда больше такого не увидит.
И все равно! Это лучше, чем то, во что она вляпалась сейчас!
А еще эта девчонка так уверена в себе. Она что, все это в умных книжках вычитала? Или у каджа все потомки такие, нам, простым смертным, не понять?
А еще Мулагеш помнит, как день спустя юная Шара Комайд дрожала под ее одеялом, пытаясь удержать в руках чашку чая…
Во имя всех морей – пусть она ошибается, а?
Мулагеш вбегает в штаб-квартиру и обнаруживает на столе стопку бумаг. На стуле лежит записка, оставленная адъютантом:
«Проверили все записи. Вот страницы, что в прошлом месяце выносили наружу. Долго же мы рылись, дайте ребятам отгул, что ли. Вы, конечно, начальство, но мое дело предложить».
Она просматривает бумаги: это двадцать страниц из реестра предметов, хранящихся на Запретном Складе.
Мулагеш никогда не заглядывала в этот список – не хотела. А теперь волей-неволей она читает записи, сделанные десятилетия назад сайпурскими солдатами, которые привезли все эти штуки на Склад и заперли их там на веки вечные. Они уже наверняка умерли, эти люди, что давным-давно написали:
368. Полка С5–158. Стекло Киврея: небольшая мраморная бусина, в которой, как считается, заключено спящее тело Святого Киврея, жугостанского священника, который каждую ночь менял пол (одно из чудес Жугова). Чудесная природа не подтверждена.
369. Полка С5–159. Железный ключик: точное имя неизвестно, но с его помощью любая дверь может открыться (а может и не открыться) в тропический лес. Механизм работы не выяснен. Сохраняет чудесные свойства.
370. Полка С5–160. Бюст Аханас: некогда источал слезы, обладающие целительными свойствами. Те, кто ими воспользовался, также могли левитировать. Чудесные свойства утрачены.
371. Полка С5–161. Девять каменных чаш: если их поставить на солнце, каждое утро они будут наполняться козьим молоком. Чудесные свойства утрачены.
372. Полка С5–162. Ухо Жугова: покрытый резьбой каменный дверной проем, в котором нет двери. Укреплен на железных колесиках. Считается, что у него есть проем-близнец, и вне зависимости от того, где находится другое Ухо, и при условии соблюдения правил использования, можно войти в одну дверь и выйти из другой. Мы полагаем, что проем-близнец уничтожен. Чудесные свойства утрачены.
373. Полка С5–163. Эдикты Колкана, книги с 783 по 797: пятнадцать томов, в которых излагаются взгляды Колкана на танцы. Суммарный вес: 378 фунтов. Чудесных свойств не имеют, но содержание представляет большую опасность для населения.
374. Полка С5–164. Стеклянный шар. В нем находились маленький пруд и нависшее над водой дерево, Аханас удалялась туда, когда находилась в расстроенных чувствах. Чудесные свойства утрачены.
И так далее и тому подобное на двадцати страницах. Больше двухсот предметов, обладающих чудесными свойствами. Многие чудовищно опасны до сих пор.
– Ох ты ж мама дорогая… – бормочет Мулагеш.
И падает на стул, неожиданно почувствовав себя старой развалиной.
* * *
В сумке у Шары звякает и брякает, звенит и бабахается. С грохотом и звоном она заходит в переулок. Сумку она собирала почти до вечера, складывая туда кусочки серебра, жемчужины, пакеты с лепестками маргариток, стеклянные трубки и колбочки. И хотя она все как следует сложила и упаковала, звук от нее – как от человека-оркестра в поисках уголка для выступления. Наконец-то она дошла до нужного переулка – можно остановиться и перестать терзать собственные уши.
Шара внимательно осматривает переулок. Он ничем не отличается от сотен других: позабытая людьми узкая каменная щель. Правда, этот переулок – не прямой, он огибает круглую стену дома с западной стороны. Отсюда до усадьбы Вотровых – рукой подать, каких-то три квартала.
Шара приглядывается к мостовой: так, вот извилистый тормозной след на камне, вот тут машина пошла вразнос – черные полосы словно неумелой кистью прорисованы. Вот тут они свернули за угол. И поехали по переулку. Шаг, еще шаг, под ногами канализационная труба, так, огибаем кучу отбросов. Здесь черный след резины не так четко виден, хотя по-прежнему заметен. Они переехали через эту кочку, через трубу – она поднимает взгляд, так, вот опрокинутый мусорный бак, осколки стекла, значит, тут они разнесли помойку, а тут…
А вот тут след шин прерывается.
– Он вышел из машины, – бормочет она, – вышел и…
И что? Как человек может просто взять и раствориться в воздухе?
Шара, в отличие от Сигруда той ночью, когда напали на дом Воханнеса, не тратит время на обстукивание и ощупывание стен и мостовой. Она вынимает кусок желтого мела и проводит от стены до стены длинную линию. Где-то на этой линии располагается дверь. Вот только как ее отыскать?
И она опускает свой мешок наземь. Начнем с самого простого и старого фокуса: берем банку, высыпаем в нее лепестки маргариток, посвященных Аханас, – кстати, потом эти лепестки сами собой вернутся в пакет, – встряхиваем банку и высыпаем лепестки. А потом берем щепоть кладбищенской грязи, размазываем ее по дну банки, протираем насухо и приставляем горлышко к глазу на манер телескопа.
Что с банкой, что без банки переулок выглядит одинаково. Ага, через линзу донышка можно по-особому увидеть мирградские стены: вот это зеленовато-голубое фосфоресцирующее свечение в вечернем небе – это они.
Так, убираем банку. Естественно, теперь стены не светятся: они прозрачные, как всегда. Банка – это линза, через которую видны божественные артефакты, а стены – именно такой артефакт, вот и меняют облик, если смотреть через стекло.
Однако это значит вот что: дверь, через которую сбежали нападавшие, сделана не руками Божеств.
А ведь это невозможно. Они исчезли, растворились в воздухе – значит, у них был артефакт. Артефакт может быть только Божественным по природе.
Шара принимается мерить переулок шагами. Уже четыре ночи подряд Шара наведывается сюда и в другое место, где на глазах Сигруда исчез человек. Она пробует трюк за трюком, ставит эксперимент за экспериментом – и все безрезультатно. А что ей еще остается делать? Сигруд следит за Торской. Та сидит в своей квартире. Питри, Нидайин и еще несколько сотрудников посольства проверяют компании, куда в этом году Уиклов вкладывал деньги. Работы у них невпроворот. Шара очень хотела бы сидеть с ними, такие вещи нужно отслеживать, но она имеет опыт обращения с Божественным – и потому должна заниматься тем, чем занимается сейчас.
Ах да, вот еще странность: после того как Уиклов уволок с собой госпожу Торскую, его в Мирграде не видели. На запрос о его местопребывании в конторе ответили: «Хозяин уехал в загородное имение под Жугостаном. По семейным делам».
Одним словом, люди исчезают, один за другим, а куда – поди пойми. Шара снова склоняется над своим чудо-мешком. Возможно, в переданном Воханнесом белом чемодане ответы на все вопросы лежат грудами, подобно алмазам в сказочной пещере. Но нет, открыть чемодан – значит навлечь на себя гнев Виньи. К этому Шара пока еще не готова. Во всяком случае, сначала она хочет разгадать загадку переулка.
Так, попробуем еще кое-что. Шара высыпает на мостовую маковые зернышки – мимо, они не ложатся в вытянутую фигуру, указывающую на прореху в реальности, какую обычно оставляют Божества. Шара пишет на пергаменте первые строки гимна Вуртье и проносит его из конца в конец переулка – если она наступит на освященную Вуртьей землю, гимн сам собой допишется до конца, свирепым размашистым почерком богини. Впрочем, то, что этот трюк не срабатывает, вполне ожидаемо: ни одно чудо Вуртьи, даже самое незамысловатое, не работало после Ночи Красных Песков.
Попробуем-как теперь вот это…
Как же вы исчезли, господа хорошие?..
А теперь вот это…
Как вам удалось провернуть такую штуку?..
И вот это…
Но как, как?!
Так. Последнее испытание: Шара запускает монетку вниз по переулку, та быстро катится по камням – если перед ней возникнет божественное препятствие, любого характера, монетка резко остановится и плашмя упадет на землю, словно бы магнитом притянутая к мостовой. Но нет, она катится и катится, а потом описывает полукруг и заваливается самым естественным образом.
Шара вздыхает, запускает руку в сумку и вынимает бутылку чаю. И прихлебывает горячий напиток. Вкус у него затхлый и перезаваренный – она слишком долго таскала его с собой, да и влажность тут повышенная.
Шара снова вздыхает, расчищает на земле пятачок и садится прямо на землю, прислонившись спиной к стене. И погружается в воспоминания – о последнем дне обучения, о последнем дне, проведенном на родной земле, последнем разе, когда пила по-настоящему хороший чай.
* * *
– Как ты это сделала? – спросила тетушка Винья. – Вот скажи мне. Как?
Юная Шара Комайд – обессиленная, оголодавшая и умирающая от жажды – недоуменно посмотрела на тетю и запихала в рот еще кусок. В столовой учебного корпуса было пусто, и потому ее чавканье отзывалось особо громким эхом.
– Ты упрямо держалась своей версии, хотя они и так и сяк тебя трепали и допрашивали, – сказала Винья. – И ты ни разу не сбилась, всегда отвечала одно и то же. Каждый раз, все шесть дней. Ты хоть знаешь, как часто такое случается? До тебя – раза два или три такое видели. За всю историю Министерства!
И она с видимым удовольствием оглядела девятнадцатилетнюю племянницу поверх узеньких очков.
– Большинство ломаются на третий день, потому что не могут уснуть. Ломаются из-за музыки – из-за звука этой басовой струны, монотонного и беспрерывного. Что-то такое в них щелкает – и все. Им задают вопрос, они дают неправильный ответ. Но ты отвечала так, словно вообще ничего не слышала.
– А ты? – пробубнила Шара с набитым картошкой ртом.
– Что я?
– Ты сломалась?
Винья расхохоталась:
– Дорогуша, это я придумала всю эту процедуру! И сама через нее, естественно, не проходила. Так что давай рассказывай. Как ты это сделала?
Шара хлюпнула чаем:
– Что сделала, тетушка?
– Ну как что? Как ты выдержала? Ты не сломалась после шести дней психологических пыток.
Шара застыла, глядя на пронзенную вилкой куриную грудку у себя в тарелке.
– Ты не хочешь рассказывать? – спросила Винья.
– Я… стесняюсь.
– Я твоя тетя, милая.
– Ты также мое непосредственное начальство.
– Ну будет тебе, – отмахнулась тетя. – Не сегодня. Сегодня – наш последний вечер перед долгой разлукой.
– Долгой разлукой?
– Ну не такой уж долгой, дорогая. Так что – как?
– Я думала… – Тут Шара сглотнула. – Думала о родителях.
Винья пожевала губами:
– Вот оно что.
– Я думала о том, что им пришлось вынести. Когда они умирали. Я читала о Чуме. Я знаю, что смерть от нее… мучительная.
Винья горестно покивала:
– Да. Это так. Я видела все своими глазами.
– И вот я думала о них и о том, что пришлось пережить Сайпуру под гнетом Континента… О рабстве, притеснениях, унижении. И вдруг мне стало так легко. Ну и подумаешь – эта музыка. Ну и что, что спать не дают, воды нет, еды нет и вопросы одни и те же задают снова и снова… С тем, что пришлось пережить родителям и сайпурцам в старину, это никак не сравнится. Вот и все.
Винья улыбнулась и сняла очки:
– Мне кажется, ты самый ярый патриот из всех, кого я знаю. Я так горжусь тобой, моя дорогая. Особенно потому, что… одним словом, ты… ты заставила нас поволноваться.
– Из-за чего?
– Как тебе объяснить, моя дорогая… Я всегда знала, что ты увлекаешься историей. В Фадури это было твоим коньком. В особенности – история Континента. И когда ты пришла к нам, мы дали тебе доступ к секретным, знаешь ли, материалам. Подобные вещи мы не разрешаем даже в Фадури преподавать… А ты – ты засела там, и как начала зубрить все это нафталиновое старье! Подобные увлечения в правительстве считают… нездоровыми.
– Но я же столько там узнала, в этом хранилище! – удивилась Шара. – Эти тексты так многое объясняют! В Фадури нам давали только обрывочные сведения. Столько лакун, а тут – тут все на полках стояло, изучай не хочу!
– Нас интересует не прошлое, – сказала Винья, – а настоящее. Но больше всего, Шара, я волновалась из-за другого. Скажу тебе честно, я переживала из-за того мальчишки, с которым ты сблизилась в академии. Я боялась, что он тебя… развратил.
Шара скривилась в кислой гримасе:
– Не говори мне о нем, – отрезала она. – Он для меня все равно что мертв. Он вероломный и никчемный. Прямо как этот проклятый Континент.
– О, я понимаю, – вздохнула Винья. – Тебе пришлось нелегко. После школы ты жаждала изменить мир к лучшему. Воплотить свои мечты об идеальном Сайпуре.
Винья грустно улыбнулась.
– И я знаю, что именно поэтому ты и затеяла то расследование. Я о Раджандре.
Шара удивленно вскинула голову:
– Тетя… Я… я не хочу говорить о…
– Не нужно бояться прошлого, милая. Его нужно принять таким, какое оно есть. Ты заподозрила, что Раджандра Адеш нечист на руку. Подумала, что он использует фонды партии… нецелевым образом. И ты была права. Он действительно нецелевым образом использовал деньги партии. Коррупционер чистой воды – вот кто он был. Это правда. И я думаю, что ты, когда вывела его на чистую воду, хотела произвести впечатление – на меня. На всех нас. Но ты также должна понять, что коррупция в высших эшелонах власти – это не коррупция. Это закон жизни. Да, неписаный. Но закон. Как в том случае. Ты поняла меня?
Шара опустила голову.
– Ты сломала карьеру человеку, которого все прочили в премьер-министры. Ты лишила правящую партию лидера. Из-за твоего расследования казначей партии едва не покончил жизнь самоубийством. Этот идиот даже толком покончить с собой не сумел – попытался повеситься у себя в кабинете, намотав веревку на водопроводную трубу. Рухнул на пол вместе с трубой, бедный придурок, чуть потолок не обвалил.
Винья горестно цокает языком.
– Дорогая, ты – Комайд, и это гарантирует нам защиту. Но лишь до определенной степени. Но то, что ты натворила… об этом еще долгие годы будут вспоминать, и не сказать чтобы с одобрением.
– Мне очень жаль, тетушка… – шепчет Шара.
– Я знаю. А теперь послушай. В мире правит бал коррупция, люди страдают от социального неравенства, – говорит Винья. – Тебя воспитали патриоткой, ты любишь Сайпур и считаешь, что сайпурские ценности следует прививать во всем мире, – но это, дорогая, не входит в твои задачи. Твоя работа в Министерстве заключается не в том, чтобы искоренить коррупцию и неравенство, а в том, чтобы использовать их во благо Сайпура. Это твои рабочие инструменты. Твоя задача – сделать так, чтобы прошлое не вернулось. Никогда. Чтобы мы никогда больше не жили в нищете и унижении. Коррупция и неравенство – очень полезные вещи. Если они нам выгодны, мы их поддержим. Это понятно?
Шара тогда вспомнила слова Воханнеса: «Мало того что циничная, так еще и скучная до зевоты картина мира…»
– Ты поняла меня? – снова спросила Винья.
– Поняла, – ответила Шара.
– Я знаю, ты любишь родину, – сказала Винья. – Я знаю, что ты любишь нашу страну, как любила родителей. Что ты хочешь почтить их память, а также память всех сайпурцев, отдавших жизнь за свободу нашей Родины. Но ты будешь служить Сайпуру не на виду, а в тени, и когда-нибудь Сайпур попросит тебя предать его ценности ради его безопасности.
– И тогда…
– Тогда что?
– Тогда, когда я все сделаю… смогу я вернуться домой?
Винья улыбнулась:
– Конечно! Конечно, сможешь! Уверена, ты всего на несколько месяцев уезжаешь! Очень скоро мы снова увидимся. А теперь поешь и отдохни. Твой корабль отходит утром. Ах, как же здорово: моя племянница – в одном строю со мной!
И как же она улыбалась, когда это говорила…
* * *
Утром, да. И было это почти шестнадцать лет тому назад…
За эти шестнадцать лет Шара выполнила столько заданий, проделала столько работы, что никакому оперативнику в мире – не то что на Континенте – с ней не сравниться. И хотя некогда Шара Комайд так и пылала патриотическим рвением, но постепенно бесконечные смерти и предательства вытравили из нее энтузиазм, и с тех пор страстное желание утвердить власть Сайпура постепенно сменилось желанием просто защитить его, а затем и оно ссохлось до тоски по родине – ей так хотелось снова побывать там, а потом уж и умирать можно… Впрочем, она, чем дальше, тем больше уверяется, что и этому желанию не суждено сбыться.
«Тренировки, идейная подготовка, рвение, вера… – размышляет она, потягивая чай в переулке. – И все это свелось к такой малости. Наверное, так себя чувствует человек, разуверившийся в своем боге…»
А кроме того, она начала задаваться вопросом: ее не пускают на родину – а почему? Из-за этого политического скандала с Национальной партией? Да полноте, о нем наверняка уже и думать забыли… Тогда почему ее держат в отдалении? Ах, если б до высылки из Сайпура у нее хватило ума обзавестись знакомствами в парламенте… (С другой стороны, ее опыт общения с Божественным чрезвычайно опасен, этого не отнимешь: она сейчас сама как ходячий Запретный Склад. Так что да, не зря родина ее отвергает…)
– Посол Тивани?
Она оборачивается. На углу стоит Питри, тут же припаркована машина. Шара, наверное, так сильно задумалась, что не заметила, как он подъехал.
– Питри? Что вы тут делаете? А как же финансовые отчеты Уиклова, почему вы не в посольстве?
– У меня вести от Сигруда, – говорит он. – Госпожа Торская покинула квартиру. Ее оттуда увели Уиклов и еще какой-то человек. Сигруд дал мне адрес. Только адрес.
Шарины штучки звонко цокают и брякают, валясь в мешок. Быстрее, быстрее! Она бежит в конец переулка, поднимает серебряную монетку, потом прыгает на заднее сиденье машины.
Они проезжают с четверть мили, прежде чем она понимает: монетка как-то потеряла в блеске. Она поднимает грошик к свету.
И удивленно ахает. А потом улыбается.
Монетка больше не серебряная – она трансмутировала. В свинец.
* * *
Шара и Питри едут по той части Мирграда, что наиболее пострадала от Мига: за окном проплывают причудливо обрезанные и перекореженные здания и неестественно сужающиеся улицы. Вот они проезжают мимо прачечной, та тянется, изгибается и к следующему перекрестку перерождается в банк. А вот хлипкие здания с непривычно огромными и кривыми входными дверями – такие явно не для людей… Наверняка они просто вдруг взяли и возникли в одночасье…
– Что-нибудь на Уиклова нашли? – спрашивает она.
– Есть немного, – кивает Питри. – Вы были правы насчет ткацких фабрик. Ему совершенно точно принадлежат аж три штуки в восточном Мирграде. А еще мы заметили: примерно в то же время, как Уиклов начал скупать ткацкие фабрики, он стал импортировать материалы, причем из Сайпура – с ним работает некая «Корпорация Видаши».
– Видаши, Видаши… – что-то такое знакомое… – Подожди… Они же очисткой руды занимаются?
– Ага, – подтверждает Питри. Машина закладывает широкий вираж – они поворачивают. – Похоже, Уиклов покупал у них крохотные партии стали. Каждый месяц, прям как часы. Причем странные цифры в накладных, каждый раз разные: то тысяча пятьсот фунтов, то тысяча девятьсот фунтов… Мы не очень по…
Шара вскидывается на сиденье:
– Это все из-за ограничений по весу.
– Что?
– Ограничения по весу – вот что! Министерство иностранных дел проверяет всех, кто приобретает большие партии товаров! Нефти, дерева, камня, металла… Мы хотим знать, кому продаем товар, особенно если они покупают много… А для стали проверке подлежат партии, превышающие…
– Две тысячи фунтов, – ахает Питри. – И так он ни разу не привлек внимания Министерства!
Тот мальчишка в тюремной камере на допросе бормотал в наркотическом бреду что-то про «металл», который они хотели получить от Воханнеса… И тогда это вдвойне странно: зачем пытаться похитить Вотрова, если сталь уже поступает к ним по совершенно законным каналам?
И тут до нее доходит: а что, если она их просто-напросто спугнула? Она же хотела разворошить гнездо шершней – и вот нате, пожалуйста… Им не хватило купленной стали. Панъюя убили, в город прибыл оперативник, и они занервничали и пошли ва-банк.
Она смотрит в окно, в голове лихорадочно бегут мысли: что же они строят, а? Зачем им так много стали?
И она все думает и думает, и тут над крышами возникает высоченная черная башня – десятиэтажная эбонитовая громадина рассекает серое ночное небо.
Сердце Шары сжимается.
Только не это. Только не туда. Неужели они потащили Торскую туда…
Она еще там не была. И даже странно, что оно еще существует, это проклятое место.
Надо же, кадж столько всего разрушил и стер с лица земли, а это… это осталось стоять.
* * *
Питри паркуется в переулке. Между древних створок ворочается тьма, из теней выныривает Сигруд и идет к ней через улицу.
– Только не говори мне, что они пошли туда, – стонет Шара, выбираясь из авто.
– Куда – туда? – удивляется Сигруд.
– В колокольню.
Сигруд насмешливо фыркает:
– А что тут такого?
Шара вздыхает и поправляет очки:
– Показывай.
В кварталах, пострадавших от Мига, по ночам царит непроницаемая тьма: никто не смог провести сюда газ – под землей там тоже не пойми что творится. Одна строительная компания предприняла храбрую попытку проложить трубу – и что же, они наткнулись на лист железа толщиной в три фута, шириной в сорок и длиной – как они прикинули – не меньше четверти мили. Он просто лежал, зарытый в суглинок под улицами. Никто не смог объяснить, как он туда попал и что там делает: в конце концов, все списали – как это всегда и бывало – на необъяснимые и непреднамеренные последствия Мига. И хотя с листом железа вполне можно было разобраться, компания расторгла контракт на проведение работ. Наверное, там прикинули, что еще можно откопать в братской могиле под улицами Мирграда, и решили, что лучше туда не соваться.
Читать бесплатно другие книги:
